Великая шайка дворняжек

Нужно удалить этот год. Чимин плохо получился.

Наверное, это потому, что в ночь Нового года он не успел сжечь эту чертову бумажку с желанием, а потом подавился пеплом. Поэтому сейчас он идет в банк, снять последние деньги, надеясь, что его еще не успели ограбить. А потом он пойдет проситься к Тэмину на ночь, потому что дома не ждут; потому что дома все еще живут его родители, но уже не родные люди. Чимин сильнее хмурит брови и ускоряет шаг, думая о том, что людям будет все равно, если вы будете идти по улице, рыдая или вытирая кровь с подбородка. Все пытаются притворяться хорошими, спрашивая «как дела?» и «все ли в порядке?», а когда Чимин говорит, что «нет, блять, был бы у меня сейчас нож, я бы всадил его сначала в твое горло, а потом — в свое», и все добродетели вмиг исчезают. Не то, чтобы Пак их специально отпугивает. Нет, он просто хочет попросить о помощи, но не знает, как. Он просто не знает, что может ему помочь. И всем отвечает: «Хочешь быть нужным — попробуй снять меня с петли». Чимин лишь надеется, что пока он молод, он со всем справится: со своей ориентацией, со своей учебой, со своим настоящим и будущим. Пока у него есть силы и лишние года, он может все. Вот только, Пак думает, что его время еще придет, а оно только и делает, что уходит. Это вроде как очевидно, только верить в это не очень хочется. Прямо сейчас его сверстники заводят отношения, ходят на пьянки и разбивают друг другу сердца по глупости, когда у Чимина одни проблемы. Жизнь — естественный отбор и в этой пищевой цепи Пака бы давно сожрали. С учебой дела обстоят неоднозначно: с одной стороны он рад, что больше не придется учить эту чертову медицину, которую в свое время хотели учить его родители, а с другой стороны — без поддержки родителей у него вообще никакого образования не будет. И останется он глупым идиотом. В этом мире ведь идиотов ненавидят, даже несмотря на то, что большинство гениев в своей молодости были полными идиотами. Ветер бьет в лицо и грудную клетку, а от понимания своей жизненной ситуации хочется завыть. Но делать больше нечего: придется жить, пока не умрешь. И он застегивает куртку, кутаясь поплотнее, а то вся душа нараспашку. Хотя и души-то Чимин у себя не находит. Он в общем себя не находит, и это напоминает гибель. Все происходит за секунду. Чимин только делает шаг внутрь здания, как в него врезается, видимо, грабитель. И Пак успевает обреченно вздохнуть, потому что сегодня он без ужина. Ему в голову приходит глупая мысль — отчитать грабителя, поругать его за то, кем тот является. Но разве он имеет право ругать человека за то, что он выживает по-своему? Чимин может поспорить, что через несколько месяцев он сам будет здесь, стоять перед банкиром и ждать, пока тот закончит складывать деньги в его последнюю чистую сумку. Только вот Пак не успевает и воздуха в легкие набрать, чтобы начать диалог, как в него врезаются во второй раз, больно опираясь локтями на торчащие ребра. А потом в него врезается чужой взгляд. Такой, что тело тут же замирает и появляется ощущение, будто ты полностью под его властью; будто владелец этих глаз знает о тебе все. И все стихает. Сейчас стоит сказать, что в жизни Дворняжек появился Чимин. Он, на самом-то деле, не станет каким-то важным шагом и не начнет новый путь, но он будет. Он просто будет и это уже хорошо. Ведь даже самая крошечная деталь может изменить ход событий. Даже один человек может повлиять на войну: принести победу. Ну, или погибель. Так вот: Слышится расслабленный вздох банкира и тихий звук уезжающей машины, а у Чимина в голове куча хлама и в желудке — куча пустоты. Банкир запускает руки в волосы и говорит что-то о том, что полиция будет с минуты на минуту и Паку нужно остаться, чтобы дать свои показания. И Чимин почему-то тут же решает сказать им, что ничего не знает и ничего не видел. Через десять минут приезжают полицейские. Они заходят в этот банк, как домой и здороваются с работником, как с женой, которую возненавидели за столькие года совместной жизни. Банкир тут же начинает лепетать о том, какой нынче беспредел творится на улицах; какая пошла молодежь и что нужно с ними сделать, чтобы такого больше не происходило. А полицейские лишь тяжело вздыхают и осматривают место происшествия, не обращая на него внимания. А потом они замечают Чимина. Полицейский, в два раза шире Пака, только смотрит на него, а Чимин уже прощается с жизнью, но того останавливает другой полицейский, до жути худой и до ужаса серьезный. Пак перед ним, как полевая мышка перед совой, в стену вжимается и думает о том, что смерть — относительное понятие; в ней нет ничего страшного, ведь она есть перерождение духа. Еще больше его пугает мысль, что его душа может вселиться в такого же жирного полицейского, как этот, который ненавидит свою работу и жену. — Пройдемте со мной, сэр, — басит полицейский, и Чимин идет за ним лишь потому, что его назвали «сэром». В машине пахнет потом и глазурью на пончиках. Чимина почему-то садят на заднее сидение, где обычно находятся арестованные, а сам полицейский — за руль. Они едут тихо и, честно сказать, скучно, даже по сравнению с жизнью Чимина в целом, эта поездка, как отдых с семьей, когда ты хочешь пойти в клуб, а тебя ведут в исторический музей, в котором вы были уже шесть раз. Паку всю недолгую жизнь казалось, что когда тебя забирает полиция, ты либо накурен, либо побит. И это должно быть определенно захватывающе. Это должно вызывать хоть какие-то эмоции. — Я ничего не видел, — от нечего делать говорит Чимин, — Я ничего не знаю. Полицейский весело хмыкает, но лицо его ни капли не меняется. — Это замечательно. А потом водителю звонят. Он говорит по телефону, еще больше хмурясь и постоянно перебивая. Он каждую секунду повторяет «нет», «нет, это опасно» и еще «нет», но более грубое, чем первое «нет». А потом он резко сбрасывает вызов и выворачивает руль до упора. Чимина тут же бросает с одного края сидения на другое. Он хватается за все, что видит и честно старается не говорить о купленных в переходе правах и о прогулах в автошколе. Чимин садился в полицейскую машину лишь затем, чтобы потом, в участке, попросить чего-нибудь поесть, а итоге он получает билет на «Formula 1» с эффектом полного погружения. И черт знает, что будет там, на финише. Чимин все еще надеется, что его хотя бы накормят. Но надежда на то, что его не убьют, тихо тает, потому что едут они не по главной улице, которая ведет к полицейскому участку, а между дворов, уходя все глубже и глубже. — Мистер полицейский, — немного нервничая, говорит Пак, — по-моему, отдел в другой стороне. — Правда? — Чимин ловит взгляд полицейского сквозь зеркало, — Ты так думаешь? И в глазах Чимина темнеет. Вот тебе и захватывающая поездочка.

***

Вот так Пак Чимин, который просто хотел поесть, оказывается в квартире на третьем этаже в окружении пяти парней. И да, это похоже на описание какого-то дешевого порно, но… блять, оправдаться нечем. — Иисус и мать его… Мария, — Тэхен почему-то слишком сильно волнуется, а Чимин, видимо, слишком хорошо притворяется, — ты убил его? А Пак и вправду выглядит мертвым. Как только ему закрыли глаза тогда в машине, он замер, как коза при виде волка. И всю дорогу он считал три раза по три раз триста, пока не понял, что дверь в машину открылась. Не успел он отползти или на крайняк завопить, как его подхватили на руки прямо с сидения и закинули на плечо. Ну как бы, и хрен ведь знает, что делать в таких ситуациях. То ли кричать, то ли по яйцам ему бить. Но Чимин ничего не делает, только лишь думает о том, что стоило все-таки смотреть те странные ролики в стиле "что делать, если вас пытаются украсть" или "что делать, если вы уже падаете с крыши". И видимо, именно потому, что он тогда их не посмотрел, прямо сейчас он лежит на чем-то мягком и пытается незаметно дышать. Повторюсь: хрен ведь знает, что делать в таких ситуациях. Напуганный мозг Чимина ничего лучше не придумал, чем просто притвориться мертвым и ждать с моря погоды. Но он ведь не на пляжу, да и какое здесь море: вместо прохладного бриза дым сигарет, а вместо чаек — крик какого-то парня про убийство. Слышится такое знакомое «нет» и еще один вопрос уже другим голосом: — Ты типа… вырубил его? — спрашивает Хосок. И снова «нет», но более грубое, чем первое «нет». — Я просто завязал ему глаза, придурок, — отвечает Чонгук, морща нос и делая лицо, будто Хосок сказал несусветную глупость, — ну и руки, чтобы легче нести было. Слышится звук удара и даже Пак понимает, что Чонгук поймал подзатыльник. — Я — твой старший брат, придурок, ты не можешь называть меня придурком. И на этом моменте Чимин точно решает, что лучшее, что он может сделать — это ничего не делать. Поэтому он старается расслабить лицо и выровнять дыхание, чтобы продолжить просмотр спектакля, на который он даже не купил билет. — Он в сознании, — поясняет Мистер Полицейский, — Он просто спит. Видимо, студент. Дайте ему выспаться. — Если и есть в мире справедливость, то это определенно «Мистер Полицейский». Чимин дал бы ему какую-нибудь награду, если бы у него были деньги хотя бы на еду. Тэхен, стоящий над Чимином и внимательно его разглядывающий, теперь отходит от кровати и садится на пол, обреченно спрашивая: — Так что нам с ним делать? Что, если он пойдет в полицию и приведет сюда ментов?! Чонгук бросает на Тэ злобный взгляд, которым он смотрит абсолютно на все вокруг. Он, как представитель хранителей порядка, ненавидит слова такие, как «менты», «мусора» и, конечно «легавые», но при этом слышит их каждый день. И, конечно, Хосок, который широко улыбается и разрешает Тэхену не извинятся за плохое словечко в сторону Мистера Полицейского. Он, как (второй после Намджуна) мозг команды, говорит: — Я где-то читал, что если убить человека в международных водах, то ни одно государство не сможет привлечь тебя к ответственности, потому что это — не их территория. И на этом моменте просыпается главный мозг команды, который обширно и многогранно объясняет, почему они не могут так сделать, говоря при этом только «нет», которое подхватывает Чонгук своим «нет», только более грубым, чем первое «нет». — Когда ты успеваешь все это узнавать? — Чимин готов поклясться, что Тэхен не говорит, а поет, — Ты вообще спишь?! — А может, в вулкан его? — не унимается Хос, — И волоска ведь не останется! Все, сидящие в этой комнате, кроме Чимина, который все еще притворяется мертвым, оборачиваются на Хосока, хмуря брови и явно ничего не понимая. Точнее, некоторые смотрят с вопросом, а некоторые — с легким страхом, а Хос все улыбается и кивает. Так проходит минута, две. Чимин начинает думать, что все ушли и оставили его одного неизвестно где, но тишину прерывает все еще удивленный голос Намджуна: — Нас заметят как только мы подойдем к вулкану с мертвым телом на руках. — Но ты все-таки обдумал этот вариант, — самодовольно улыбается Хос, усаживаясь поудобнее в старом кресле. На полу у ног Хосока сидит Тэхен, опираясь локтем о худощавое колено. Намджун сидит на соседнем кресле, возле которого стоит Чонгук, скрестив руки на груди и прожигая взглядом голову Чимина. Они все сидят по-разному, но лучше всех сидит Мин Юнги, потому что Мин Юнги лежит. В его власти целый диван, который он выиграл в карты в прошлом году, и теперь он рычит на всех, кто хочет посадить сюда свою задницу. Потому что этот диван только для задницы Мин Юнги. — Что, если от него будет какая-нибудь польза? — лепечет Тэхен. — От него будет польза, если мы продадим его на органы, — первое, что говорит Юнги за весь диалог, — Он выглядит здоровым. — У меня, кстати, есть несколько номерков… — подхватывает Хосок, снова притягивая к себе кучу взглядов. Юнги не злится, честное слово. Если бы он правда злился, все было бы намного хуже. Он просто немного недоволен. Ему не нравится не этот ребенок, лежащий на их кровати — единственной мебели, которую они купили в магазине, а не украли или выиграли. Ему не нравится тот факт, что этот ребенок испортил его планы. Это только самое начало их новой жизни, а все уже идет по тропе с кучей подъемов и впадин. Юнги не злиться, он просто не хочет остаться навсегда в одной из этих ям. — Ты же мне сегодня утром рассказывал про твой сон, — вдруг оживляется Хос, заглядывая сверху в лицо Тэхена. Тонкие пальцы Хосока вплетаются в волосы младшего, заставляя того поднять голову и все вспомнить. Только он собирается начать говорить, как Юнги перебивает его, закатывая глаза и недовольно бормоча: «Опять эта чушь». — Для тебя, наверное, и математика чушь, — Тэ вскакивает на ноги, становится в центре комнаты и, как оратор в секте или в группировке революционеров, начинает все объяснять, размахивая руками и идеями, — Снилось, что мы играли в догонялки: рыжий мальчик водил и догнал нас всех, а ты, Юнги, отказался играть. Хосок резко и размашисто кивает, обращаясь к Юнги: — Ты прямо сейчас от него уходишь. — Если так судить, — начал Намджун, растягивая слова, — он со всеми нами не хотел играть. — Да, но… — начал было говорить Тэ, как был прерван Мином: — Чушь! Юнги встает резко, отчего его коленные суставы хрустят. Он осматривает сперва комнату, после своих друзей и оставляет взгляд на мальчишке, чтобы сказать: — Думайте быстрее, что с ним делать, — Юнги достает зажигалку. Несколько раз показывается огонь, позволяя Мину расслабиться, — потому что он не спит. Он прямо в комнате закуривает сигарету и открывает дверь на балкон, позволяя весеннему ветру растрепать волосы. Он выдыхает дым медленно. — Этот ребенок все время не спал.

***

Юнги надеялся, что его друзья достаточно умные, но нет. Этот странный ребенок с грустными глазами и полными губами теперь не притворяется мертвым, а весело рассказывает о том, как плохо его сюда довезли. Еще и жалуется. — А вы, как я вижу, активно деградируете, — бурчит Мин, выкидывая бычок в пятилитровую бутылку. Еще несколько пачек сигарет и она заполнится доверху, и тогда они опять высыпят все это добро соседям на балкон, — Ах да, я забыл: чтобы было, куда деградировать, нужно развиваться. Если вы сразу тупые, это не считается. Чимин тут же замолкает, напуганный чужим низким голосом. Юнги смотрит точно в глаза, поэтому Пак свои опускает, натыкаясь на широкие плечи, крепкую грудь и шорты… Черт, эти ноги. А остальные глаза закатывают. — Твой сарказм и вечная раздражительность сделают из тебя злую собаку, — подмечает Намджун, — которая при рычании еще и смеется. — О, пёс, дай лапу, — дразнится Хос, на что Юнги молча клацает зубами, после чего скалится, напоминая не песика, а шакала, подхватившего бешенство. — Это наша злая и хитрая собака, — обращается Тэхен к Чимину, рукой указывая на старшего, — Кличка — Мин Юнги, но он на нее не всегда отзывается, а еще к лотку не приучен, он из вредности по углам ссыт. Юнги хоть и пытается выглядеть злым, в его глазах Чимин видит только смех. И страх заменяется чем-то до жути любопытным; таким, что пальцы покалывает в желании пробраться поглубже в человека. — Я — Пак Чимин, — чуть ли не шепчет он, когда глаза Юнги натыкаются на него, — И я… приучен к лотку. Никто не смеется. Юнги продолжает смотреть на него без каких-либо эмоций, прямо как Мистер Полицейский. Только вот от взгляда Юнги у Чимина колени дрожат и взгляд отводить не получается. — Тогда ты ошибся дверью, мальчик, — Мин, кажется, рычит, — Здесь приученных к лотку съедают заживо. — Ничего, — Намджун кладет руку на плечо Юнги, сжимая, — отучим. Все молчат. Все прячутся в этой каморке от правил. Все они сбежали, чтобы легко дышать в этой прокуренной квартире, потому что общество ненавидит таких, как они. Я бы сказала «потому что они не такие, как все» или «они другие», но это такое клише, что аж блевать тянет. Единственное, что я могу точно сказать — они ненавидят тот факт, что «они другие». Они даже свои Дни Рождения не празднуют, потому что думают, что лучше бы вообще не рождались. Нормальные люди ведь говорят, что им нельзя рисковать, потому что у них есть дом, в котором они забыли выключить свет, а у этих ребят есть только они сами и квартира, полная краденной мебели, в которой даже свет не горит. Этих ребят абсолютно ничего не держит, поэтому они могут делать все, что угодно. Особенно сейчас, когда у мира исчез дух авантюризма; когда люди перестали делать большие маленькие глупости, которые Тэхен называет «гениальностями» и математически доказывает правильность этого несуществующего слова. Они сильные, свободные. А если есть сильные, значит закономерно должны быть и слабые. И Чимин определенно второй вариант. Он, как квадрат, который ребенок пытается впихнуть в круглую форму. Он просто не вписывается сюда — в эту квартиру, в эту атмосферу, в это нарушенное мышление. Только ему не говорите, ведь и слепой обидится, если сказать ему, что он плохо видит. Но может, если повезет, планета сойдет с орбиты, солнце взорвется и квадрат наконец войдет в круг, пусть и порвет форму да и законы физики. — Мы опаздываем, — Юнги смотрит на свои часы, которые он, очевидно, тоже где-то украл, — Время обеда. Думаю, не стоит говорит, что идет второй час ночи и что Мин ненавидит распорядок дня так же сильно, как ненавидит людей, которые следуют распорядку дня.

***

Это то самое кафе, которое стоит на окраине окраин и тихо доживает свои деньки. Кажется, вдохнешь рядом с ним — развалится, точно как в сказке про глупых-глупых поросят. Деревянные буквы выстраиваются в немного кривое «earth», из которого неоном горит только «art». Остальные разбиты. Внутри атмосфера сериалов 90-тых, пахнет бензином и сыростью. Хосок тут же заказывает себе пельмени и отвратительный зеленый чай, а когда они уже садятся за стол, подливает в чашку немного спиртного из своей фляжки. Чонгук не садится за стол, он прощается со всеми, потому что у него есть работа, которая начинается через чертовых 4 часа. Намджун уже достал из воздуха какую-то книжонку по психологии и читает ее. Он хмурится и постоянно восклицает: «почему?!», а потом дочитывает до конца главы и тихо бубнит: «ах, вот почему». Тэхен заказывает что-то поострее и говорит, что «лицо Юнги похоже на пельмешку», заставляя Хосока скривится и отодвинуть от себя тарелку. А сам Юнги продолжает поражаться глупости своих друзей, потому что они взяли того ребенка с собой. Потому что этот ребенок по имени Чимин сидит сейчас рядом с Мином и смотрит на всех, глупо улыбаясь. Он ничего не заказывает, как и Юнги, и не смеет повернуть голову, потому что там — Юнги. — Ближайшую неделю нам нужно быть аккуратнее, — говорит Намджун, — Один лишний шаг и полиция начнет децимацию. — Децимацию? — спрашивает Чимин и ловит на себе задумчивый взгляд Юнги, который объясняет: — Казнь каждого десятого. Но, думаю, они сделают нам скидку до каждого второго. — Если мы будем скрываться, все станет очевидным, — встревает Тэхен, — Лучше провести несколько дней как обычно, а потом свалить отсюда. А потом они внезапно и одновременно встают. Намджун постоянно повторяет «быстрее-быстрее», и они ускоряют шаг. Лишь завернув за три улицы, они останавливаются, и Хосок достает из внутреннего кармана куртки бутылочку 0.5, а у Юнги за поясом штанов — 0.7. Тэхен широко улыбается, размахивая пачкой денег перед лицами старших, и самодовольно выдает: — Сначала я просто хотел обмануть официанта и доказать ему, что он просчитался, как я обычно это делаю, — он на секунду замолкает, пытаясь запихать все купюры в один карман, — но я понял, что меня подвели слишком близко к кассе и просто воспользовался шансом. Потом они какого-то черта оказываются в Музее Искусств в отделе композиторов. Большой вопрос, конечно, зачем в этой яме Музей Искусств, но раз он есть, почему бы его не посетить. Но проблема этого музея состоит не в том, что его не посещают, а в том, что его не посещают официально, по билетам, так сказать, а только так: тихо проходя мимо спящего охранника и взламывая замок. Чимин, честно, пытается следить за происходящим, но смех людей вокруг и дух свободы уносят его, и вот — он находит себя сидящим на старой скамейке у фортепиано. Они взломали замок общими усилиями и особой — морально-матерной — поддержкой со стороны Юнги. Сидят сейчас в углу комнаты, рядом с фортепиано, а вокруг висят портреты музыкантов, что осуждают за проникновение, но поощряют ночные занятия музыкой.

Все, что нужно: фонарик телефона и руки Мин Юнги, танцующие по клавишам. Чимин тоже знает это произведение, но чувствует себя недостаточно смелым, чтобы попроситься играть с Мин Юнги в четыре руки.

Люди ищут Искусство в музее, а оно на улице — ищет людей. Оно хмурым парнем ходит по переулкам города или прямо здесь, в сердце этой пятилетней девочки, что поет надоедливую песню из рекламы одежды. Искусство витает в воздухе. И сейчас в этой темной комнате музея находится его сосредоточение. Пианист и люди, боящиеся вздохнуть лишний раз, чтобы не пропустить ни звука. А потом Юнги сбивается. Чимин вздрагивает от неожиданности, а остальные и глазом не моргнули. В молчаливом ожидании они наблюдают за тем, как Мин в гневе бьет по клавишам, позволяя им закричать, матерится и тянется за краденной бутылкой. Он играет Моцарта и запивает его водкой, после чего передает бутылку по кругу. Достает зажигалку из кармана и пару раз зажигает ее, наблюдая за пламенем, после чего поднимает взгляд. Каждый делает по глотку: Тэхен хмурится, Намджун растягивает, а Хосок, как губка, впитывает, легко выдыхая, и отдает Чимину. И на коже вдруг чувствуются взгляды, а Пак смотрит на горлышко бутылки и тонет в ней. Не то, чтобы он никогда не пил. За его плечами есть пара пьянок, после которых его выносили чуть ли не ногами вперед. И если быть честным, в те дни он хотел быть похороненным прямо во дворе чьей-то дачи или на соседнем участке в кустарниках малины. Но малина — это полукустарник, поэтому он живет. Поэтому за эти несколько секунд он вспоминает всю свою короткую жизнь и собирается принять решение, которое либо воскресит его, либо добьет. Он сейчас либо кинется в эту бездну, либо вернется в свой угол, свернется калачиком и потонет в слезах. Чимин поднимает голову и неосознанно ищет взгляд Юнги. Чимин ищет его одобрения. Но у того никаких эмоций на лице. Он, наверное, специально это делает, чтобы усложнить Паку решение. Но Чимин уже все решил: он губами касается холодного горлышка бутылки и переворачивает ее, откидывая голову назад в двух огромных глотках. И если бы не фонарик, Чимин не заметил бы ухмылку Юнги, который глаза щурит, подкуривая сигарету. Юнги продолжает играть на том моменте, который сбил его. Все вновь внимательно слушают, а Чимин тратит все свои силы на то, чтобы избавится от пожара в глотке. Запить ведь они не украли. Его отвлекает только голос, что доносится от рации на поясе Хосока. — Полиция едет сюда, — шепчет Хос, и его голос неузнаваем, когда тих. — Они, видимо, запомнили, что в эти дни у нас минутка окультуривания, — подмечает Намджун. И они вновь замолкают. У них есть достоверная информация, что полиция знает, где они и уже едет сюда, но они и шагу не сделали, чтобы уйти. А все потому, что Юнги не окончил произведение. Они снова сидят в той уютной обстановке легкого вдохновения и подъема сил. Второе, скорее всего, от водки, но суть не в этом. Главное, что они наслаждаются этим моментом, а все остальное — так, мелочь. Чимин оборачивается на ребят, которые все еще внимательно слушают, хотя знают это произведение наизусть. Они продолжают передавать бутылку по кругу, наверное, заметив, что Паку этот эликсир тяжело дается. Но Чимин будит в себе силу воли и настойчивость, чтобы доказать, что он тоже свободен и молод, хоть выпивка и не имеет никакой связи со свободой. Он делает еще несколько глотков, кривя полные губы и закрывая глаза. Слышатся смешки, а после они заглушаются выбиванием главной двери. Полиция здесь. Хос тут же вскакивает, закрывая дверь в их комнату. Намджун открывает окна, а Тэ подбегает к Юнги, ставит руки ему на плечи и в самое ухо кричит: «Быстрее». И Юнги правда начинает играть быстрее. Но из-за скорости он сбивается, снова бьет по клавишам и начинает с того момента, где остановился. Это было дело принципа. Лишь Чимин продолжает сидеть на лавочке и не понимать, что происходит. Его ступор нарушает Нам, который подходит к нему и говорит, что нужно идти. Но Пак, не осознавая свои действий, оказывается стоя между ног Юнги и продолжая доигрывать его произведение. Черт знает, возможно, это руки Мина или спирт в его крови, но Чимин вдруг находит себя уже сидящим на коленях Юнги и доигрывающим его произведение. Успевает он сыграть только завершающие аккорды, как его тянут в сторону окна. Они поочередно спрыгивают в свежую траву, растущую в чьей-то клумбе и бегут. Глупые маленькие дети. Они бегут без цели и времени, но ведь это не важно. Важно лишь то, что они живы и молоды, и они могут бежать. А их смех такой громкий и звезды такие яркие, что глаза слепит.

Когда Вы в последний раз делали что-то впервые? Чимин — прямо сейчас.

Он чувствует чью-то руку в своей, оборачивается и видит широкую улыбку Тэхена. С другой стороны бежит Хосок, издавая звуки из какой-то игры. Намджун вообще бежит впереди всех, потому что первый прыгал из окна, а Юнги наоборот — в самом конце, запрокинув назад голову и смотря на звезды. Они такие свежие, живые, как цветы в разгар весны. И Чимину вдруг хочется дышать и немного петь. Эти ребята — как литр воды в Африке, такие нужные сейчас Чимину. Он только сейчас понял, насколько прекрасной может быть его жизнь. Насколько живым он может быть. — Возведи стену на нашем пути... — балуясь, кричит Юнги, на что остальные отзываются ни чуть не тише: — …и мы снесем ее. Чимин чувствует себя рядом с ними просто копией, не имеющей оригинала. Как засохшая грязь, которая зацепилась за шнурки новых ботинок и не отдирается; как пропавшее молоко, которое выбросить жалко, потому что из него еще блинов можно сделать, но Масленица ведь еще не скоро, так что оно покрывается плесенью и тихо доживает свои деньки в глубине холодильника. Пак бежит рядом с ними, понимая, что не будь его здесь, ничего бы не изменилось, но теплая рука, что сжимает его руку, кажется, уже не отпустит. А повернувшись, Чим вновь лицезреет широкую улыбку и глаза — эти глаза горят огнем. Намджун оборачивается проверить, все ли успели, и Пак вновь видит этот огонь, но уже в глазах у Нама. А Юнги не спускает глаз с неба, так что Чимину остается только догадываться. Это так же круто, как гребаное платное порно в HD качестве с интересным сюжетом и профессиональными кадрами, на которое Чимину никогда не хватало денег. Он бежит со всех ног, не чувствуя усталости. Лишь на губах — привкус полета и новой жизни. К тому же, солнце уже бросает лучи на широкие бока домов, давая знать, мол, да, мальчик, это новый рассвет, это новая жизнь. Вокруг лишь деревья, трава и ребята, вдохнувшие в Чимина немного свежести. О таких, как они, не говорят. Их выставляют плохими и садят в тюрьмы. С этим, кстати, не поспоришь: многие заслуживают этого. Но эти ребята… Быть дебоширами сложно, но для таких, как они, быть дебоширами — это единственный способ быть. Они прибегают на вокзал. На то место, где стоят сломанные и ненужные поезда. Чимин чувствует себя таким же, залезая на один из них. Они садятся лицом к востоку, чтобы увидеть новый день, чтобы быть готовыми ко всему. Пак залезает одним из первых после Юнги, и в этот момент Мин впервые посмотрел в глаза Чимину напрямую и так близко. Не ясно, что он там разглядел, но его лицо смягчилось. Юнги хорошо управлялся со словами, но сейчас ему нечего сказать, так что он хлопает ладошкой по коленке младшего в утешительном жесте. После чего сжимает, врезаясь ногтями в ткань джинсов. Лишь на секунду. На долю секунды, а после отпускает. Рядом усаживается Тэ, о чем-то спорящий с Хосоком, а за ними уже и Намджун. Кажется, спор идет о наушнике, который Тэхен сломал еще в банке. Чон продолжает упрекать младшего, а Тэ все оправдывает наплывом эмоций и первым в жизни ограблением банка. Ну. с кем не бывает? И они замолкают, чуть ли не одновременно запрокидывают назад головы, любуясь уходящими звездами. — Смотри, это… — начинает Тэхен и пихает Чимина локтем в бок, указывая на светлеющее небо, — … наш психиатр. Он, конечно же, не профессионал да и берет мало. — Что он берет? — спрашивает Чимин. — Когда-нибудь он возьмет наши души, — если бы только Тэ знал, насколько правдивыми будут его слова, он бы никогда в жизни их не произнес. Но пока он ничего не знает, все хорошо. Пока он просто вдыхает поглубже, готовясь говорить, и руками упирается в колени, чтобы силы не потерять от тех слов, которые нужно высказать: — Как жестоко, — говорит он, — что его вены налиты ледяной водой, а мои — кипятком, — Чимин внимательно следит за каждым движением Кима, который на полном серьезе обращается к небу. Пак не старается вдумываться и анализировать его слова, но перед глазами вдруг всплывают моменты, где Тэ так широко улыбается, а Чонгук вновь отводит глаза в сторону, — Я ведь все уравнения отношений между людьми просчитал. Формулы правильные, а ответ — нет. Не сходится. Никто не спешит его утешить или сказать такое до боли привычное «Мне жаль». После слов Тэ они вновь окунаются в тишину, позволяющую Киму расслабится и почувствовать себя услышанным. Чимин возвращает взгляд к небу, а оно светлеет. И, кажется, подмигивает, говоря, мол, я с вами, мальчики, Луна тоже далеко от меня. Мы справимся. — Возьми мое опустевшее сердце и преврати его в Искусство, — Хосок подхватывает и продолжает мотив исповеди. — Да, — добавляет Тэ, — из разбитого получается самое лучшее. — Жаль только, что пепел не горит, — подхватывает Намджун, прекрасно понимая, о чем идет речь. — А вот если облить его спиртом, — Хос достает из кармана фляжку и за раз выпивает весь тот коктейль, что намешан из того, что осталось после последней вечеринки, на которой он бывал. Намджун опускает взгляд уже на опустевшую фляжку и качает головой. Хос, что пересекся с Кимом глазами, только плечами пожимает и этим будто извиняется то ли перед старшим, то ли перед собой. А встретившись глазами с Чимином, он вообще в пол взглядом утыкается, как школьник, что опять не сделал домашнее задание. Опять. — О будущей встрече мы не условились — я знал, что это конец, — шепот Намджуна притупляется просыпающимся городом, — Теперь мне снится, как он уходит, но потом я вспоминаю, что его-то никогда и не было рядом. Он выхватывает у Хосока фляжку, зная, что тот оставил ему пару капель. Запрокидывает голову назад, языком пытаясь поймать те самые капли. — Ты даже ничего не скажешь, Юнги? — говорит он, — Где же твой фирменный? — Ты говорил, он был будто неоном для тебя помечен. Ты любишь его. Ты любишь его с той самой первой встречи. А теперь забудь. Ведь даже самые хорошие мальчики вырастают во взрослых и грубых. Ведь даже самые лучшие мальчики целуют без спроса чужие губы. Даже самые родные целуют чужие веки, И делаются тебе совсем чужим человеком. И они вновь молчат. Чимин обратил бы на это внимание, если бы не был так зациклен на том, что Мин Юнги пьет и ругается матом, как сапожник, но играет на фортепиано, как сын самой знатной барыни на этом балу, и пишет стихи, будто только что вернувшись с литературного вечера. Его губы темнее, чем у остальных. «Это, наверное, из-за слов, что он только что сказал», думает Пак. Он думает о чем угодно, лишь бы не думать о том, что все время, пока Юнги читал стих, Пак смотрел на его губы. Это все алкоголь, Чимин. — Эх, Намджун-Намджун, — продолжает Мин, почему-то отворачиваясь от Чимина, — Просишь меня читать мои стихи, а сам когда-то был нигилистом. Еще и на философском факультете. Юнги по-доброму смеется и эту волну подхватывает каждый. Даже Намджун, пытающийся втихую вытереть слезинку, что застряла на ресницах, плечами трясет в беззвучном смехе. А потом стряхивает с рук влагу печали, которая непременно выдала бы его слабость. — Твоя очередь, — говорит он, и Юнги кивает. Мин некоторое время думает, а после достает зажигалку, крутит ее в пальцах несколько секунд, чтобы в следующую минуту зажечь ее и начать говорить: — Посмотри, сколько проебал ты здесь дней и давай без драмы: раньше времени не умирай; не опаздывай и не робей; знаешь дорогу — обгоняй. И только закончив, он гасит огонь, оставляя зажигалку в руках. Чимин заставляет себя не пялится и открывать рот не слишком широко. Юнги достает из кармана пачку сигарет и обреченно вздыхает, понимая, что осталась последняя. Но он все же закуривает ее. — Твоя очередь, — Тэ пихает Чимина в бок, заставляя отвлечься от поиска подсказок Вселенной в сигаретном дыму. Что ж, Паку нечего терять. Пусть руки трясутся и голос дрожит, но он, подняв глаза к рассветным облакам, говорит: — Моя страна чудес горит синим пламенем, а у меня ни огнетушителя, ни песка, ни воды, — Чимин сам не замечает, как медленно, но верно повышается громкость его голоса, а в лице все больше эмоций и меньше страхов; и черт ведь знает, откуда все эти слова и как долго они в нем сидели, — Я многое в себе не выбирал и не могу это изменить. Кто сказал, что я должен чего-то добиться?! Я никому ничего не должен! Я все свои долги отдал! Кто сказал, что я обязан быть первым?! Все сразу не могут быть первыми! Это невозможно! Я могу быть хуевым, ясно?! Я имею на это полное право! Только закончив говорить, он понимает, что все время кричал. Он тяжело выдыхает, опираясь руками о крышу вагона и, кажется, о чье-то колено. Отдышавшись и подняв голову обратно к небу, он замечает, что рассвет такой же яркий, как пожар в его жизни. Чимин улыбается. Он так широко никогда в жизни не улыбался. И в эту секунду Чимин вдруг понял — это его шанс. Это — тот самый момент, когда ты совершенно случайно оказываешься в нужное время в нужном месте и сотни дорог сходятся воедино. — Могу я остаться с вами? — Конечно, — тут же отвечает Тэхен. — Конечно, — одновременно с Тэ говорит Юнги и добавляет, — Нет. И это было не просто «нет» и даже не «нет», но более грубое «нет». Это было «нет», эмоцию которого Чимин не смог определить, от чего стало еще интереснее.