Великая шайка дворняжек

Забирая свои жалкие пожитки с квартиры Тэмина, Чимин думал лишь о том, что все происходит слишком быстро. Так не бывает. Но ведь страх перед будущим — это нормально. Все боятся. Все не знают, что будет завтра. Да что уж там, неизвестно будем ли мы живы в следующую минуту. Вот и Чимин неспешно идет, пиная камни и отголоски своего прошлого, и вспоминает, кажется, их последний разговор: — Да, это станет очередной ошибкой, — сказал Тэмин уже в коридоре, ожидая пока Пак зашнурует ботинки, — Но ведь жизнь и есть череда ошибок, правильно? — Правильно, — от непонимания поддакивает Чимин. — Ты главное не делай одну и ту же ошибку дважды. Потому что это будет уже не ошибка, а выбор. Чимин никогда не слышал таких слов от своего друга и, кажется, уже никогда не услышит. Да, они могут позвонить друг другу, написать короткое СМС, узнать как дела и жива ли еще хозяйка квартиры, но Тэмин работает на двух работах и учится на предпоследнем курсе. Они вспоминали друг о друге только когда поздно вечером возвращались домой и желали друг другу спокойного сна. Но за все это время они стали самыми родными друг для друга, а теперь они теряют эту связь. Это оправдывается течением жизни: ты узнаешь новых людей, теряя старых; ты вдыхаешь свежий воздух, выдыхая предыдущий. Это и есть жизнь в прямом и переносном смысле. В квартире все спят. Чимин тихо заходит. Эти ребята никогда не закрывают входную дверь, потому что красть у них нечего. Все, что у них есть — и так краденное. В коридоре темно, зато, выходя в зал, жмуришься от яркого света, потому что окна у них с восточной стороны. Хосок тесниться на диване Юнги, а Намджун вытягивает ноги на кровати, обвитый конечностями Тэхена. Это было бы очень милой картиной и Чимин умилился бы, если бы храп Намджуна был чуть тише. Пак бросает свою полупустую сумку с вещами на пол возле кровати и сбегает дальше от шума. На кухне пахнет сигаретами и заварным кофе. От яркости утреннего солнца Чимин не сразу понимает, что не один на кухне. Юнги сидит на единственном стуле со спинкой и смотрит в окно. В лучах солнца его волосы кажутся прозрачными, синяки под его глазами почти светятся из-за синей футболки и лопнувших капилляров глаз, а пьет он самый крепкий и отвратительный кофе в мире, потому что считает, что заслуживает этого, и безотрывно смотрит на пустую улицу за окном. — Не спишь? — спрашивает Чимин. Он ожидает, что Юнги вздрогнет, испугавшись, или хотя бы повернется, но он лишь кладет ногу на ногу и делает тягу. — Утро на дворе, — говорит он чуть хриплым голосом, — Нормальные люди в такое время не спят. Тебе ли не знать, приученный к лотку. Чимин закатывает глаза, усаживаясь на табуретку с другой стороны стола. Он бросает взгляд на пустые полки и бутылки, запиханные в мусорные пакеты, что разбросаны по полу, а рядом с ними украденный напольный знак «Осторожно! Мокрые полы!», хотя полы здесь не мылись, кажется, со дня постройки этого здания. — Ты всегда будешь мне это припоминать? — смеется Пак. — Да. Чимин подтягивает колени ближе к себе и сцепляет пальцы собственных рук. Он только сейчас замечает, что окно настежь открыто. Или Юнги его только что открыл? Утренний ветер не щадит голой кожи, заставляя сделаться меньше, укутаться в собственные руки и думать, думать, думать. Что вообще творится в его жизни? Теперь, наверное, он будет слишком часто останавливаться на этой мысли и сотни раз прокручивать ее в голове, рассматривая каждую букву вблизи и спрашивать у нее: «Какого черта?». Какого черта он делает здесь? Какого черта он собирается делать дальше? И какого черта этот парень у окна не улыбается Чимину? — Просто скажи то, что хочешь сказать, — говорит Юнги после того, как, обернувшись, удивился, что Чимин все еще здесь. — Ты против того, что я здесь? Юнги хмыкает на вопрос Чимина. Он молча встает со своего стула и подходит к кухонной стойке, чтобы достать с полки банку, полную одноразовых пакетиков растворимого кофе. Одной рукой он берет еще горячий чайник, а второй подносит пакетик кофе ко рту, разрывая упаковку зубами. И все это заливает в чашку, из которой пил минуту назад. Чимин пытается не удивляться этому, но когда Юнги достает второй пакетик кофе, точно так же разрывает его и засыпает в кружку, глаза Пака немного расширяются. Это вторая кружка кофе за утро, если, конечно, не больше. Юнги кладет банку кофе обратно на полку, и Чимин замечает на той же полке еще одну банку — банку, полную одноразовых пакетиков сахара, как в самолетах или дешевых кафешках. — Я не против тебя, — отвечает Юнги через некоторое время, садясь на свое прежнее место, но теперь лицом к Чимину, — Ты нравишься ребятам и… отлично играешь. Мин локтями опирается о стол и в упор смотрит в глаза. Он, кажется, не моргает, опуская веки лишь в те моменты, когда делает большой глоток обжигающего и чертовски крепкого кофе. Чимин чувствует себя мишенью под тяжестью этого взгляда, но глаз не опускает, не зная правил, но играя по ним. И в голове крутится еще одна мысль, которая в сто раз навязчивее той, что бесконечно спрашивает о происходящем. Настолько навязчивая, что губы уже проговаривают ее, но голоса нет: «Ребятам я нравлюсь, а тебе, Юнги? Тебе я нравлюсь?». Вместо этого Чимин говорит: — Это единственное произведение, которое я знаю. Я учился хореографии некоторое время и для выпускного экзамена мне нужно было его выучить. — Танцор, значит, — бормочет Юнги, — Хосок тоже танцевал. Профессионально. Пока не начал пить и играть в карты. Чимин внутренне ликует от того, что у него получается вести беседу с Юнги, не зная, что Намджун перед тем, как лечь спать, около часа уговаривал Мина хотя бы поздороваться с Паком. Но пока Чимин об этом даже не подозревает, в нем растет смелость. — То стихотворение, которое ты читал этой ночью, твоего авторства? — Да, — с резким стуком Юнги ставит кружку на стол, давая понять, что эта тема ему не по душе. Но любопытство — это глухое и слепое существо, ведомое лишь пьянящим интересом. И даже если впереди обрыв, оно пойдет туда, мечтая узнать, что на другом берегу. — Оно о Намджуне? Чимин тоже ставит локти на стол, но руки его дрожат, поэтому он тут же опускает их на собственные колени. Он опускает глаза, замечая, что Юнги следит за его метаниями. — И о Джин-хене, — говорит Мин, — Джин-хен просто однажды… исчез, а Намджун позволил ему это сделать. — Они были…? — начал было Чимин, но был прерван старшим: — Сам у него спросишь. Если бы храп Намджуна был тише, Чимин услышал бы, как нога Юнги нервно стучит об пол. И если бы лучи солнца не светили Паку прямо в глаза, он бы заметил, как тяжело поднимается грудная клетка старшего и как быстро она опускается. Единственное, что он прекрасно видит — зажигалка, которую Юнги достал из кармана джинсов. Мин пару раз поджигает ее и тут же тушит, откидывая на стол. — А ты…? — снова начинает Чимин, но на этот раз, кажется, задевает что-то внутри Юнги. — Слушай сюда, щенок, — выкрикивает он, поднимаясь со стула и чуть ли не всем телом опираясь о стол на вытянутые руки, — здесь у всех раны на сердце и тебе их лучше не трогать. Чимин вздрагивает всем телом, подавляя крик, что уже разрывает глотку. Стол шатается и ножками скрипит о кафель на полу, а кружка кофе, что смирно стояла все это время, теперь кружится, разливая содержимое на светлую древесину стола. Юнги, точно питбуль сорвавшийся с короткого поводка, в глаза смотрит и зубами клацает. Кажется, еще секунда и прольется кровь, но за басом Мина слышатся лишь шаги в соседней комнате. — Тебе в моей грудной клетке делать нечего, — выкрикивает Юнги в тот момент, как на кухню заходит Намджун, очевидно, разбуженный голосом Мина, — Пока ты не появился все шло, как по маслу, и ладно, я был не против да и ребята… но теперь ты, блять, лезешь… Ким без единой эмоции подходит к столу, опуская руки на плечи Юнги. Намджун, явно привыкший к таким моментам, улыбается уголками губ, чтобы не волновать Чимина еще сильнее. А Юнги будто плавится под широкими руками Кима, оседая обратно на свой стул со спинкой. Мин смотрит исключительно в стол некоторое время, после чего вновь достает зажигалку, чтобы сфокусировать свой взгляд на огне. Чимин видел, что докучает Юнги, но продолжал его расспрашивать, потому что тот чертовски интересен. Так же, как для ребенка интересен шкаф, полный старого барахла. И если вы попросите Юнги описать себя, он именно так и скажет: шкаф, полный старого барахла. Пак с первой встречи заметил, что в этом шкафу прячется монстр, что пугает таких, как Чимин, по ночам, но он не может остановить себя, потому что первого впечатления не хватает. Потому что истина всегда глубже. Разве не любопытно заглянуть в самые сокровенные изгибы человеческого сердца? Разве не любопытно проникнуть в чужую жизнь и увидеть ее без прикрас во всей непристойной наготе? Ведь какой бы огромной ни была видимая сторона айсберга, под водой — льда в два раза больше. — Где они? — спрашивает Намджун, от чего Юнги тут же оживляется и начинает рыться в собственных карманах. Ким поднимает глаза на Чимина и еще раз ему улыбается, пытаясь этим показать, что все хорошо, даже если это не так. А Мин в этот момент достает из кармана пластинку таблеток. На чуть дрожащие руки падает две штуки и Юнги тут же закидывает их себе в рот, запивая остывшим кофе. В эту секунду на кухне появляется заспанный Хосок, наверное, тоже идущий на крик. — Только быстро, — говорит он тому, кто идет сзади него, — Я в душ хочу. — Да-да, хорошо, — плетется за ним Тэхен, — это очень важно. Хосок останавливается посередине кухни, чтобы кивком поздороваться со всеми. Он трет глаза руками, пытаясь проснуться, но даже несмотря на сонливость, он замечает разлитый кофе и притихшего Юнги, что все еще продолжает смотреть в стол и тяжело дышать. Мин, конечно, часто сидит на кухне, утопая в мыслях, но чтобы он разлил кофе — да никогда. Хос поднимает взгляд на Намджуна и тот кивает ему, мол, да, это то, о чем ты думаешь. Чимин удивляется тому, как они могут общаться одними глазами и по одному взгляду друг на друга понять, что случилось и чем можно помочь. Укол зависти бьет прямо по нервам, потому что у Чимина никогда не было таких людей. У него был только он сам. — Так что там у тебя? — Хос поворачивается к Тэхену, все еще потирая лицо. А Тэ замер, смотря на Юнги, и на лице его было что-то похожее на жалость. Но нет, это было понимание и принятие. — А… — отзывается Тэхен и уводит взгляд от Мина, — представь, что ты ромб и… Хосок молча разворачивается в направлении ванной и исчезает за дверями кухни. Тэхен, точно Хатико, смотрит вслед, и если бы Хос сказал, что вернется, Ким так бы и стоял в ожидании ответа на этот очень важный вопрос. Намджун тихо посмеивается и даже Чимин, все еще поглядывающий на Юнги, слабо улыбается уголками губ, когда Тэхён смотрит в стену с выражением лица ребенка, у которого отобрали старую, потрепанную, но любимую игрушку. Все делают вид, что ничего не произошло. — Давай я представлю, — говорит Намджун, все еще улыбаясь, — я объемный ромб или нет? Глаза Тэхена сужаются, когда он окунается в раздумья, а пальцы на руках собираются в кулаки, будто он силой будет выбивать ответы. Так проходит буквально две секунды, после чего он разворачивается и чуть ли не бегом отправляется в комнату, говоря что-то о том, что «еще два варианта есть. если ромб объемный, это в два раза больше значений, а плоский просто…». А дальше его голос превращается в непонятное бормотание и вовсе исчезает за поворотом. И там, в комнате весь пол завален тетрадями и книгами, но есть одна проблема — единственная ручка в доме почти закончилась. — Тэхен находится где-то на грани между гениальностью и идиотизмом, — говорит Намджун, разворачиваясь к полкам и доставая ту же банку кофе. Он заваривает только один пакетик и добавляет сахар. — А я нахожусь на грани между продажей человека в рабство, — бормочет Юнги, — и убийством. Мин бросает быстрый взгляд на Чимина, и Пак уже было начал бояться, но в этом взгляде не было ни угрозы, ни обиды. Грубая шутка. Намджун тоже смотрит на Чимина, тут же понимая причину этой вспышки гнева. В той книге, которую Нам читал в кафе, было пару слов об этом. В разделе «супружеские ссоры». — Да ладно тебе, Юнги, — говорит Ким, возомнив себя психологом, — Дети не могут сразу пойти. Им нужно падать. Чимин обрадовался, что Намджун здесь, чтобы защитить его. С одной стороны Юнги не станет убивать его прямо в их квартире, а с другой — Мин не контролирует себя в приступе гнева, а на столе, в шаге от него, лежат ножи. Черт, под влиянием гнева и ложкой можно человеку брюхо вспороть. Но ведь ненависти, как таковой, у Юнги нет к Чимину, правильно? Он же сам сказал, что не против Пака. Просто у этого парня странный способ общения. У него на лбу написано «бойся его как дьявола», а в глазах смех. И черт знает, как его понимать. И если бы общительность и доброжелательность были религией, Юнги был бы принципиальным атеистом. — Намджун, пойди глянь на расчеты, — голова Тэхена выглядывает из-за поворота, — мне нужно, чтобы ты еще попредставлял. Намджун кидает странный взгляд на Чимина, будто пытается этим что-то сказать, но Пак не понимает. У него же нет той связи, как у этих ребят. Будь здесь Хосок или Тэхен, они бы все сразу поняли и смогли бы помочь. Даже Мистер Полицейский прочитал бы скрытый смысл этого взгляда. Ким, наверное, хотел намекнуть на разговоры с Юнги. Может, он просил поменьше нервировать его или, может, наоборот — втираться ему в доверие. В общем, черт знает, что имел ввиду Намджун. Единственное известно, что Ким уходит за Тэхеном, вновь оставляя Чимина наедине с Юнги. Когда Пак отрывается от своих раздумий, то замечает, что Мин вытирает со стола разлитый кофе. Так медленно и вяло, что хочется отобрать эту старую желтую тряпку и самому все вымыть. Но Чимин сидит напуганным ребенком на табуретке и молча наблюдает за тем, как Юнги заметает следы своих нервов. Молчание между ними давит на уши, а звуки мокрой тряпки заставляют скривить лицо в отвращении. Паку хочется что-то сказать. Спросить. Узнать о каком-то пустяке: погода, вкус кофе, какие сигареты Юнги курит. Но хвастаться куском мяса перед львом — глупая идея. И сейчас, когда Чимин один раз напоролся на эти грабли, он готовит лоб для второго раунда, потому что Чимин — это синоним к упертости. Или глупости? — Куда вы собираетесь потратить украденные деньги? — спрашивает он и тут же слышит в ответ удар тряпки о раковину. Юнги слишком сильно кинул ее. — На новую жизнь, — все же отвечает Мин, а Чимин не понимает значения этих слов. То есть, само по себе значение понятно, а вот смысл, который вкладывает в свои слова Юнги, непонятен. Чимин всматривается в лицо Мина, надеясь, что сможет прочитать там что-нибудь, но нет. Ничего. Поэтому Пак находит себе собственный смысл. У него ведь тоже началась новая жизнь. Возможно, он ненадолго задержится с этими ребятами, а может, и надолго. Но вот, что точно — он больше не будет жить, как прежде. — Что будет нового? — все же спрашивает Пак, следя за тем, как Юнги лезет под стол, чтобы проверить ножки стола. За столько лет он, наверное, многое сломал и столько же починил, если не больше. — Я же сказал, — Юнги поднимает взгляд на Чимина впервые, после срыва, — жизнь.

С ним сложно.

Если смотреть на Мина сверху вниз, то можно увидеть обиженного мальчика пяти-шести лет, но вот он поднимается обратно на ноги и теперь Чимин чувствует себя ребенком перед злым дядей, который предлагает пойти к нему домой, посмотреть на котят. Этот дядя возвышается над Паком на две головы и пристально смотрит. И самое страшное — молчит. Чимин был готов к крику или удару, но не к молчанию. Медлительность и частичное безучастие — все это можно списать на действия слишком сильного успокоительного. Настолько сильного, что его тяжело отличить от наркотика. — Где? — спрашивает Чимин, сам не зная, о чем. — В Сеуле.

Ту-дум

Так обычно пишут в мангах, но сейчас сердце Чимина пропускает удар не от признания в любви, а от вернувшегося страха перед будущим. Такое чувство, будто Пак готовился к экзамену по истории, а перед днем «Х» ему сказали, что будет физика. И теперь хоть татуировки бей со шпорами или в трусы пихай кучу мелких бумажек, на которых ручка потекла, и теперь ничего непонятно. Он только нашел людей, которые помогли бы ему полюбить жизнь, а теперь они уезжают, вновь оставляя Чимина одного. Он и раньше догадывался, что долго его счастье не продлится, но чтобы так скоро… — Если ты не собираешься идти до конца, — медленно проговаривает Юнги, — то зачем ты вообще идешь? Он падает на свой стул с громким стуком костей о дерево, тут же ставит локти на стол и поднимает на Чимина глаза. Юнги стал вялым и будто пьяным, но даже сейчас Пак может увидеть, что все еще раздражает его. — Страшно?! — спрашивает он, — Пожалуйте, вот Вам Бог, вот Вам порог — идите отсюда. Мин Юнги — один из самых необычных и скрытных людей, которых когда-либо встречал Чимин. Единственное, что известно — с ним сложно, но пока таблетки действуют можно попытаться. — Я бы хотел быть смелым, — по-детски робко говорит Чимин, будто они в приключенческом аниме, — Ничего не бояться. Как вы. Юнги смеется. Расслаблено, легко и немного сонно смеется. А в следующую секунду хмурится, сильнее упирается на локти и чуть ли не ложится на стол, чтобы сказать Чимину: — Когда ты ничего не боишься, это не смелость, это — глупость, — Мин откидывается на спинку стула и складывает руки на коленях, — Смелость — это когда тебе до жути страшно, но ты продолжаешь движение. Когда Чимин еще не поссорился со своими родителями, его отец любил брать с собой на рыбалку маленького мальчика с большими пухлыми губами и пытливыми глазами, чтобы рассказывать ему такие простые истины жизни, которые точно пригодились бы ему сейчас, если бы тогда тот не отвлекался на червяков в банке. И сейчас Юнги, точно наставник из какого-то старого фильма про боевые искусства, читает речь, чтобы поднять дух своего ученика. Но зачем? Зачем мотивировать его, если Юнги только что выгонял его? Чимин опускает глаза, погружаясь в мысли. С одной стороны у него образование, дом и родители, а с другой — кучка ребят, незнающих, что будет завтра, зато знающих, что сейчас они могут все. Но знания это еще не практика. Сейчас они могут улыбаться, а в следующую секунду их сердца остановятся. А если вернутся домой — туда, где его не принимают таким, какой он есть — лучше не станет. Он снова окажется в клетке не своей жизни. Юнги, внимательно следивший за раздумьями Чимина, закатывает глаза: — Просто скажи то, что хочешь сказать. Дежавю. Чимина будто головой в воду окунают, как тогда в школьном туалете. Он ничего не слышит и не видит. Только чувствует чужую руку на затылке и свои собственные — на холодном кафеле. Но в следующую секунду он сильно упирается руками и выныривает, откидывая челку и все сомнения назад, чтобы спросить: — Могу я поехать с вами? Юнги снова вяло смеется: — У тебя есть деньги? — спрашивает он, — Или, может, машина, на которой ты туда доберешься? Это точно какое-то испытание или издевательство. Чимин уже устал от этого диалога, скорее даже от сложности понимания этого диалога. Или, может, он устал от своего собеседника, что сейчас Чеширским котом ухмыляется и, кажется, еще секунда до его исчезновения. — Но вы же обокрали банк, — парирует Чимин, — а я между прочим, как свидетель, ни слова не сказал. — Даже если бы ты что-то и рассказал, ничего бы не изменилось, — Юнги продолжает ухмыляться, а Чимину хочется ударить его по лицу. — Тебе жалко что ли?! — тянет Пак и тут же оборачивается на шум сзади. Там у Хосока опять заклинила защелка в ванной. Вот звучит удар о дверь, еще один, но сильнее. Наконец, Хос матерится и просто бьет с ноги, победно выходя из душа. Его волосы все еще мокрые, а бедра обмотаны полотенцем. Он, словно щенок, головой трясет, оставляя следы от капель на выцветших обоях. Чимин улыбнулся бы этому, если бы его взгляд не был приклеен к торсу Хосока. И будь они сейчас в мультике, у него бы слюнка потекла и глаза-сердечки начали бы пульсацию. Чертовы гормоны. — Не жадничай, Юнги, — от нечего делать бормочет Хос, заставляя Чимина вздрогнуть и, застыдившись, отвести взгляд, — с младшенькими надо делиться, на то ты и хен. Чимин, честно, пытался состроить злое выражение лица, но поднять взгляд он боялся. Он ведь только недавно осознал себя. К тому же, если он сейчас будет слишком долго засматриваться, то мало ли, как они отреагируют. Пак вздрагивает, когда на его макушку ложится широкая рука и ерошит ему волосы. — Чего задумался? — спрашивает Хос, легко дергая за волосы. Отчего-то Пак тут же переводит взгляд на Юнги, ожидая, что тот вновь попросит сказать то, что так хочется. Но тот молчит и бровь приподнимает, наверное, намекая, что знает, чего ожидает Чимин и нарочно этого не делает. Пак не успевает ответить на вопрос Хосока. Он, конечно, не стал бы говорить правду. Выдумал бы что-нибудь о делах, о вещи, которую забыл или кошке, которая умерла пять лет назад. Но его перебивает звук глухого удара, с которым кухонная дверь бьется о стену. — Какое счастье, что дверь не стеклянная, — бормочет себе в кружку Юнги. Хосок поддакивает, а Намджун на адресованный ему намек хмыкает и отмалчивается. Погладив ударившуюся дверь, будто ушибленное место, Ким проходит к все еще открытому окну, отодвигает засохший кактус и садится на подоконник. Зацепившись стопами за края подоконника, он переваливается через оконную раму, чтобы половиной тела оказаться на улице. — Уже 8 утра! Вставай, город! — кричит он, — Иди на завтрак! В ответ слышится мат с нижних этажей, а сверху говорят о том, чтобы скинуть камень с окна. Дворник, что каждое утро метет в это время во дворе, здоровается с Намджуном и продолжает свою работу. А потом, когда вроде бы наступила тишина, слышится: — Иду-иду. — О, — тут же отзывается Хосок, — Это же Чонгук. Хос тоже подходит к окну, но не чтобы высунутся, а наоборот — чтобы за шиворот футболки затянуть Намджуна обратно в комнату. Когда Ким отходит, Хосок занимает его место, но при этом стоя на ногах и просто опираясь локтями о подоконник. Он отворачивается от окна и осматривает комнату, улыбаясь и приговаривая: — Что бы ему такое на голову скинуть? Но Чонгук уже не слышит этого, заходя в подъезд. Хосок тепло улыбается, уходя в коридор, чтобы открыть младшему брату дверь, несмотря на то, что он все еще не одет. В этот момент Намджун ставит засохший кактус на место, пытаясь вспомнить, как они его назвали, чтобы написать имя на надгробье. В голове пусто, поэтому он уже раздумывает над новым именем, но вместо этого ему в голову приходит другая идея: — А что у нас на завтрак? И только сейчас Чимин понимает, что не ел уже очень долго. — Залезь в холодильник, — бормочет ему в ответ Юнги. Холодильник открывается не с первого раза. Только ударив разок по двери, Намджун наконец может видеть пустоту, которой полон холодильник. Ким тут же бьет по дверце, в гневе и голоде закрывая ее. Теперь Чимин понимает, почему дверца не открывалась. — Соседка, — голос Хосока идет впереди него, — Наша прекрасная соседка передала нам немного счастья. Первой в комнату заходит кастрюля, которую несет Чон, а следом за ней идут братья. Из-под крышки просачивается пар и запах: божественный запах только что приготовленного риса с овощами. — Ты опять флиртовал с ней? — спрашивает Тэхен, появившись, кажется, из воздуха. А Намджун ничего не спрашивает. Он молча достает с полок тарелки и кладет их на стол, чтобы Юнги, отставивший свою чашку кофе в сторону, принялся их раскладывать. — Ну надо же как-то добывать еду, — Хосок ставит кастрюлю в центр стола; туда, куда Тэ уже подложил доску для нарезки, чтобы не обжечь стол, а Чонгук, крикнув всем «Привет» и получив взамен всеобщее угуканье, достает с полок одноразовые палочки для еды, которые они вымыли и высушили после предыдущего использования. — Она — мать-одиночка и у нее трое детей, — говорит Юнги, — Оставь им немного. А Чимин в это время молча сидит и наблюдает за слаженной работой. Эти ребята — один организм. Каждый из них является отдельной личностью, но как бы иронично это не звучало, по отдельности они — ничто. Они сейчас смеются, говорят о чем-то отвлеченном, готовясь к завтраку и, черт, в этом ведь нет ничего необычного, но Пак не может перестать восхищаться. — И тебе, — бормочет Юнги, ставя перед Чимином тарелку. И, блять, в этом тоже не должно быть ничего необычного, но Чимин поднимает глаза и ловит секундную полуулыбку Мина. Это была чертова вспышка, после которой они оба сели как ни в чем не бывало и принялись за завтрак. Все выглядят довольными: они живы, у них есть еда и компания друг друга. Все тихо улыбаются. Все, кроме Чонгука. Он, конечно, тоже натягивает на губы улыбку, но так неумело и плохоскрываемо, что все всё сразу понимают. — Работа? — спрашивает Хосок. Как бы сильно люди, а в особенности подростки, не ненавидели полицию, стоит сказать, что их работа благородна и чертовски трудна. Он из тех полицейских, которые прикрывают грабителей банка, потому что они его друзья и терзают себя из-за того, что очередной насильник скрылся с места преступления. За столом молчат, пока Чонгук пытается справится с бурей злости и бессилия. И будь это простая злость, стол уже был бы перевернут, а люди вокруг пытались бы удержать его от дальнейших разрушений, но так, как в этом коктейле замешано бессилие, Чон просто сидит, уткнувшись взглядом в свою тарелку. Полную тарелку, которая останется таковой, когда все остальные доедят и выйдут из-за стола. Все продолжают молчать, когда Хосок двигает свой стул ближе к Чонгуку и тянется для объятий. Но касается он не спины или шеи; он кладет руки на рукава кофты Чонгука: в район от локтевого сустава до кисти и мягко водит вверх и вниз. Чимин не понимает, зачем он это делает, пока Чонгук не дергается, тут же отнимая свою руку от рук брата. Там раны. — Что тебе сегодня снилось, Тэхен? — вдруг спрашивает Юнги, не отвлекаясь от своей тарелки. Тэ удивленно поднимает взгляд, ведь Мин никогда раньше не спрашивал этого. А Чимин даже на секунду перестает жевать рис, вспоминая, как Юнги называл сны Кима полной чушью. — Мы листали старые альбомы с фотографиями, вспоминали истории из прошлого и смеялись, — рассказывает Тэхен, — Думаю, я просто скучаю по тем теплым временам. Чимин быстрым взглядом проходится по всем, замечая теплые улыбки и задумчивые глаза в каждом. В каждом из них есть маленькая комета воспоминаний, что находит на них спонтанно и тепло, точно пуховое одеяло. Чимин вдруг понимает, что тоже улыбается. Он вспоминает детство, своих друзей, первую любовь. Родителей. — Отличный сон, — Юнги кладет тарелку в раковину, задвигает стул и, уже находясь в проеме дверей, говорит, — пойду и я посмотрю какой-нибудь. — Сладких, — улыбается Намджун, роняя палочки. Он тихо матерится, пытаясь залезть под стол. — Раз уж мы уезжаем, — говорит Хосок, все еще держа руку на предплечье Чонгука, — Мы должны попрощаться. — И куда мы пойдем? — голос Тэ заглушается кряхтением и матом Намджуна, когда он тоже пытается поднять эти чертовы палочки. — Пойдем туда, — торжественно произносит Хос, будто играет сейчас в театре главную роль в пьесе, — где умеют ценить философскую мысль. — Ремонт мгновений? — спрашивает Чонгук, запутывая и так ничего не понимающего Чимина. Хосок широко улыбается, медленно кивая. Пак смотрит на остальных, замечая, что те тоже улыбаются. Но не так, как минуту назад, когда они вспоминали о прошлом, а более… предвкушающе. — Я вас умоляю, — говорит Намджун, наконец, достав эти чертовы палочки, — никакие они не философы. Это просто кучка придурков.