Великая шайка дворняжек

— Это здесь отдел эстетики и искусства? — кричит Хос, когда они заходят внутрь. — Ага, — сквозь громкую музыку слышится ответ, — и уличного шика. Это серый гараж, на дверце которого огромными синими буквами написано: «Ремонт часов. Минут. Мгновений.», а чуть ниже, прямо под надписью черным маркером нарисован мужской детородный орган. Мусорник, стоящий у входа, пуст, зато вокруг него кучки окурков и банок из-под пива. Хосок подходит к железной двери, чтобы постучать, но стоит ему занести руку, как дверь открывается и становится понятно, что их ждали. Чимин заходит последним, поэтому он может лицезреть, как остальные бьют по внутренней стороне стены, где находится вмятина в виде чьей-то ладони. Это, наверное, какая-то традиция, потому что эта вмятина стала настолько глубокой, что скоро превратится в сквозную дыру. Снаружи это место выглядело, как обычный гараж, а внутри — все еще гараж, но стены его расписаны ровным текстом на латыни. Белым по черному. Даже на полу можно разглядеть почти стершиеся буквы. Свет здесь представляет собой пару ламп, которые какого-то черта лежат на полу и светят снизу, так что конца стен совсем не видно. Зато видно неоновые точки, которыми украшен потолок, точно августовское небо за минуту до рассвета. — Какие люди! — восклицает какой-то блондин со шрамом на подбородке. — Донг Сун! — тут же отзывается Юнги, кривляя его восклицание, — Не радуйся так, я все еще помню о твоих долгах! Они с минуту с вызовом смотрят друг другу в глаза, точно ковбои на Диком Западе, которые пришли перестреляться за потерянную корову, но в следующую секунду они опускают стволы и обнимаются, сильно ударяя друг друга по спине. Еще несколько людей подходят, чтобы поздороваться в тот момент, когда Намджун с улыбкой спрашивает: — Когда вы уже сдохните? — Да, — добавляет Тэ, — вы уже несколько месяцев беспрерывно веселитесь. Донг Сун смеется: — Вечеринка никогда не закончится, закончишься ты. Еще несколько человек подходят, чтобы поздороваться, и их возгласы и хлопки руками кажутся слишком громкими из-за того, что гараж почти пуст. Ни мебели, ни еще какого хлама. Только лампы да банки пива на полу. И пахнет здесь то ли сыростью, то ли трупом. Но никто, кажется, этого не замечает. — А это что за прелесть? — вдруг спрашивает Донг Сун. И с десяток глаз устремились на Чимина. Он свои сразу широко раскрыл и пару шагов назад сделал от удивления, чего, очевидно, не стоило делать, ведь хищники именно по таким действиям определяю слабых и пускают их на корм. Да еще и взгляд этого Донг Суна пожирает изнутри со всеми потрохами, забирая силы на ответ или хотя бы побег. Чувство такое, будто Чимин — ассистентка фокусника, которая стоит у стены с яблоком на голове, ожидая когда на нее полетят ножи. Благо, сзади стоит Хосок, который кладет свои теплые руки на плечи Пака и улыбается: — Это наш Чимин-и. Он стал невольным соучастником преступления и какого-то черта попросил остаться.

«Наш?»

— Так он будет седьмым в вашей «шайке дворняжек»? — какой-то парень задает этот вопрос, делая этот саркастичный жест пальцами аля кавычки.

***

И именно здесь, мой дорогой читатель, стоит разъяснить кое-что: «дворняжками» они были названы еще тогда, когда Намджун верил в перерождение душ, а Тэхен считался пока что просто странным соседом. Они тогда еще и вправду снимали квартиру. Ну то есть, за деньги, а не за спасение чужой жизни. Да и вообще это было давно и неправда. Так вот вся эта неправда заключается в одном очень глупом случае. Тогда они сильно поссорились с хозяином квартиры. И когда я говорю «они», вы должны догадаться, что это Юнги поругался, потому что злость есть злость, а что такое самоконтроль Мин не знал. Так вот с того дня они откровенно испытывали нервы хозяина, но исправно платили. Так что он терпел. Пока не… Это была идея Тэхена, ясно? Это Тэхен захотел взять щеночка в квартиру, где нельзя с животными. И этот щеночек был счастлив: у него была своя кроватка (на самом деле, он спал везде, кроме нее); ему покупали специальный корм, даже если ребятам не хватало на кусок хлеба и даже Юнги, сидя ночами на кухне, гладил его маленькую, но несомненно умную голову. И это увидел хозяин квартиры: — В договоре было написано, что вы не можете заводить домашних животных, — сказал он, — к тому же, это дворняжка. Повторюсь, Юнги в то время не отличался шибким самоконтролем. В нем тут же пробудилась лава, прожигающая все изнутри. Для Мина была непостижимой идея того, что кого-то можно оскорбить, назвав его тем, кем он на самом деле является. Обидится ли слон, если я назову его слоном? А если использовать тот же способ на людях? Что плохого в том, чтобы быть тем, кто ты есть? Будь ты беден, немногословен и замкнут — без разницы, ведь ты — это ты. Все просто. Это настолько просто и очевидно, что Юнги даже никогда не размышлял на эту тему. Он просто знал. И тогда он ляпнул: — А ты будто породистый. В той квартире их больше никогда не было.

***

Так вот: — Так он будет седьмым в вашей «шайке дворняжек»? — Ты считать не умеешь?! — рычит на того парня Намджун, точно зная, о чем говорит этот парень, — Нас пятеро. — Так ведь Джин… Юнги дает парню подзатыльник, вызывая у Хосока невольный смешок. Тот парень сразу руку за голову заводит, почесывая ушибленное место и как-то обиженно смотрит на Мина, как на старшего брата, перед которым провинился. Юнги на секунду ухмыляется, но, словив опечаленный взгляд Намджуна, тут же гаркает: — Хватит болтать, — и, развернувшись, уходит. Все тут же поворачиваются в его сторону и, точно стая коров, идут за пастухом. И Чимина, что вкопанный стоял на месте, толкает вперед Хос, на ухо говоря: «Ты не один». В груди Пака что-то вскипает, готовое вырваться в любую секунду, но из-за того, что он поставлен на медленный огонь, этого не происходит. Он идет за этими людьми, которые даже не представились, оправдываясь тем, что Чимин все равно не запомнит. А Чимин запомнил бы. Даже если бы никогда больше и не увидел их. Он бы запомнил их лица и, особенно, затылки, что сейчас медленно приближаются, когда Пак догоняет их. Они подходят к одной из стен гаража, и Юнги открывает потайную дверь в полу. У Чимина чувство, будто он вернулся в детство и впервые смотрит «Хроники Нарнии», но потом он вспоминает, кто он и где он, а главное — с кем он. И вдруг ощущение, будто он не наблюдает со стороны, а находится непосредственно в. Да еще и не в детском фэнтези, а в манге «Убить сталкера»: до боли знакомая картинка всплывает в его голове, когда, спускаясь по ступенькам, он натыкается на руку Донг Суна, что любезно предложил помочь. Но Чимин отводит взгляд и наглядно игнорирует это действие. Тэхен смеется. Когда ступеньки закончились и перед ним открылся темный коридор, Чимин поднял голову вверх. На месте, где должна была быть дверь, ожидаемо, ничего нет, но над этим местом прямо на бетоне надпись: «В целях личностного просветления прыгать и ударяться здесь». А чуть ниже и вправду красное пятно, подтеки и на полу капли крови. Пак надеется, что это краска. — Встать, сволочи! — кричит Юнги сквозь музыку, — Встать! Резкий свет бьет в глаза, а запах пота и выпивки выгоняет всю еду из желудка. Что-то капает Чимину на голову, а когда он открывает глаза, видит, как пробки от шампанского отбиваются от потолка и густая пена льется на пол. Люди что-то кричат, кого-то поздравляют или кому-то угрожают, а Пака тянут за руку вглубь этого безобразия. Ребята со всеми здороваются, не сбивая скорости. Они широко улыбаются, тоже постоянно что-то выкрикивая. Даже часто хмурый Чонгук отчего-то лыбится, как ребенок в аквапарке. Эти ребята, кажется, всю жизнь здесь провели, со всеми перезнакомились и поругались. Их уже, наверное, и похоронили в этих серых обоях, что сейчас отстают от стен. Здесь света больше, чем наверху и, кажется, еще ниже — в аду — должно быть нестерпимо ярко. Здесь комнаты огромные и доверху заполненные людьми. Люди вроде как все пьяные и веселые, но чувство такое, будто бабушки в автобусе и то добрее, чем все здесь вместе взятые. — Где моя кастрюля?! — ухмыляется Хосок, когда они подходят к жалкому подобию барной стойки. Парень, стоящий с другой стороны, пожимает Чону руку. После чего начинает рыскать по всем полкам, постоянно исчезая из поля видимости. И все, кто находятся в ближайших пяти метрах, закатывают глаза, выдыхая тихое: «О, нет». — Те, кто говорят, что нет ничего лучше для успокоения нервов, чем чашечка ромашкового чаю, — вальяжно молвит Хосок, — просто не пробовали мой коктейль. — Везет им, — бросает Чонгук. — Эй, в самое сердце, — Хос принимает из рук бармена ту самую кастрюлю. Она красная в белый горошек. У нее одна ручка оторвана и дно протерто, будто ее об асфальт терли. Но самое важное в это кастрюле — надпись черным маркером: «Имущество Чон Хосока», а еще ниже — уже синим маркером — «Использовать только с Чон Хосоком», и, конечно, еще ниже — тонким зеленым цветом — «Если использовать без Чон Хосока, то ОБЯЗАТЕЛЬНО ОСТАВИТЬ ХОТЬ КАПЕЛЬКУ ЧОН ХОСОКУ». — Ладно, я пошел, — бросает Хос и теряется в толпе. Если приглядеться, то можно увидеть, как мелькает красно-белое пятно между телами, и в это пятно с помощью кое-чьих конкретных рук вливается алкоголь. Вот, Хосок делает шаг и видит банку пива без присмотра, и вот, содержимое банки уже в кастрюле. Вот, он делает еще шаг и видит бутылку, кажется, водки, и вот, внутри кастрюли повышается градус. И так будет, пока кастрюля не заполнится. Чимину вдруг захотелось ромашкового чаю. Пак садится на стулья возле «барной стойки», попутно замечая, что на обвивке этих самых стульев изображен открытый рот с высунутым языком. Он тут же отворачивается от людей, ощущая, как краснеют щеки. Глаза опускает, упирая взгляд в темную древесину и уже обдумывает вариант провести так все оставшееся время, как вдруг: — Я уезжаю в Сеул, — где-то в стороне говорит Юнги и все замолкают, оборачивая голову в его сторону. — Когда обратно? — спрашивает Донг Сун. — Никогда, — улыбается Юнги. И такое приятное чувство окутывает его в этот момент. Чувство свободы и могущества. Вы только посмотрите: Мин выпячивает грудь вперед и подбородок задирает, будто весь этот чертов мир в его руках. — Да я убью тебя, если ты правда это сделаешь, — улыбается Донг, шутливо угрожая и ударяя Юнги в плече. — Встань в очередь, — ухмыляясь, рычит Юн, — охотников на мою голову слишком много. Толпа медленно поднимает шум. Люди начинают бить по мебели в одном ритме, понижая голос до баса. Те, у кого в руках выпивка, прямо стаканами и кружками бьют по столам, разливая и пачкая мебель. Даже Хос использует кастрюлю для того, чтобы повысить громкость этого оркестра. Но он разливает слишком много адской смеси, поэтому к нему подбегает Чонгук, чтобы они в две руки начали бить кастрюлей об стол. Чимин смотрит на это и думает лишь о том, что это они еще не выпили. Хотя за Хосока сложно сказать. — Это уже точно? — спрашивает кто-то из толпы, когда шум спадает, — Ты сделаешь это? — Точно, — отвечает Юнги, переводя взгляд на свою «банду», — Мы сделаем это. — Вдохновение, — говорит Донг Сун так, чтобы услышал это только Юнги, — это когда ты считаешь, что можешь сделать что угодно, а мания — когда ты это знаешь. Их взгляды пересекаются и Мин кивает. Они кучу раз спасали друг друга еще задолго до того, как Хос взломал школьное радио. Они вместе благодарили бога за Дарвина и всегда, всегда дрались до конца, еще не зная, кто такой Ким Намджун. Они покупали первые пачки сигарет на двоих в магазине, в который тоже ходил Тэхен, и поджигали спички на ветру, заранее зная, что из этого ничего не выйдет. Они не говорили об этом и редко виделись, но они точно знали, что есть друг у друга. Возможно, будь у них чуть больше смелости, это могла быть не просто дружба. А теперь эта цепь из двух колец порвется. Они оба знали, что это рано или поздно случится, но все равно вышло неожиданно. Теперь Юнги заплатит огромную цену — он потеряет все, что имеет, чтобы узнать, получит он еще больше или ничего. — Мы съедем через два-три дня. Чимин поворачивает голову и видит, как Намджун говорит это какому-то парню. А тот кивает и отвечает: «Конечно, только маякните мне, как будете готовы». Ким отвечает улыбкой, а Чимин вдруг задумывается: они точно говорят о квартире. Во всей этой суматохе Пак наконец успел подумать о том, откуда у этих ребят квартира. Им иногда на еду не хватает, они воруют книги и чертову мебель, но живут в двухкомнатной. — Мы живем в квартире этого парня, — слышит Чимин голос над ухом, — потому что он должен нам свою жизнь. Это Тэхен. Он сидит на соседнем стуле, на котором рот открыт меньше, зато язык раздвоенный, точно змеиный. В его руке стакан с каким-то оранжевым коктейлем. Маленький зонтик, который должен украшать стакан, упал внутрь и теперь плавает в жидкости, но Тэ не обращает на это внимания. — Он был бы мертв, если бы мы не встали на его сторону, — продолжает он, заметив явное удивление Чимина. Кажется, он говорит о драке или что-то в этом духе. В любом случае, речь идет о жизни и смерти. И вдруг эти дурацкие рты на стульях кажутся такими глупыми и бессмысленными по сравнению с этим. И становится ясно, почему все веселятся здесь, как в последний раз. — Ради всего спиртного, — визжит Хосок, — наливай в стаканы, я рюмки не признаю. Он сидит на спинке дивана, возвышаясь над теми, кто сидит нормально. В его руке та самая кастрюля, но уже пустая. А рядом сидит Чонгук, что пытается налить что-то в нее, но постоянно проливает: то ли от того, что Хосок дергается, то ли от того, что у самого уже руки трясутся. Внизу сидит парень, к которому Хос обращается, он отставляет рюмку и вправду наливает водку в стакан. Тот чуть не падает в момент, когда Чон хватает его и одним махом выливает его содержимое себе в глотку, после чего держит его над своим языком, ловя капли и остаточное безумие. — После пятидесяти жизнь только начинается, — выкрикивает Хос, пытаясь налить себе на этот раз сто грамм. Хосок из тех людей, которые никогда не сдаются. Он из тех людей, которые позорятся до конца. Большинство голов в этой комнате обращены в его сторону, все улыбаются, некоторые открыто смеются, а Чон наслаждается этим. Он резко двигает руками, постоянно, якобы случайно, задевая Чонгука. Они здесь около часа, а Хосок уже пьян, как грешная душа на балу у Сатаны. Или он уже стал Сатаной в эту злополучную ночь? — Ты опять первым нажрался, Хос, — выкрикивает кто-то из толпы, — Давай помедленнее. — Я хочу быть счастливым, — Чон ставит кастрюлю на стол и сам же туда становится, — Я видел счастливых людей и трезвых среди них не было. Люди выключают музыку и собираются вокруг этого стола, и создается впечатление, будто это не впервые происходит. Будто Хосок выступает со своими речами два раза в неделю по расписанию. Но из него сейчас выйдет не лучший оратор, потому что язык заплетается и ноги постоянно норовят подогнуться и свалить хозяина со стола, чтобы наконец закончить все это. А Хос слишком упрямо стоит на своем и своих двоих, начиная выступление: — Думаешь, есть разница между «пить» и «пить культурно»? — чуть ли не по слогам проговаривает он, надеясь, что так его мысль легче и быстрее дойдет до чужих умов, — Очнись, парень, тебя поимели. Люди уничтожают сами себя, страдая, распивая спиртные коктейли, рыдая и смакуя вина. Когда мы — дворовые собаки — бухаем то, что найдем в подворотне. И глянь, посмотри, только посмотри на нас: мы мертвы только внутри. Он тычет пальцем в свою грудь, надавливая до синяков, потому что там уже не болит. Там уже ничего не осталось. — Видите ли, — говорит он, — мне ничего не нужно. Я ничего не хочу: не жить, не общаться с людьми, не тем более любить их. Потому что рожденные пить, любить не могут, — он говорит это на удивление четко и трезво, заставляя людей слушать, — Оглянись, все идет по пизде. Тебе кажется, что это момент твоей юности. Да-а, лучшие дни твоей жизни. Как там? «Души прекрасные порывы». Так вот, души — это глагол. Он смеется, заметив, что многие нахмурили брови, обдумывая его слова. Не каждый же день встретишь человека, который из стихов о любви делает предсмертные записки. — Вам ведь тоже иногда кажется, что вы по воде идете, да? — он крутится вокруг своей оси, пытаясь заглянуть в глаза каждому, но на деле лишь ломает стол, — Вот только это вам в кроссовки нассали, а вы понапридумывали себе всякого. Хосок смеется. — Ваши грехи — единственное, что в вас есть интересного, унылые тупые ублюдки. И если ваш жизненный путь не вызывает у вас улыбки, значит вы просто не поняли шутки… Бля, да я поэт. Юнги, запиши это. Хосок все еще улыбается, когда стол с глухим звуком ломается. Он все еще улыбается, когда Чонгук подает ему руку и забирает пустую кастрюлю. Хос все еще пытается держать на лице улыбку, когда Чонгук подхватывает его под руку, а Намджун, идя с другой стороны, говорит что-то спокойным, тихим голосом. Это был тот самый смех, который должен был удержать слезы. И он справился со своей задачей. Потому что читать молитву с лезвием во рту не так-то просто, но Хосок сделал это. — Думаю, Хосок так стремится к общественному вниманию, потому что его родителям было плевать на него, — Тэхен явно уже достаточно выпил, и когда он протрезвеет, он пожалеет о каждой сказанной букве. Чимин поворачивается к нему и видит, как в его глазах расцветает печаль. А потом Пак переводит взгляд на Хосока и видит, что этот парень и есть печаль. Он — та самая непереводимая русская тоска. Его рождение было первым из его разочарований, а теперь он плывет по течению. Ему ведь ничего не нужно, он так и сказал. Но он забыл упомянуть, что это не жизнь. Ведь и мертвая рыба может плыть по течению. И Хосок это знает. Он, честно, пытался. Он уговаривал Госпожу Удачу побыть на его стороне. Хотя бы разочек. А Она всегда стояла к нему боком, наверное, чтобы в конце концов уйти. — Чонгуку все, а Хосоку — все, что не захотел Чонгук. — Моим тоже не важно, чего я хочу, — поддерживает Чимин, — Они думают, что мне хватает воздуха и еды для счастья. Тэхен тяжело вздыхает. — Ты не понимаешь… — тянет он, — он однажды пьяный рассказал, как они всей семьей играли в парке в прятки. Его, видимо, вообще не искали. Он провел 5 часов в парке, пока сторож не начал собираться домой. Кажется, Хосок все еще потерян. Он все еще ждет, что его вот-вот найдут, но время идет. Парк давно закрыт. Да и зачем ему кто-то другой? Он сам себя найти не может. Он сам себе чужой, куда ему еще другого человека? — Он то ли неожиданный ребенок, то ли от другого отца. Может, это было изнасилование, и семья запретила его матери делать аборт? — Тэхен делает огромный глоток, — В любом случае, лучше не знать. Что ж, это было неожиданно. Это же Чон Хосок. Это же тот веселый мальчик, который придумывает гениальные идеи, которые, к слову, не срабатывают. Это же тот улыбчивый парень, который делает комплименты соседке и иногда сидит с ее детьми, чтобы та принесла им немного еды. Это ведь тот хороший друг, который кладет руки на твои плечи, чтобы ослабить на них давление, и говорит, что ты не один. Да, это тот самый потерянный ребенок, которого сейчас уводят на улицу, чтобы скрыть от людей слезы и блевоту. — А с твоими что? — Тэхен, кажется, пытается разрядить обстановку, пока ему готовят еще один коктейль. Чимин не успевает начать говорить, как и ему в руки суют стакан с зеленым содержимым. Это мохито. Чимин ненавидит мохито. — Они выгнали меня из дома, потому что… — он чуть ли не залпом выпивает все содержимое стакана вместе с цитрусами и мятой, — … потому что я гей. Тэхен молчит и это пугает Чимина. Каждый день находясь в обществе людей, ты не можешь знать, какие у них взгляды на жизнь и на тебя. Ты не можешь знать, о чем они думают и что они сделают в следующую секунду. Поэтому в обществе не принято показывать настоящего себя. По этикету не положено говорить о боли в груди и запястьях. Аппетит сбивает. — Ты сохранишь мой секрет? — спрашивает Чимин, пока Тэхен ничего не успел сделать. — Это секрет? — спрашивает тот. — Да. Тэхен смотрит прямо в глаза: — Не такой уж это и секрет, раз ты его мне рассказал. И к тому же… почему я должен хранить твой секрет, если ты сам не смог его сохранить? — Я доверяю тебе. Глупо. Как глупо, Чимини. Как долго ты знаешь этого человека? Что ты, черт возьми, вообще знаешь о нем? Люди живут друг с другом годами, десятилетиями, а потом узнают, что у них в подвале лежат тела людей и животных. А потом думай и гадай, когда и как твоя вторая половинка смогла сделать это и главное — скрыть все от тебя. Люди себе доверять не могут, потому что их мозг обманывает их каждый день, а ты взял и ляпнул такие слова какому-то пьяному парню, который до этого еще и банк ограбил. — Почему ты доверяешь мне? — вполне логичный вопрос. — Мне кажется, что ты влюблен в Чонгука. Олень перед фарами. Теленок, который понял, что его откармливают на убой, и прямо сейчас его ведут в сарай, где уже готов топор и пень. Тэхен, точно ребенок, которого при разводе родителей заставили выбирать, с кем остаться жить, а про кого забыть. Он голову слишком резко поворачивает и внимательно смотрит в ожидании следующий слов. К тому же теперь, если Тэхен расскажет кому-нибудь, Чимин сможет открыть и его секрет, и они оба выйдут из этой игры проигравшими. Чимин, может быть, и поддается чувствам, но голова на плечах у него есть. И глаза. У него есть глаза и любопытство, поэтому он видит все. — Это так заметно? Чимин просто кивает, попутно осознавая, что кажется, здесь люди принимают тебя таким, какой ты есть. Кажется, всем просто плевать. — Это сейчас Чонгуки такой грубый и злой, — говорит Тэхен, наблюдая за тем, как Чонгук заходит в комнату, вытирая пот со лба и тихо матерясь себе под нос, — Я помню его еще ребенком. Он постоянно морщил нос и широко улыбался, выставляя большие передние зубы на показ. Мы называли его крольчонком, — Ким расплывается в улыбке, но опускает глаза, — Еще он никогда не рассчитывал свою силу и постоянно оставлял мне синяки. И всегда, он всегда слезно извинялся передо мной. Он был самым светлым мальчиком в мире, пока не возненавидел себя. Дьявол работает хорошо, но Чонгук должен работать лучше. Так собственно, только Чонгук и считает. Он всю жизнь пытается оправдать ожидания людей вокруг, а главное — родителей. Он изнурял себя тренировками, чтобы показать папе мышцы, он ночами не гасил настольную лампу, читая книгу за книгой, учебник за учебником, чтобы показать маме свои знания. Чтобы они улыбнулись и сказали: «Молодец, сын, мы гордимся тобой», но они лишь кивали и давали еще стопку заданий. И тогда он говорил себе: «Я дышу, а значит, я в порядке» и продолжал. Он, кажется, из тех людей, которые понимают, что сейчас врежутся и поэтому добавляют газу. Наверное, именно для таких аварий и был создан Хосок. Он всю жизнь был и будет ангелом-хранителем для Чонгука. Пусть даже его крылья распались на поломанные перья, а нимф над головой всегда был галлюцинацией, Хос будет присматривать за своим братишкой. Точно как и родители пытались дать Чонгуку все, Хос отдавал то, что мог. И главное — просил взамен только дыхание и улыбку. — Я подписываюсь под каждым словом, которое только что произнес Хосок, — выкрикивает Юнги, — я лишь дополню его суждения о жизни тем, что у нас еще есть шанс: мы, конечно, обречены, но мы еще можем хорошо откушать и красиво выйти из-за стола. Он продолжает дело Хосока. Он тоже взобрался на ближайшую возвышенность — диван — и теперь говорит то, что думает. Он не так уж и пьян, от чего его слова ранят сильнее. — Нам уже никогда не быть первыми в космосе. Мы теперь по сравнению с Гагариным просто галактический мусор. Многое мы уже не сделаем первыми и за последний кусок мы тоже, скорее всего, не ухватимся, — с каждым словом он повышает громкость голоса, потому что люди вокруг начинают наводить шум, — Нам теперь только и делать, что грозно тявкать в порыве снять ошейник. Это, конечно, невозможно, пока мы просто не сделаем это. Юнги хватает из рук какого-то парня стакан с выпивкой и даже, не узнав, что это, поднимает вверх для тоста: — Теперь даже Армия Семи Наций не сможет остановить меня. Он уже было сделал глоток в окружении возгласов и стука бокалов, как до его ушей долетает: — А Бога не боишься? — Если бы Он существовал, давно бы стоял на коленях перед моей ширинкой, — Юнги выпивает все до последней капли, после чего разбивает стакан об пол и прыгает в толпу. Шум. Куча мыслей. Чимин моргает. Он надеется, что он просто придумал тот факт, что Юнги смотрит на него в этот момент. — Юнги — дебошир, вор, алкоголик, хам, нищеброд, а в худшие дни — поэт. Голос Тэхена над ухом напоминает фоновый монолог в фильме, когда на экране нет говорящего, но он есть. Есть он, его мысли и то, о чем он говорит. Да, Юнги есть. Чимин не мог его так хорошо придумать. Его фантазия не смогла бы сотворить того человека, который сейчас переворачивает несколько бутылок над головой и заливает их содержимое себе в рот. — Он — существо странное, — продолжает Тэхен, — он всезнайка и невежда одновременно. Его руки в крови, а голова овеяна небесным сиянием. Юнги запрокидывает голову назад и смеется, хлопает какого-то парня по плечу, а потом отдает ему одну из своих бутылок. Они чекаются и вновь запрокидывают головы, но уже не для смеха. — Его терзают заботы, а мысли губят его, но он говорит, что ему похуй. Чимин улыбается, видя улыбку Юнги, но в глаза боится заглядывать. Мало ли какие бездны там. — Его душа пылкая и страстная, а с другой стороны — лед, — Тэхен явно разговорчивее Юнги, но он не менее поэтичен, — Он — что-то среднее между вечниками и людьми высшего общества. — Вечники? — спрашивает Чимин. — Пожизненно заключенные. Чимин поворачивается лицом к Тэхену, который уже занят зонтиком в своем бокале. Ким крутит его, перебирает деревянный каркас и бумагу, позволяя зонтику вновь раскрыться. Они такие разные. Не только Чимин и Тэхен. Все находящиеся в этой комнате. Люди здесь кричат о жизни и смерти, если живы или мертвы. Если у них есть, что сказать, они это говорят, потому что знают, что завтра может не наступить. Они, как никто другой, знают, что такое момент и как его поймать. А потом, конечно, отпустить. Страх — инструмент управления в нашем мире. Все пользуются чужим страхом: начиная с вашего начальника, заканчивая религией. Наша планета лидер по высококачественному страху. И, конечно, эти ребята тоже чертовски напуганы. Честно сказать, они наложат в штаны с минуты на минуту. Но они учатся жить с ним. Если колени начинают дрожать, они веревками их вместе связывают или гвоздями — к стене. Если кричать хочется, они делают песни из этих воплей или боевой клич, если потребуется. А если трусы полными становятся, они этим дерьмом хуй на стене рисуют в качестве так называемого протеста. И есть ведь что-то прекрасное в их бессмысленном и глупом вызове обществу. — Ты так просто рассказываешь мне о жизни ребят, — задумавшись, констатирует Чимин, — Ты ведь меня мало знаешь. — Во-первых, я узнал твой секрет и подумал, что ты тоже должен узнать пару секретов, — Тэхен улыбается и, кажется, подмигивает, но это больше похоже на слишком резкое моргание или нервный тик, — А во-вторых, — лицо Кима меняется, превращаясь в одну сплошную угрозу. Он ставит свой бокал на стойку и всем телом поворачивается к Чимину, — если ты захочешь что-то сделать с этой информацией, то найдешь себя в вулкане. А потом он вновь беззаботно откидывается назад, ставя локти на барную стойку. Зонтик оказывается меж его зубов, он крутится, разбрызгивая жидкость по кругу. Взгляд Тэхена невольно находит Чонгука, что спорит с какими-то парнями, постоянно морща нос и вскидывая руки наверх. Тэхен невольно улыбается. — Знаешь, ради тебя мы бы сходили к вулкану с мертвым телом на руках, — ляпает Тэ и смеется. Но серьезность слишком быстро возвращается к нему, — Если ты хочешь остаться с нами… — Хотя бы немного побыть, — перебивает его Чимин. — Если ты хочешь хотя бы немного побыть с нами, то тебе нужно знать кое-что, — Тэхен, кажется, решил провести лекцию, — Мы не гангстеры, мы не какая-нибудь креативная организация и уж тем более мы не организаторы забастовок или восстаний. Мы — просто кучка детей, вышедших из плохих мест. И у нас есть одно единственное негласное правило: как ты, так и тебе. Понимаешь? Чимин кивает головой, но Тэхен все равно объясняет: — Если ты делаешь плохо нам, мы делаем в два раза хуже тебе, и наоборот, — Тэ отдает пустой стакан бармену, не отводя взгляда от Чимина, — Ты уважаешь нас и тогда мы уважаем тебя. Иначе кто-то пойдет нахуй. Он смеется. — И это будем не мы. Бармен принимает посуду и тут же отставляет в мойку. Этот парень весь разговор стоял неподалеку и, скорее всего, мог слышать каждое слово. Да что там, он иногда мог видеть выражение лиц беседующих, будто сам говорил с ними. Но при этом он ни слова не сказал, как и Тэхен. Барменам здесь доверяют, потому что у них есть свое негласное правило: «Не пиздеть». — Тэ, не пугай детей дворовыми страшилками, — улыбаясь, говорит бармен. Ким смеется, переставая играть в злодея. Хотя кто же знает, может он и не актер вовсе. — Но, — продолжает парень за стойкой, — ты, парень, все равно запомни его слова. А это было Чимину. И он уверен, ему только что угрожали. Но это не те пустые слова ради того, чтобы выглядеть круто и опасно. Это то рычание пса, когда на его хозяина косо смотрят. Они все здесь друг за друга глотки грызут. Не то, что в остальном обществе, где на твоей стороне только страх и смерть. О, и ненависть. Но Чимин здесь новичок. Он здесь никто. Он уверен, на него не накинулись только потому, что он пришел сюда с «Дворняжками». Но даже это не шибко помогает, потому что люди здесь ходят и одним взглядом говорят: «Оглянись, ты потерялся». Только рычания не хватает. Даже этот бармен улыбку снимает, когда Тэхен отворачивается от него, а Чимин — нет. Так что Паку удается заметить, как его рассматривают, словно барана перед зажаркой. Но он тут же переводит взгляд на Тэ, который все еще ухмыляется, смотря на своего собеседника. А потом вспоминаются и руки Хосока, которые согревали плечи и сердце, и грубые слова Юнги, в которых была песчинка заботы и куча беспричинного гнева. Но являются ли эти люди действительно хорошими? Что, если Чимин как обычно выдумал себе кучу человеческих качеств и переложил их на реальных, явно не идеальных людей? А потом он будет разочарован в том, что люди вокруг не такие, какими он хотел их видеть. Он создал красивые картинки у себя в голове и даже не думает о том, что будет, когда они разобьются о реальность. Потому что ты не можешь знать, за кого держат тебя те, за кого держишься ты. У людей ведь много начинок: все смертные грехи, например. И вся соль в том, что до начинки нужно еще добраться. Люди привыкли покрывать себя толстым слоем теста из внешней красоты, красивых фраз и улыбок. Так что нужно смотреть внимательнее и выбирать с умом. Я имею ввиду, начинку. Чимин опускает голову вниз, встречаясь глазами со столом. Мелкими буквами написано: «Не сиди просто так — думай что-нибудь». И чуть ниже дописано: «И скажи это миру». — Я давно хотел спросить насчет Юнги, — начинает Чимин, но Тэхен все тут же понимает: — Да, у него проблемы с гневом. — Из-за чего? — С чего тебе вдруг так интересно стало? — спрашивает Тэ. И да, Чимин краснеет. Да-да, он отводит взгляд и краснеет. Но он в этом не виноват, ясно? Есть вещи, которые мы не можем контролировать: кто-то не справляется с гневом, а кто-то — с сердцем. Чимину просто всегда нравилось разгадывать загадки. — Ладно, можешь не отвечать, — посмеиваясь, произносит Тэхен, явно догадавшись, — никто не знает, когда у Юнги начались проблемы. Он был таким, когда мы встретились. И… он никогда не говорил об этом, поэтому мы все дружно решили, что не стоит спрашивать. Чимин кивает, не зная, что сказать. — Здесь, на самом деле, у всех есть то, о чем не стоит спрашивать, — Ким опускает глаза на свои руки. — Например, — вспоминает Чимин, — о… Джине? — Я ни слова тебе о нем не скажу, — слишком резко и грубо, — это «не стоит спрашивать» принадлежит Намджуну, и я не вправе говорить. Он на секунду замолкает, чтобы потом сказать: — Хосок о себе сам рассказал бы, если бы вы пили вместе, о Чонгуке такое можно узнать у каждого второго, потому что он практически вырос здесь, а то, что я говорил о Юнги, ты сам можешь видеть, — он снова делает паузу, — но Джин… Он не договаривает и Чимин решает не заставлять его. От чего-то хочется спросить, жив ли тот парень по имени Джин, но кажется даже имя его звучит, как секрет. Эдакий Волан-де-Морт. — Эм… — Чимин пытается придумать, что сказать, чтобы увести тему в другую сторону, — Юнги пил какие-то таблетки, когда кричал на меня. Пак бросает взгляд на толпу, чтобы в который раз якобы случайно найти там Юнги, но не находит. А когда поворачивает голову обратно, видит задумчивые глаза Тэ. — Это плацебо, — говорит тот, — когда я лечился, мне выписывали слишком много успокоительного, и я отдавал его Юнги. А сейчас… я, конечно, могу их достать, но Юнги они на самом деле не нужны. Чимин хмурит брови. Юнги не выглядел здоровым, когда взбесился из-за неуместного вопроса. А когда он запил таблетки водой, тут же стал тихим и сонным. Самовнушение может быть таким сильным? — Я подсовываю ему обычные витаминки в капсулах, — улыбается Тэхен, — что доказывает то, что он может держать себя в руках, просто он не так уверен в себе, как показывает. И это все объясняет. Чимин подумал бы об этой хитрости больше и, возможно, задал бы еще пару вопросов, если бы его мозг не ухватился за другую фразу Тэ. — А где ты… Чимин уже было спросил, где Тэхен лечился, и от чего, как на его плече падает холодная рука. А когда Пак поднимает взгляд, находит такие пьяные и глубокие карие, что кажется, будто в мире только он, владелец глаз и стул, который не дает Чимину упасть. И черт, они ведь так близко. Из-за алкоголя в крови и какой-то глупой идеи у Юнги ноги подкашиваются, поэтому он опирается на чужое плече и наклоняется к самому лицу черт знает, зачем. Потому что он просто смеется и смотрит. Смеется и смотрит, смотрит, смотрит. Хотя может, это просто Чимину показалось, что он долго так стоял, потому что вот уже Юнги говорит: — А вот и наш щенок, приученный к лотку, — на последнем слове он чуть не падает, поэтому Чимин кладет руки на его талию, оправдывая себя тем, что он просто помогает человеку стоять, — А знаешь, что иногда делают с новорожденными щенками?! И почему Чимин обратил внимание на уже второе так легко брошенное «наш», а не на очередную угрозу?