Великая шайка дворняжек

— А вы не знали, — кричит Юнги толпе, что стоит за его спиной, — он же у нас щенок, приученный к лотку. Мин кладет руки на плечи Чимина, упираясь всем телом. Его широкая улыбка находится прямо на уровне глаз Пака, позволяя разглядеть эту детскую радость от проделок вблизи. Кажется, это какая-то заразная болезнь, потому что Чимин тоже улыбается. — Ненужных щенков топят, Чимини, — Юнги наклоняет голову набок, все еще показывая зубы в улыбке. А Чимину уже и не хочется улыбаться. Юнги понятия не имеет, почему Чимин здесь; почему он захотел остаться с ними, а не пойти домой, к семье, горячему ужину и кошке; почему этот милый парень пошел в этот грязный гараж; почему он все еще терпит все это. Мин ничего не знает, но может догадываться. Он мог специально сказать такое четкое и провокационное «ненужный», чтобы увидеть реакцию. И он увидел. И если бы не алкоголь, он бы точно надавил сильнее. Он бы давил так же, как давят на загноившуюся рану, чтобы вытеснить всю отраву из тела. И вытеснил бы, только вместо гноя вышли бы слезы. А так, пока все улыбаются, Юнги беззаботно хватает Чимина за руку, дергает вверх со стула и тянет за собой. Остальные ребята смеются, хлопают их по спинам и направляются в ту же сторону. Прямо за этими безумцами. Они расталкивают людей на своем пути. Точнее, Мин толкает всех подряд, а Чимин следует за ним и пытается не начать извинятся за неудобства, принесенные ими, как в автобусе на резких и неаккуратных остановках. Так они оказываются в ванной. Это, впрочем, было ожидаемо. Юнги говорил что-то об утоплении, но Чимин все равно удивляется, потому что он надеялся, что это была очередная грубая шутка. Ванная комната просто огромная. Плиткой обложено абсолютно все, а на полу какого-то черта лежит конфетти от хлопушки. Чимина пихают внутрь и на секунду он оказывается в вакууме. В тишине. В полном одиночестве. Секундная вспышка, точно большой взрыв. Да, это было сотворение мира. А потом в ванную врывается Юнги, принося с собой шум музыки и кучу людей. Он, точно Прометей, нисходит в темноту людского мира и дарит огонь, но не чтобы согреть тело и приготовить еду. Он здесь, чтобы разжечь сердце. На его лице все та же улыбка и да, Чимин в центре пожара. Его подхватывают на руки. Юнги одним движением подхватывает Чимина за бедра и дергает вверх. В этот момент они смотрят друг другу в глаза и, черт, я клянусь, так начинается одно из лучших порнороликов, которые я когда-либо видела. Но нет, не сегодня. Не здесь и не сейчас. Потому что в следующую секунду Чимин оказывается в ледяной воде. Как падающая звезда, которая пролетает слишком быстро, не давая тебе шанса загадать желание, так и Пак в одну секунду оказывается с головой в воде. Но многие звезды на небе давно мертвы, а у Чимина сердце все еще бьется, да так сильно, что если бы оно каждый раз ударялось не об ребра, а об небо, то все эти чертовы звезды упали бы в одно мгновение, и все желания сбылись бы. У Чимин только одно желание — спастись. Поэтому он цепляется за бортики ванной, постоянно соскальзывая пальцами и надеждами, но вот ноги… Его ноги все еще обхватывают Юнги. Тот в воде только головой. Он, кажется, материться и орет со всей силы, но этого не слышно из-за толщи воды. К слову, выглядит смешно, если судить по Хосоку, который дышать не может из-за приступа смеха (или астмы). Чимина вытягивают резко. Будто будильник в 6 утра, и вот, ты находишь себя стоящим в коридоре, одетым, обутым, в поисках ключей от квартиры. Только Пак находит себя сидящим на бортике ванной: его одежда насквозь мокрая, а ноги все еще обхватывают чужую талию. Юнги над ним сухой, только с челки капает прямо Чимину на нос. И Пак отметил бы как неприятно и холодно, как неудобно сидеть, как дышать стало легче, если бы его мозг не был ослеплен пониманием, что если он сейчас вытянет губы трубочкой, то коснется губ Юнги, и уже не сможет остановится. И только он подумал о том, чтобы рискнуть сейчас, а жалеть об этом потом, его ставят на пол и тут же укутывают чьей-то пайтой. Момент исчезает, но Чимин все еще видит перед собой эти глаза, что смотрят чуть глубже, чем надо. И это не страшно, не опасно. Это очень, очень любопытно.

***

— Это что-то вроде обряда посвящения, — говорит Чонгук, когда они заходят в комнату. Чон проходит вперед, чтобы открыть шкаф и с минуту просто пялиться в него. Чимин, шлепая мокрыми ногами по полу, идет следом. И только он хотел сесть, как Чонгук поворачивается, кидает в него одеждой и приказывает не двигаться, пока он не удостоверится, что все сухо. — Все так делали? — спрашивает Чимин, снимая с себя одежду, — Вы все проходили обряд посвящения? Пак мнется в неохоте раздеваться перед Чонгуком. И дело даже не в смущении… Дело в… Вы вообще видели Чонгука?! Так вот теперь подумайте о его теле. Представьте, как его мышцы — рельефные и несомненно твердые, как сталь — перекатываются под кожей, заставляя завороженно следить за каждым движением. А теперь Чимин не хочет раздеваться не только потому, что он считает себя недостаточно красивым, а еще и потому, что от мыслей о рельефе и стали в низу живота горит и в голове — цунами из обрывков порно. Но Чонгук беззаботно падает на кровать, легко пружиня и подлетая на несколько сантиметров. Он достает из кармана растаявший шоколадный батончик, открывает его и вгрызается так, будто впервые в жизни ест что-то настолько вкусное. Кажется, он даже улыбается. — Не, никто из нас не проходил через обряд посвящения. Тем более, такого, — бросает Чонгук, расставив руки и ноги в стороны, — Такое впервые. Юнги это, кажется, только что придумал.

***

— Пошли покурим, — Чимина хватают за руку, как только он выходит из комнаты. За ним тут же выходит Чонгук, удостоверившийся, что все сухо. Кажется, Чон даже по привычке сказал «свободен» перед тем, как исчезнуть из поля зрения. Чимин оказывается стоящим на улице за гаражом рядом с Тэхеном и валяющимся в пьяном отрубе парнем. Здесь тихо. И ощущение, будто такой оглушающей тишины никогда в мире не было. А кажется ведь, вот здесь, в двух шагах от них творится жесточайший рейв, когда они стоят в полной тишине. Только Намджун тихо объясняет что-то какому-то парню. Фонарь над их головами мигает, будто подавая какие-то зашифрованные знаки, а Луна так странно смотрит и непонятно: она осуждает их за что-то или всей душой понимает. — Ты поедешь с нами в Сеул? — говорит Тэхен, выпуская сигаретный дым через нос. А Чимин и думать забыл о завтрашнем дне. Так много событий, людей и чувств свалилось на него, что мозг отказывается открывать новую вкладку браузера, пока не загрузит предыдущие. Чтобы вы понимали, раньше Чимин вел ежедневник. Да, он каждый день открывал этот синий блокнотик и жил, следуя каждому слову, написанном в нем. Благодаря этому синему путеводителю жизни он знал, что будет завтра, через неделю, через месяц. А сейчас, спроси у него, что происходит в данную секунду, он не будет уверен в том, бьется ли его сердце. И сейчас, стоя возле обоссаной стены гаража, он прекрасно понимает каждого, находящегося внутри: они не планируют завтрашний день, потому что не знают, чем закончится сегодняшний. — Тебя что-нибудь держит здесь? — продолжает Тэхен, держа руку с сигаретой на уровне лица, отчего его глаза застилает дым, — Я имею ввиду работа, может, отношения… ребенок?! Тэхен говорит так, будто это точная информация. Будто прямо сейчас он — 16-летняя девочка, держащая в руках положительный тест на беременность. Его лицо выражает смесь удивления и ужаса, так что можно сказать, что эта девочка залетела на вписке и даже не представляет, кто может оказаться отцом. — Нет, — тут же отвечает Чимин, — у меня нет детей. Он вдыхает и выдыхает, как Тэхен, будто и сам курит, чувствуя расслабление от того, что он в априори не может залететь. И так завидно стало самому себе. — Родители не будут скучать? — спрашивает Тэ, оборачиваясь на какой-то шум со стороны. Намджун повышает голос, говоря с каким-то парнем. Наверное, остро-социальное пошло. — А черт их знает, — небрежно бросает Чимин и вдруг чувствует себя потерявшемся в торговом центре ребенком. — А ты за ними? — добивает его Тэхен. А теперь Чимин потерян во Вселенной. Кажется, у него есть все, а потом приглядываешься, а это просто ничего, его еще и так много, что кажется, будто что-то все же есть. И все это «ничего» держится на одной только надежде. А надежду ремонтировать надо каждый месяц, иначе потом придется выбросить. А жалко ведь. И плевать, что жалко только у пчел есть. Чимин все равно будет смотреть на кучу ничего и видеть там что-то. — У нас у всех трудности с семьей, — будто сам себе говорит Тэхен, смотря вдаль, — Поэтому мы с ребятами стали семьей друг для друга… и ты тоже можешь стать ее частью. Ты если что всегда сможешь вернуться домой. У тебя ведь, в отличие от нас, есть, куда возвращаться. С секунду в воздухе висит тишина, перебиваемая громкими словами Намджуна. Чимин смотрит на Тэхена, а тот с такой легкостью отвечает на зрительный контакт, что создается впечатление, что Пак у психиатра на приеме. И черт, он с такой легкостью предложил ему стать частью семьи. Что, если он каждому такое предлагает? Что, если это ужасная шутка, после которой Чимина изобьют и посмеются, как в средней школе? — Отсутствие поводов остаться — это повод валить отсюда, — говорит Тэхен, тушит бычок о стену гаража и, развернувшись на пятках, идет обратно внутрь.

***

Мама часто говорила: «будешь плохо учиться, пойдешь к дьяволу — пекло чистить». И вот, он здесь. Как только Чимин заходит внутрь, он теряет Тэхена. Ким просто растворяется, как все самые глупые и заветные надежды и мечты. А несопротивляющееся тело Пака уносит потоком людей в мешанину из танца, музыки и алкоголя. Это ураган. Тебя просто отрывает от земли и ты ничего не можешь сделать. Ты просто позволяешь всему случится. Чимин принимает стакан, полный чего-то, из рук какого-то парня, и тут же делает два огромных глотка. Чистый виски. Мгновенное внутреннее возгорание. «Держитесь крепче за пол, когда будете падать», — гласит бегущая строка. Но Чимину не за что держаться, так что он двигает руками, танцуя вместе с толпой людей. Танцевать одному — это тоже искусство, но не слишком почетная роль. Вечность длится чуть дольше, чем мгновение, так что Пак хватается за эту вечность и наслаждается ею. Будем честными, в его жизни, мягко говоря, трудные времена; честно говоря, пиздец. И да, возможно, у него не такая ужасная ситуация, как у вас или у вашего брата, или у брата вашего брата вашего крестного брата дяди отца. Да, возможно, на самом деле все не такое уж и плохое, каким это видит Чимин. Но мы не можем осуждать его за это, так что заткнитесь и дайте мальчику повеселиться. Бродский ведь говорил: «Бей в барабан пока держишь палочки!» и руки лапками ставил, кривляясь, так и Чимин улыбается, отпуская свое тело. Он двигается легко, закрыв глаза, так будто всю жизнь только этим и занимался. Пак готов поклясться, что его тело двигается само, без соединения с мозгом. Так даже лучше. Иногда стоит просто прекратить думать и позволить себе каплю удовольствия. Так что пройдите мимо и простите ему его минутное счастье. — Сколько ты выпил? — спрашивает Чимин, найдя в толпе Хосока. Тот танцует так самозабвенно, что кажется, будь здесь Айседора Дункан, она бы сто раз поклонилась ему и даже не осмелилась бы заговорить, не то, чтобы попросить о нескольких уроках. Лицо Чона выражает чистое вдохновение и воодушевление, прямо как у истинно верующих во время служб. И, может быть, они сейчас и находятся в храме, может быть это и храм Хреста, но уж точно не «Спасителя». Здесь люди находят только надежду и/на гибель. Да он сам дьявол! Танцует, как черт! Зря дьявола представляют злым карликом с рогами и хвостом. Дьявол прекрасен и Хосок тому подтверждение. Дьявол ведь когда-то был ангелом, божьим любимцем между прочим. Пока не согрешил. — Ты столько выпил и все еще на ногах? — Чимин повторяет свой вопрос, потому что его не расслышали. Хос усмехается. — Я пил домашнее саке с дедом в гараже, когда тебя еще в планах не было, — кричит он Чимину на ухо, положив руки на его плечи для удобства, — у меня были годы тренировок и испытаний. Хосок кладет руки на талию Чимина, продолжая танец. Чимин оправдывает все тем, что так лучше слышно. — Испытаний? — переспрашивает Пак. Их бедра двигаются в одном ритме. Из стороны в сторону. И Чимин, не узнавая в себе себя, поднимает руки вверх и голову назад запрокидывает в желании крикнуть что-нибудь. Но музыка слишком громкая, так что никто не услышит. А зачем кричать, если все равно никто не слышит? Так что Пак просто смеется, возвращая взгляд к Хосоку. — Почти все экзамены мне приходилось писать с похмелья, — тот отвечает на вопрос, который Чимин уже забыл, — два из них, кстати, я писал в хлам и это — мои единственные пятерки. Пак улыбается. Он-то к каждому экзамену готовился за месяц, но в конце концов, как и Хос не получил достойного образования или хотя бы профессии. И в чем тогда смысл? Чьи-то руки касаются задницы Чимина. Хосок притирается еще ближе, опуская руки еще ниже. И будь на месте Хосока другой человек, Пак давно бы сбежал, но сейчас… Сейчас Чимин растягивает губы в улыбке и, запустив пальцы в волосы на затылке Чона, притягивает того ближе. Так они продолжают двигаться, похабно и излишне пошло танцуя. Спина Чимина гнется дугой, а Хосок, как истинный джентльмен, руки возвращает на его талию. А Пак снова руки вверх поднимает и вот, угол наклона стремится к 180 градусам. Нога Чимина уже заброшена на бедро Чона, а тот, догадавшись, что они в фильме «Грязные танцы», свои руки распускает. Вдруг Чимин чувствует, что сверху что-то льется. В нос тут же бьет запах спирта, а во рту ассорти из спиртных напитков. Открыв рот, Пак позволяет кому-то заливать в него алкоголь. Холодные руки Хосока все еще обжигают бедра Чимина, а коктейль, который льется, он надеется, с неба, течет уже по его шее, спускаясь к футболке, делая ее влажной и сладкой. Вдруг Чимин чувствует на себе чужой язык. Он чуть приподнимается, чтобы увидеть, как Хосок слизывает с его груди горечь и сладость коктейля. Пак чувствует себя леденцом в руках ребенка. Им так наслаждаются, так восхищаются, что самому хочется попробовать: отобрать у Хосока, распробовать и чавкать, забыв о приличиях. Черт, даже представить страшно, как грязно и развратно это выглядит со стороны. И, наверное, хорошо, что у Чимина глаза закрыты и он не видит, что все вокруг смотрят именно на него. На его волосы, растрепанные от резких движения, на его шею, что блестит от пота и разлитого на нее алкоголя, на его пьяное и до жути кратковременное счастье. И уж точно он не знает, что какой-то парень подходит к Чонгуку, чтобы спросить: — Этот парень, — он указывает на Чимина, — ты же его друг? Как его зовут? Чонгук уже было хотел сказать, что он знаком с Паком около недели и их тяжело назвать друзьями. Особенно, если учесть, что они только недавно поговорили один на один. Но тут к ним подходит Юнги, отбирает у Чонгука его стакан и, неизвестно как услышавший, что темой разговора является Чимин, говорит, используя свой привычный безразличный стиль говора: — Нет, чувак, — Мин даже не сморит на своего собеседника. Он делает несколько глотков из стакана Чонгука, смотря на то, как Хосок наслаждается этим днем, — Нет, — повторяет он еще раз. — Окей, — отвечают ему, — я понял. А что он понял — неизвестно. И главное: что имел ввиду Юнги, говоря «нет». Что у Чимина нет имени? Или Чимина просто нет? Или он вообще не с ним говорил? Черт его знает, о чем он думает и какого черта делает. А Чимин продолжает танцевать с Хосоком, забыв о том, что мама говорила вести себя прилично в обществе. Знаете, сейчас прямо в гуще танца и музыки он вдруг задумался о приличии. И вдруг понял: то, что в Европе вызывает восторг, в Азии карается; то, что в Париже считают пороком, за Азорскими островами признается необходимостью. Нет на земле ничего приятного. Одни только условности. Так что предлагаю забить хуй и насладиться этой жизнью. Но вдруг музыка выключается. Секунда недопонимая и вот, уже кто-то пьяно кричит о том, что убьет диджея. Чимин открывает глаза, находя себя в руках Хосока с руками Хосока на своей заднице и с языком Хосока на своей груди. Секунда неловкости. Пак выбирается из хватки, что лианами удерживает его на месте. И просто стоит рядом. И дышать как-то стыдно становится. И исчезнуть хочется. Но Чимин, набравшись смелости, поворачивается к Хосоку, чтобы сказать, что все нормально, а того уже нет. — Простите, — кричит Донг Сун, взбираясь на барную стойку. Он кажется самым трезвым на этой вечеринке, от чего становится жаль его. Но он так твердо уверен в себе и своих действиях, что взгляда отвести от него невозможно, — Я просто вдруг понял кое-что и думаю, вы должны услышать меня. Все снова собираются вокруг говорящего, чтобы услышать его мысли: — Каждый миг нашей жизни — это точка невозврата, понимаете? — он выглядит, как преподаватель, пытающийся объяснить пятиклассникам высшую математику, — если ты умрешь или проебешься, у тебя не будет шанса возродиться там, где ты сохранился. У тебя даже нет шанса вернутся назад и изменить свой выбор. Он делает многозначительную паузу, чтобы в следующую секунду крикнуть: — Так что дерзайте! Вы получаете от жизни ровно столько, сколько вам хватает смелости попросить! Дерзайте! Проебетесь — хуй с ним! Получится — и я скажу вам, что я говорил! Дерзайте! Повисает тишина, заставляющая людей думать. Каждый, находящийся в ближайших пятидесяти метрах, боится вздохнуть лишний раз. И только Юнги, допивающий коктейль Чонгука, делает медленные хлопки, привлекая к себе внимание. — Эй, — улыбается он, — хватит красть мои мысли. Донг тоже улыбается. Все, как в старые добрые. Тогда, конечно, было точно так же страшно, но не было так похуй. Тогда они не хотели мириться со многими вещами. Тогда они еще пытались что-то изменить. И в этот момент, смотря друг другу в глаза, они вдруг все вспомнили. — Пить будем! — вдруг кричит Донг Сун, поднимая бокал для тоста, — Гулять будем! А смерть придет... Юнги продолжает: — Умирать будем! Толпа взрывается в крике и пьяных авациях. Донг выпивает полный стакан чего-то и бросает его на пол, чтобы по рок-н-ролльному закончить свою речь, но бармен, готовый отдать жизнь за каждую чайную ложечку, ловит этот стакан и материт Суна. А сам Сун глаза закатывает и по его губам можно прочитать, как он обреченно бормочет: «Бля, чувак…». Но мысль свою он не заканчивает, хотя и так понятно, что он имел ввиду. Чонгук толкает его с барной стойки и сам лезет на нее. — Мне тоже надо покричать… — из-за роста Чонгук упирается головой в потолок, так что для удобства и общей атмосферы, он садится на корточки, — Послушайте: лучше умереть стоя, чем жить на коленях! Но ведь вы живете благодаря тому, что стоите на коленях перед теми, кто стоит выше вас! И боже упаси, если ваши дети узнают, что же вы там такое интересное делаете в кабинете своего начальника! Он, кажется, хотел сказать что-то еще, но его перебивает Юнги: — Чонгуки, у тебя опять проблемы с боссом? — он широко улыбается, — хочешь, хен разберется? Чонгуки ничем не отвечает. Он поворачивается к привыкшему к таким выступлениям бармену, что безразлично натирает до блеска посуду, выхватывает из его рук чистейший бокал и кидает в сторону Мина. Юнги легко уворачивается, а вот стакан, точно Иисус, страдает за все грехи человеческие. Бармен, кажется, пускает слезу. Только диджей хотел снова включить музыку и наконец передохнуть от чужих мыслей, как появился Намджун. Он, который больше всех противился идти сюда, сейчас залазает на стул рядом с барной стойкой. На стул, потому что по примеру Чонгука понятно, что барную стойку для этого мест нужно делать ниже, иначе голову отбить можно. А лучше бы вообще сцену для ораторских выступлений сделать, но всем, кажется, и так нормально. — У меня тоже есть пара слов, — говорит Ким, потирая щеку. И если бы здесь было нормальное освещение, то кто-нибудь обязательно заметил бы, что на щеке у Намджуна синяк, а губа разбита. И, кажется, нос то ли синий, то ли фиолетовый, но точно ясно, что он сильно контрастирует с красными пятнами на рукавах. — Мы спроектировали этот мир, — в отличие от других говорящих, Намджун говорит спокойно, будто осознав, что ему не за чем гнаться, — мы сказали, что он реален. Мы назвали кровь красной, а красный цвет — красным. Мир зависит от нас: понимание этого мира, его реальность и возможности — все это есть мы. И для большей драматичности он понижает громкость голоса, заставляя слушать его еще внимательнее. — Именно поэтому люди иногда сходят с ума. Наверное, они наконец понимают, что мы — ничто. Они говорят о разном, но об одном. Они продолжают мысль друг друга, рассматривая вопрос с разных сторон. Да, совершенно разные точки зрения встретились сейчас на этой барной стойке и стуле, стоящим рядом и, конечно, в головах слушателей. Как три разных течения сталкиваются, превращая воду в пену, так же и три разные точки зрения превращают человеческие мозги в кашу. — Чимин поедет с нами, — говорит Тэхен, когда музыка опять бьет по ушам. Он стоит у стены рядом с Юнги. У обоих в руках по стакану: Тэхен взял чей-то со стола, а Юнги — у Чонгука. Они, точно воспитатели в детском саду, смотрят за детьми, что нашли новую интересную, но опасную игрушку — жизнь. — Он все еще говорит, что не уверен, — Тэ продолжает говорить о Чимине, — но уверен я. Он поедет с нами. Юнги поворачивает голову, чтобы бросить взгляд на Кима. Честно сказать, Мин не удивлен этим словам. Как только этот малец ляпнул, что хочет остаться с ними, Юнги знал, что и в Сеул он тоже поедет. Вопрос оставался только в заинтересованности Тэхена. Отчего-то Ким рвется взять Чимина с собой, и даже, если бы они летели на Марс, перед этим готовившись много лет для полета, Тэ все равно позвал бы Чимина с собой. Неужели хорошего друга так легко определить? Неужели его было так легко найти? Да он ведь, кажется, и сам нашелся. Ничего не сказав, Юнги поворачивает голову обратно, прямо в толпу людей, пытаясь найти там хоть один статический предмет. — Не притворяйся, что тебе все равно, — говорит Тэхен и, перевернув стакан, выливает все в рот. — Это не притворство, — отвечает Юнги, взглядом следя за тем, как Чимин бежит через весь зал в туалет. А тот расталкивает людей без капли желания извинится. Кажется, кто-то упал и разбил стакан и колено. Что-то уже было разлито на полу и Чимин чуть было не поскользнулся, но он успел схватится за чью-то кофту и порвать ее, зато удержаться на ногах. Залетев в туалетную кабинку, он опускается на колени, обнимает унитаз и блюет. А из него льется, как из горячего источника. Кажется, в нем никогда столько жидкости и еды не было. Здесь, конечно, преимущественно жидкость. Она льется через горло, нос и, кажется, уши. Он блюет несколько секунд, потом все стихает. Но, не позволяя отдышаться, поток вновь начинает набирать силу. И он снова блюет. Следующий перерыв между объятиями с унитазом оказывается слишком долгим. Около минуты. Тогда Чимин начинает глубоко дышать, вытирает рот рукавом и поднимает голову к небу, но там — потолок туалета, и на белой потрескавшейся плитке написано: «Сатана всегда наблюдает за тобой». Вдруг желудок вновь сводит спазмом и вместо алкоголя и еды в унитаз льется желудочный сок. Что ж, Сатана, приятного просмотра. Очищение закончено и теперь Чимин сидит рядом с унитазом, опираясь о стенку и думая ни о чем и обо всем. Знаете, такое иногда бывает. Ты веселишься, хохочешь, а потом вдруг чувствуешь опустошение. Будто веником смели всю твою радость вместе с пылью. Этому есть определение. Тоска — непереводимое русское слово. Да, вы можете перевести это слово как «грусть» или «опустошение», но это слишком поверхностно. Тоска всегда глубже. Она приходит без предупреждения, даже в дверь не стучит. Просто заходит, садится на твою грудь и давит, бывает, даже разрывает. Вот сейчас Тоска сидит на груди Чимина, холодными и тонкими, как иглы, пальцами впившись в виски. Она заставляет его вспомнить, что он много хотел добиться от жизни. Но ему говорили, что нужно смерить свой пыл и быть реалистичнее. И он задавался вопросом: что значит быть реалистичнее? Хотеть меньше? Но какой смысл в том, чтобы хотеть меньше? Ему не отвечали и Чимин подумал, что кажется ответ очевидный, просто он единственный, кто его не знает. Что в априори нужно хотеть меньше и все люди так делают, только ему не сказали. Наверное, ради шутки. И тогда он отказался от борьбы, думая, что так и надо. Но он не учел тот факт, что в конце концов сама жизнь может отказаться от него. И тогда уже будет плевать, как много ты хотел, как много ты должен был хотеть. Ты уже не сможешь хотеть или стыдиться того, что ты делаешь не так, как тебе сказали делать. Жизнь ведь иногда сама намекает, что нужно делать то, что хочешь, а не то, что надо. Вот только Чимина этому не научили. Всех учили любить и верить, а он даже курить не научился. А пока Чимин страдает в туалете, оперевшись на обоссаную стенку, Тэхен решает, что не станет тем единственным, кто не высказал свои мысли. Да, это глупо и бессмысленно. Да, эта кучка придурков в следующую же секунду забудет все, что ты сказал. Но это ведь делается не для того, кто слушает. Это делается для того, что говорит. Все врачи советовали Тэхену высказывать или записывать как можно больше своих размышлений, потому что излишек мыслей в организме приводит к летальному исходу. — Если так прикинуть… Взять все от нуля до бесконечности… От кретина до Шекспира, — Тэхен даже не смотрит на публику, когда говорит. В комнате абсолютная тишина. Голос Тэхена отдает эхо, когда он делает расчеты в голове, сжимая пальцы в кулаках, — то самое счастливое среднее арифметическое за все время существования человечества — это мы. Мы — сумма всех стараний времени. И благодаря этим стараниям мы являемся самыми умными, смелыми… лучшими. А значит, должны являться самыми счастливыми, но даже математика говорит, что… нихуя! Он выкрикивает последнее слово и оно повисает в воздухе. — Мы несчастны, печальны и одиноки, — Тэ продолжает, — Все мы состоим из атомов. По сути я — хаотично разбросанная куча атомов. Как и вся Вселенная… а Вселенная ведь бесконечна. Причем дважды бесконечна. Конечно, это всего лишь теория, но велика вероятность, что у нее нет конца, а если она бесконечна, значит, она замкнута, как кольцо на твоем большом пальце, — стоя на барной стойке, Тэ смотрит Чонгуку в глаза, — а если она замкнута, значит, где-то на другой стороне есть такая же куча атомов, как и я. Абсолютно одинаковая, — Тэхен беззаботно улыбается, — Это значит, что я не… — Удивительно… — перебивает его Юнги, — что только не придумает человек, чтобы не чувствовать одиночества. Тэхен замирает. Он невольно задерживает дыхание, чувствуя, как правдивые слова Мина бьют прямо по грудине. Нет, это бьют не слова. Это Тоска. Кажется, от Чимина она уже убежала, выбрав Кима своей следующей жертвой. — Знаешь, что я еще придумал, — голос Тэхена ломается, как осенний листок под массивными ботинками, — чтобы не чувствовать боль в груди? Само понимание того, что ты одинок и таковым останешься, бьет поддых и выворачивает пальцами кишки прямо сквозь кожу живота. А осознание того, что ты придумываешь сказки ради того, чтобы обмануть себя, подарить себе на День Рождения иллюзию, заставляет беспомощно плакать. — Расскажи мне, — просит Юнги, наверное, надеясь услышать дельный совет по сочинительству сказок для самого себя. — «Быть любимым» и «любить» — это числитель и знаменатель в «Дроби Любви», — начинает Тэхен, чувствуя, как щипет глаза и на переносицу давит, будто что-то изнутри рвется, не зная, что легче выйти через рот, — Самое главное — «любить»… Юнги внимательно слушает, но Тэхен не продолжает. Ким стоит, как оловянный солдатик на полке, даже не моргает. Он просто заметил, что никто не слушает его. Никто даже не пытается понять его. Отсюда, сверху, прекрасно видно, что всем плевать: кто-то болтает со своим другом, кто-то пытается украсть что-то из чужой сумки, а вдалеке двое ребят дерутся за последнюю стопку водки. Отвратительно. Ведь здесь мысль о Великом, о Прекрасном. Тэхен душу наизнанку выворачивает, а люди даже и не знают, что это такое и зачем это нужно. — Нет… Нет, — Тэ мотает головой, — не вам я должен это рассказывать. Он спрыгивает с барной стойки, тут же направляясь в сторону Юнги. А люди вокруг и не заметили, что оратор исчез. Жизнь продолжает свое кипение без каких-то там всплесков температур в виде мальчика с голой душой и числами. А Юнги смотрит так печально, точно все понимая. — Надо собрать всех и валить отсюда, — говорит Тэхен, как ребенок, который наконец понял, что мама дала дельный совет, — Намджун был прав.

***

Хосока находят в том же зале, где Тэхен не дочитал свою лекцию о любви. Он спал на диване рядом с ребятами, дерущимися за последнюю стопку водки. Кстати, она принадлежала Хосоку. Юнги даже не стал будить его: просто поднял его, а тот сам пошел. Чонгук нашелся сам. Он подошел к Тэхену и с напуганными глазами начал высыпать свои вопросы прямо на голову Киму: — Почему ты не договорил? Ты плачешь? Что тебя заставило? — Не переживай, — бросает Ким и, улыбаясь, в шутку говорит — сотри мне слезы и пойдем домой. Кажется, в каком-то фильме так говорили. Тэхен уже было развернулся, чтобы уйти, но его останавливают руки Чонгука. Этот парень действительно кладет руки на щеки Тэ и, чуть погладив, стирает большим пальцем слезы. А Тэхена одолевает дежавю. Такое же выражение лица у Чонгука было, когда Хос впервые привел его в их квартиру. О-о, это была глупая, но милая история: тогда Тэхен еще только начал разрабатывать «Дробь Любви». Он услышал где-то или прочитал, что любовь — единственная вещь, которая не поддается математическому анализу. Даже, если использовать трансцендентные величины. И поставил перед собой цель… Какую — он сам уже не помнит, но нервов на нее потратил он достаточно. В тот день было особенно тяжело: он понял, что без практики теорию не понять, и кричал во все легкие, какая эта любовь сложная и ненужная штука. И вот здесь появляется Чонгук. Он просто стоял в проеме двери. А потом, заметив разбросанные тетради с кучей цифр и следы черной ручки по всему телу Тэхена, он подошел к нему, взял за руку и сказал: — Не переживай: это — просто цифры. В тот момент Тэ решил, что отдаст этому мальчику свое сердце, даже если тот не примет его. — Как ты сказал? — продолжает Чонгук, пытаясь докричатся сквозь музыку и чужие, такие лишние сейчас разговоры, — «Дробь Любви»? А на этом моменте Тэ окончательно и бесповоротно решил, что позволит Чонгуку разбить свое сердце, если тот этого захочет. Намджун сидит на заднем дворе, где Юнги его и находит. Ким, кажется, побитый кем-то, но Юнги на это не обращает внимание. Мы же не обращаем внимание на тот факт, что нам надо моргать. А теперь вы, конечно, сосредоточитесь на моргании и следующие несколько минут будут самыми некомфортными в вашей жизни. К слову, Мину тоже некомфортно вести под руку Намджуна, но выбора не было. Тэхен не стучится, когда открывает первую попавшуюся кабинку туалета. Хотя стоило, потому что увлеченной парочке такое вмешательство не понравилось. В следующей кабинке кто-то спит, а вот в третьей сидит Чимин, вытирая слезы. — Нет времени разбираться с этим, — отчего-то громко и грубо произносит Тэхен, будто ругает Пака, хотя у самого глаза красные и опухшие, а в груди будто уголь прожег тонкий слой кожи, — Мы идем домой. Домой.

***

Все почти как в тот раз, когда они убегали после игры на фортепиано. Вот только сейчас бежать тяжело, да и не предусмотрительно, учитывая тот факт, что от каждого движения становится хуже. Хотя вот Намджун, пробасив «секунду», пробегает несколько метров, заходит за куст и, проматерившись, блюет. Остальные идут дальше, пытаясь игнорировать звуки природы. Но это продолжается недолго: буквально несколько минут и вот, Намджун идет уже налегке, слегка пританцовывая. Следующий на очереди Хосок. Он всю дорогу шел сонный, опираясь на Юнги и собственное храпение. Но вот и он забегает, на этот раз, за дерево, и делает свое дело. Он, к слову, громче Намджуна. Обратно он возвращается проснувшимся и, кажется, состарившимся. В теории сейчас должен был идти Тэхен, но так как Ким не любит теории, он пропускает свою очередь. Да и Чимин тоже. Он, кажется, даже свой желудок оставил в том туалете. Остается только надеяться, что Сатана присмотрит за ним. Юнги то ли мало выпил, то ли натренировал свой рвотный рефлекс до такого состояния, что можно сказать, что его просто нет. Черт, если это правда, то он всегда сможет добыть денег. А Чонгук идет чуть сзади остальных, так, чтобы видеть всех и в случае чего быть наготове. Вот так они — шестеро потерянный парней — идут домой, надеясь, что эту купленную за чужую жизнь квартиру можно считать домом. Иисус, если ты правда существуешь, дай этим ребятам уверенность в завтрашнем дне. Дай им веру, что там, за закрытой дверью, которую они собираются выбить, светло и легко. Что там лучше, чем сейчас здесь.