Великая шайка дворняжек

— Нужно помолиться предкам, — насмешливо говорит Хосок, когда они заходят в вагон поезда, — на удачу. — Откуда у них удача? — спрашивает Чонгук, — Они же умерли. — Забудьте уже об удаче, — Тэхен бросает свои вещи на пол их плацкарта, — Здесь же все ясно: надо ебашить самим. А Чонгук прямо со входа бросает свой чемодан на второй этаж их кроватей, попадая точно в угол. Он тут же поворачивается со своей этой победной улыбкой, и Хосоку ничего не остается, кроме как засчитать ему целых 5 очков. За тяжесть бросаемого снаряда и точность попадания, хотя Хос и не знал, куда Чонгук целился. Возможно, это вышло случайно. Но случай — это, по сути своей, вся их жизнь, так что счет становится «73452 : 73454» в пользу Чонгука. — Я занял, — восклицает Чонгук, уже оказавшись на втором этаже их кроватей. И опять же, Хосоку ничего не остается, кроме как занять кровать под Чонгуком. Тэхен тоже занимает нижнюю кровать, чтобы как он сказал: «смотреть на звезды», но все ребята знают, что он просто боится упасть. И тогда Чимину тоже ничего не остается, кроме как лезть наверх. А он стоит в дверях и не знает, куда себя деть. Он потерял руль. Нет, не управление. Машина едет спокойно и размеренно, хоть и на высокой скорости. Только вот Чимин не управляет ею, хоть и сидит за рулем. Так может, если все в порядке, позволить ей ехать дальше? Тем более вокруг такие хорошие люди. Или Чимин сам придумал им все эти качества? В любом случае, они — одни из тех немногих, кто приняли его таким, какой он есть. И речь не только об ориентации. Сколько глупых и ненужных вещей он им говорил. Их мнения во многом не сходятся, но вот он — здесь, за чужой счет. Что может быть лучше? — Ты выглядишь напуганным, — говорит Чонгук, — ты боишься поездов? Они втроем сидят в комнате плацкарта: Чимин и Тэхен за столом, а Чонгук лежит на своей верхней полке. На столе два стакана чая, но они слишком горячие, так что парни сидят и молча дуют на пар. — Нет, — отвечает Чимин, — просто… Пак смотрит на дверь в их комнату, откуда минут десять назад вышли Нам, Юнги и Хосок. Они сказали что-то о том, что хотят осмотреться и поссать. Да, кажется, это Хосок опять сказал, что ссыкует. И Чимин понимает, что он — тоже. Он смотрит на эту злополучную дверь, которая еще при этом и сломана, и хочет выбежать через нее, а дальше по коридору прямо к выходу, чтобы нажать на аварийную кнопку, остановить поезд и сойти с него, оказавшись в вечернем лесу. Но его держит чай, который еще слишком горячий и — он надеется — вкусный. — Просто я сейчас с людьми, которых знаю от силы неделю, еду в столицу страны, не имея ни гроша в кармане и не зная, где буду спать, — на одном дыхании шепчет Чимин, — и да, я немного боюсь поездов. Тэхен тихо смеется. Чимин поднимает взгляд и видит, как огромные темные кудри спадают на его глаза, а зеленые пряди волос в челке сияют благодаря фонарям за окном. Они сидят друг напротив друга, как в глупых фильмах о любви с первого взгляда во время путешествий поездом, и все никак не начнут пить свой чай. — Это очень смело… — говорит Тэхен, имея ввиду все то, что наговорил Чимин, — и глупо. На самом деле, я считаю тебя идиотом, потому что ты захотел остаться с нами, а потом, когда узнал, что мы уезжаем, еще и поехал с нами. Твоя глупость возводится в квадрат и равняется бесконечности, и даже если конечное число окажется отрицательным, я все равно буду иметь полное право назвать тебя придурком. — Да я и не отрицал этого, — говорит Чимин, уставившись в свой стакан, — я знаю, что творю полную чушь. Тэхен двигает свой стакан к стакану Чимина так быстро, что те цокают, чуть разливая горячую жидкость. Пак тут же глаза поднимает и находит теплую улыбку, согретую квадратом формы. — Ты всегда можешь вернуться домой, — произносят эти губы, — Я уже говорил тебе это и, если понадобиться, скажу еще раз. — Нашел! — восклицает Чонгук, — Си-де-ро-дро-мо-фо-би-я, — произносит он все так же громко, но уже по слогам. Он замолкает, опускает глаза и видит, как на него уставилась еще несколько пар глаз, явно ждущих логического завершения. — Это боязнь поездов так называется, — поясняет Чонгук. — Да не боюсь я поездов, — начинает Чимин, — Это просто к слову пришлось… Но поздно. Тэхен уже тянется за чужим телефоном, чтобы прочесть подробнее. Он садится рядом с Чимином и телефон кладет на свое колено так, чтобы Паку было видно и чтобы Чонгук с верхней полки мог разглядеть хотя бы картинки напуганных людей. Но видимо, статья о поездах ему не нравится, так что он идет дальше переходя по ссылкам на другие фобии, пока не оказывается на каком-то, честно сказать, подозрительном сайте. Даже браузер предлагает покинуть страничку, но Тэхен нажимает «отмена» и… — Ты что, знаешь латынь?! — почему-то вскрикивает Чимин. Повод, к слову, есть. Потому что Тэхен сидит, уткнувшись в телефон, где белыми буквами на красном фоне идет сплошной текст на латыни, и что-то шепчет себе под нос. Чимин начинает мысленный отсчет до того момента, когда Тэхена начнет выкручивать и ломать, потому что он наконец достучался до какого-то беса. Но этого не происходит. Тэ поднимает голову и, улыбнувшись, говорит: — Я знаю латынь, английский, немецкий, испанский, французский и немного маори, — он хмурит брови, — но маори пока что совсем чуть-чуть. — Вау, — все, что может выдавить из себя Чимин. — Смотри, — Тэхен становится посреди комнаты, оборачивается к койке Чонгука и кладет руки на его матрац. Чонгук удивленно открывает глаза. Он отбрасывает в сторону телефон, в который собирался играть всю поездку, и опирается на локти. Его губы напротив лба Тэхена, а расстояние между ними — тридцать сантиметров и пара бесконечностей. — Ich liebe dich, — шепчет Тэхен. Чонгук непонимающе моргает, а Тэ не жалеет на него мировых языков. — Te quiero, — продолжает он. Ким пытается не потеряться в том, чего попросту нет. Его руки связаны, а горло без секунды вскрыто. — Je t'aime, — голос становится громче, и даже если Чонгук ничего не понимает, Тэхена выдают глаза. — Aroha ahau ki a koe, — в полный голос — смело, глупо. Видно, как Тэхену больно, но он дышит так легко. — Te amo, — мертвым языком по трепещущему сердцу и прямо в предсердие, по артериям в мозг. Он держится за поручни, не решаясь прыгнуть. — Тэ, ты же знаешь, у меня с родным языком проблемы, — отчего-то шепотом, еле улыбаясь, произносит Чонгук, — а ты на других со мной разговариваешь. Отсутствие пульса. Тэхен улыбается. — Я каждый раз говорю тебе одну и ту же фразу, — улыбка не падает. — Я все равно тебя не понимаю. Упала.

***

— Даже мне стало больно, — шепчет Чимин в тишину. Тэхен тихо смеется, опустив голову. Чонгук сбежал. Никто не стал его останавливать. — Я уверен, что хоть что-то из того, что ты сказал, он должен был знать, — зачем-то говорит Чимин, — он не дает тебе шанса быть услышанным. Возможно, это не дело Чимина. Да, это точно не дело Чимина. Но все произошло очень быстро и на его глазах. А главное — это было так легко. Тэхен говорил это так легко. Каждая буква и находившийся в ней смысл были так легки и приятны, что и Чимин вдруг почувствовал покалывание в пальцах и языке. Особенно сильно он почувствовал скол на сердце, когда Чонгук захлопнул за собой сломанную дверь. Ее, к слову, нельзя было трогать. — Однажды он дал мне шанс, — улыбка Тэхена наполнена теплом всех майских вечеров вместе взятых, — и я целовал его… много раз… Чимин невольно двигается ближе, готовый услышать, о чем болит тэхеново сердце. — Это было в «Ремонте мгновений». Мы выпили как обычно, — Тэхен фыркает, как люди, которые увидели что-то неприятное, — то есть много… очень много выпили и я очень много целовал его, — улыбается. Вдруг все прояснилось. Все стало понятным: и относительно холодное поведение Чонгука, и печаль в глазах Тэхена. Оба хотели сделать то, что сделали, но один из них по итогу посчитал это ошибкой. Что ж, ошибка было сделана. Ошибка была прекрасна. И сейчас, когда Тэхен кричит об этом на всех языках мира, Чонгук закрывает уши, напуганный и смущенный. — Глупо вышло, — подытоживает Тэхен и тоже хлопает дверью. Ее же нельзя было трогать.

***

— Образцы всех заболеваний, известных человечеству, хранятся в специальных бункерах, — рассказывает Хосок, когда они все сидят за столом в вагоне-ресторане, — Весь подвох в том, что некоторые заболевания могут существовать только внутри живого организма. Чаще всего, человека. И, черт, он продолжает спокойно есть. Как ни в чем не бывало, он режет свой стейк, когда остальные ребята боятся пошевелиться. Намджун сидит прямо напротив Хосока и теперь жалеет о всех своих решениях, потому что они привели его сюда — на место напротив рта Хосока, из которого постоянно вылетают страшные вещи. Юнги сидит рядом, и Чимин краем глаза может видеть, как подрагивает его нога. Тэхен сидит рядом с Паком, а Чонгук — с другой стороны стола. Далеко. — Сколько же нужно денег, чтобы поддерживать в человеческом организме жизнь, — говорит Тэхен, не отрываясь от своей тарелки, когда ребята еще не успели опомниться, — если учитывать тот факт, что организм отравлен заболеванием и имеет особенность быстро изнашиваться. — То есть вопрос в том, как часто нужно менять сосуд, то есть человека для хранения заболевания? — вопросом подытоживает Хосок. — Если учесть, что сейчас средняя продолжительность жизни людей около 80 лет, — оживает Намджун, — то можно сказать, что… Юнги их не слушал. И когда Хосок ошарашил всех новостью о бункерах и болезнях, Юнги не замирал в удивлении. Он просто все время не двигался. Он просто все время думал о том, что все происходит… Нет, не быстро и не неожиданно. Все происходит, и этот факт уже пугает Мина. Да, он долгое время хотел, чтобы это происходило, и очень странно было бы сейчас удивляться, но переменны всегда пугают, не так ли? Юнги прекрасно понимает, что еще слишком поздно, чтобы переживать и слишком рано, чтобы плакать. Это тот момент, когда твоя игра только загружается и ты еще не знаешь, по какой карте будешь идти и какое испытание тебе попадется, но заранее знаешь, что это будет трудно, потому что ты почти у финальной цели. Все, о чем думает сейчас Юнги — это закон Мерфи. Этот закон маленький Юни выучил раньше, чем закон всемирного тяготения или нарушения порядка. Это из тех знаний, которые приходят так естественно, что ты не отдаешь себе в этом отчета. Это как знание того, что тебе нужно дышать, есть и когда-нибудь умереть. Закон Мерфи гласит:

«Все, что может пойти не так, пойдет не так»

— Юн, — Намджун кладет руку на плече Юнги. Мин вздрагивает и все понимает. Он опять упал слишком глубоко. Он опять начал тонуть, а его тело, пытаясь выбраться, взяло над ним власть. Теперь он пытается остановить ногу, дергающуюся, как при нервном тике, и расслабить лицо, которое приняло самое жестокое выражение. — Пошли, — Намджун тянет Юна за собой. Они оказываются в том месте поезда, где огромные многотонные вагоны с кучей пассажиров соединяются одним ржавым креплением. Здесь сильнейший сквозняк и отличный вид. Юнги шарит по карманам, но сигарет не находит. Тогда Намджун молча предлагает ему одну, а Мин так же молча его благодарит. А потом вслух: — Спасибо. Оба привыкли к таким ситуациям. Сколько было глупых и ненужных драк из-за лишнего слова, сколько вспышек гнева из-за особо отличившихся людей, сколько ненависти к себе, а оттуда и злобы к окружающим. О, они прошли через все это. Скажу больше, они все еще в пути. И Намджун, честно сказать, удивлен. Юнги давно его не благодарил. Не то, чтобы Мин неблагодарный. Просто это случалось так часто, что Намджун в какой-то момент махнул рукой на все «спасибо» и «не за что», а тут вдруг: — Спасибо, что заметил, — зачем-то повторяет Юнги. Наверное, это было опасное падение в себя. — Это не я, — Намджун докуривает и тушит бычок о перила, которые в случае чего никого не спасут, — Это Чимин. И уходит.

***

— Все правда в порядке, Хосок, — уговаривает его Чимин. — Я просто когда выпью мне хочется любить и танцевать, — Хос продолжает оправдываться. — Мне тоже, — поддакивает Пак, — это нормально, тебе не нужно извинятся снова. Уже минут десять, если отсчитывать с того момента, как Юнги с Намджуном ушли, эти двое извиняются друг перед другом. Ну, не то, чтобы извиняются. То есть Хосок точно извиняется: он уверен, что принудил Чимина танцевать, засмущал его и почти лишил невинности и благоразумия прямо на танцполе. А Чимин смотрит на Чона и ума приложить не может, как две совершенно разные манеры поведения умещаются в таком стройном теле. Но они замолкают, когда Намджун возвращается один. Люди в вагоне-ресторане оборачиваются в его сторону и тут же невольно опускают взгляд. Высокий, широкоплечий, еще и побитый, он заставляет людей уступать ему дорогу одним только видом своим. Но он замирает посреди дороги, уставившись в экран монитора, что висит в углу и крутит одну и ту же серию дорамы. — Я — курить, — бросает он и уходит. — Опять?! — восклицает Чонгук, убирая от лица ложку, которую почти положил себе в рот. — Ты же бросать собирался, — в спину Намджуну произносит Тэхен, — Говорил, что тратишь много на них. Но Ким на это ничего не отвечает. Он исчезает за дверьми вагона так же резко, как появился. Ему даже двери придержали, потому что шел слишком стремительно. Кажется, не открой эта официантка ему дверь, он бы выбил ее своим лбом и не заметил бы. — Кто этот парень? — спрашивает Чимин, указывая рукой на экран, который заставил Намджуна уйти. А там серия какой-то новой супер-популярной дорамы. В кадре необычайно красивый парень. У него волосы растрепаны летним ветром и взгляд, пропитанный чем-то родным и печальным. Таким близким. Он целует какую-то красавицу, нежно поглаживая ее щеку длинными пальцами. Целует мягко и целомудренно, со всем букетом чувств. А потом говорит, кажется, что-то нежное и глупое, от чего красавица звонко смеется, но этого не слышно, потому что вагон-ресторан переполнен громким и голодным народом. — Блять, — одними губами произносит Тэхен, — это ведь Джин.

***

Где-то под утро, часа так в 4 утра, когда все, наконец, разошлись по своим спальным местам, Чимин понимает, что его глаза широко открыты. Он лежит, укрытый чертовски тонкой простынью, и тупо пялится в потолок, а тот грязный, заляпанный чем-то. И хрен ведь пойми, как можно было заляпать потолок. Но Пак об этом не думает. Он ни о чем не думает. Когда он от нечего делать слезает вниз, Тэхен во сне хватает его за ногу. А потом слышится, как Чонгук во сне отдает приказы. Дверь все еще сломана, так что Чимин, не трогая ее, оказывается в коридоре, где окна по всей горизонтали, и грязный ковер на полу. Здесь сквозняк не пойми откуда, отчего грязно-зеленые шторки качаются взад-вперед, как волны в море. Еще, кажется, чей-то шепот слышен, только слов не разобрать. Чимин смотрит на этот темный бесконечный проход и чувствует себя героем из фильма ужасов, которого сейчас убьют первым. А в самом конце этого коридора — Мин Юнги вместо чудовища (а может он им и является), весь из себя поэтичный и загадочный, глядит в даль и, кажется, думает о чем-то эстетично-философском. — Ты не спишь, — оповещает его Чимин. — Ты тоже, — все, что отвечает ему Юнги. Он сидит на полу, прямо в проходе, закинув свои чертовски худые ноги на стену. Его волосы растрепаны, футболка до жути измята, а взгляд расфокусирован. Он весь — эстетика беспорядка. В его руке пластиковый стаканчик, и Чимин готов поставить свой последний доллар на то, что там смешаны несколько стиков кофе. О, и ни щепотки сахара. Чимин, честно, не знает, как реагировать на эту встречу. Единственное, что его сонный мозг придумывает — сесть напротив. И Пак не видит причин отказываться от этой идеи. К слову, пол оказывается не таким уж и холодным, а реакция Юнги не такой уж обжигающей. Они просто молчат. Чимин подтянул колени к груди и уставился в стену, а Мин периодически потягивает остывший кофе и тоже не произносит ни слова. — Я так переживаю о том, что творится в моей жизни, — вдруг шепчет Чимин. Юнги оборачивается на его оглушающий в этой тишине голос. Резко повернув голову, он так и замирает, чтобы в следующую секунду нахмурить брови и пробормотать: — Я буквально не спрашивал. Чимин никогда не считал себя зависимым от чужой поддержки. Он всегда твердил, что не нужны ему чужие слова, иногда открыто саркастичные или лицемерные, что он и сам справится. Но эта искренняя, честная правда пощечиной бьет по лицу, заставляет осознать себя: всю слабость и зависимость. Она заставляет Чимина сжаться, сделаться слабым и маленьким и начать прикрывать задетое сердце коленями. — Блять… — устало и даже немного удрученно вздыхает Юнги, кажется, заметив, что наделали его слова. Юнги, кажется, так привык к ребятам, а те так привыкли к таким грубым и не специально злым словам, что теперь Мин и с другими людьми, не входящими в узенький круг душевной близости, разговаривает так. Не то, чтобы Юнги такой весь из себя злодей, он просто вырос в такой атмосфере и теперь несет ее в себе. И ничем ее не выбьешь. Он пытался. Юнги ставит кофе на пол рядом с собой. На его лице играет свет фонарей, просачивающийся через окна поезда. — У тебя есть дом и возможность всегда начать сначала. Уверен, Тэхен говорил тебе об этом, — уставшим голосом проговаривает Мин, — Ты понапридумывал себе кошмаров и теперь переживаешь из-за них. Чимин ждал продолжения, надеялся, что Юнги наговорит ему теплых слов, подарит свою поддержку и Пак почувствует себя особенным. Но Мин замолкает. Тогда Чимин расправляется: он выравнивает спину и вытягивает ноги в сторону. — Да, я придумал эти кошмары и теперь не сплю из-за них, — говорит Пак, взглядом следя за быстро движущимися полосами света от фонарей на стене, — Мне кажется, что я постоянно что-то упускаю, поэтому теперь я постоянно начеку. Чимин поворачивает голову к Юнги, готовясь к его словам, и застает внимательный взгляд. Кажется, Мин понял, о чем говорит Чимин. Юнги смотрит то ли сквозь, то ли в суть. Потом моргает, и Чимин расслабляется, осознавая, что, кажется, не существовал эти несколько секунд. — Разрушай свои иллюзии, а не себя, — бросает Юнги, закидывая голову назад. Он смотрит на хмурое ночное небо через окно, а на его лице медом расплывается электрический свет, — И больше не изливай душу в грязную лужу. «Это он о себе», думает Чимин, а по его нервным окончаниям бегут юнгиевы слова прямо в мозг, в само сознание. И теперь думается: «Кто он, когда никто не видит?». Юнги ведь сидел здесь, наверное, все время. Когда все пошли спать, он пошел к проводнице — кофе просить. И сидел бы здесь — в тишине, в компании самого себя — до самого утра. А утром вернулся бы в комнату, и никто и не узнал бы о его переживаниях, о его усталости и посиделках в компании самого себя. Хотя, кажется, все знают о его проблемах со сном, но ведь даже известное известно лишь немногим. И Чимин эгоистично записывает себя в список тех самых немногих. Теперь Чимин эгоистично считает, что Юнги поддерживает его. Да, это глупо. Да, это ненужно. Но только не говорите, что вы не пытаетесь привлечь внимание того, кому плевать на вас. Даже если вам плевать на этого человека, тот факт, что ему плевать на вас, заставляет вас желать его внимания. Абсолютного внимания. И теперь Пак не думает о важности слов Юнги, не думает о том, сколько смысла в этих четырнадцати словах, что произнесены с такой легкостью и похуизмом, что кажутся просто насмешкой. И уж точно Чимин не думает, когда произносит: — Ты тоже переживаешь. Знаете, если поставить возле кормушки электрошокер, который будет бить током крысу каждый раз, когда она будет подходить, чтобы поесть, то в какой-то момент она просечет фишку и больше не будет лезть. А вот Чимин не знает. — Это не похоже на вопрос, — басит Юнги, и этот звук отдаленно напоминает клацанье электрошокера. Нога Мина начинает постукивать по стене сначала медленно, потом — все быстрее и быстрее. Все его тело напрягается, особенно лицо — оно покрывается тенями, морщина меж бровей становится глубже, а глаза сужаются. Но лучи света, что продолжают плясать на лице Мина, скрывает это перевоплощение, так что Чимин, ничего не подозревая, продолжает: — Это не вопрос, потому что я вижу, что ты переживаешь. Юнги закатывает глаза. Он закидывает голову назад лишь для того, чтобы Чимин исчез из его поля зрения, и тяжело выдыхает. Он явно на грани. — Чимин, блять, ты опять лезешь, куда не стоит, — говорит он, возвращая острый взгляд к собеседнику. Чимин чувствует укол, — Все спят — некому будет тебя спасать. «Нихуя он не поэтичный», понимает Пак. Юнги из тех людей, которые кофе варят на спирту и избивают людей за гаражами, даже зимой, в невыносимый мороз, еще и на льду. Просто это с первого взгляда, со стороны — не вникая — показалось, что здесь есть что-то прекрасное и, может быть, даже романтичное. А на самом-то деле то, что ты видишь слишком сильно зависит от того, как и с какой стороны ты смотришь. Если метнуть в тебя нож и попасть в живот, а потом повернуть спиной, то и не понятно станет, почему ты кричишь. Чимин вдруг вспоминает слова Тэхена и ляпает: — Ты можешь это контролировать, Юнги. Теперь сложно отрицать тот факт, что Мин злится. Видно, как тяжело ему дается удерживать свои эмоции. Видно, как он борется. Ненависть же съедает и того, кого ненавидят и того, кто ненавидит. В этой игре проигравшие все, а на первом месте среди них — Мин Юнги. — Я уверен, ты сильнее своего гнева, — продолжает говорить ему Чимин, возомнив себя психотерапевтом. И тогда что-то внутри Юнги взрывается, разлетается осколками и задевает Чимина. Не верится даже, что такой гнев может быть вызван таким пустяком. К тому же, это не было нарастающим гневом. Это не была вода в чайнике, которая неторопливо закипает, пока ты, приготовив уже и кружку, и чай, и лимон, ждешь. Это был гейзер горячего источника, который мог сломать тебе позвоночник, еще даже не войдя в полную силу. Мин резко поднимает ногу, которая секунду назад была закинута на стену, и перекидывает ее через голову Чимина, придавливая его плечо ботинком. Вторая нога Юнги автоматически двигается за той, что сейчас пытается размазать плечевой сустав Пака. И вот, Чимин находит свою голову между ног Мина. — Что тебе, мать твою, известно обо мне, кроме того, что ты сам, блять, и придумал? — рычит Юнги, приближая свое лицо к лицу Чимина. Он, как дикий пес, зубами клацает, чуть не брызгаясь слюной. Да, это как в мультике, когда собака привязана, поэтому поводок удерживает ее челюсть в сантиметре от твоего носа. Я же говорю, гейзер. Чимин захлебывается. Пытаясь спастись, он руками хватается за первое попавшееся — бедра Юнги. Он не думает, когда делает это, он просто хватается за мягкую плоть и сжимает на ней пальцы от испуга. Все замирает. Часовая стрелка остановилась первой, а секундная ускорила свой бег в три раза. Они смотрят друг другу в глаза, потому что больше смотреть некуда. Потому что больше ничего и нет. Чимин чувствует себя, как на приеме у врача: он вдыхает, задерживает дыхание, чуть не задыхается, а потом ему говорят «выдыхайте». Он со всей силы выбрасывает воздух из своих легких и, когда кислород в крови доходит до мозга и позволяет ему вновь заработать, Пак понимает, что держит Мин Юнги за его костлявые бедра. Осознанно. Они молчат. Удивительно, что Пак еще не ляпнул какую-нибудь глупость из-за испуга. Просто вся его жизненная энергия сейчас направленно на созерцание бледного, такого терпкого и близкого лица Мин Юнги. А в его глазах столько власти, столько контроля, что Чимин уже чувствует цепь на своей шее и на сердце. Юнги открывает рот, наверное, чтобы сказать что-то грубое и, безусловно, правдивое, а Чимин уже представляет вкус кофе, который он слижет с его губ. И он уже было потянулся вперед, чтобы испытать свою удачу, как звонкий, чуть писклявый голос произносит: — Что это вы тут делаете, молодые люди?! — кривится в отвращении проводница средних лет, — идите к себе и там развлекайтесь, как хотите! Не надо мне тут пассажиров развращать! А вдруг они с детьми?! Ужас, куда катиться этот мир? Чимин даже не оборачивается на нее. Он продолжает пялится на невозмутимое лицо Юнги и вдруг понимает, что до последнего не разжимает пальцы. Блять, он лапает Мин Юнги прямо на глазах проводницы, которой мило улыбался часа 3 назад.

***

«сгинь, это мой джаз» — масло черного тмина

На следующее утро в вагоне-ресторане заиграла живая музыка, и Тэхен не стал отказывать себе в удовольствии развлечься. Он залез на сцену, схватил микрофон и уселся прямо на колени пианисту. На его лице светилась широкая улыбка, несмотря на всеобщее удивление. Только его ребята повставали со своих мест, чтобы передвинуть стулья и сесть прямо в проходе — оттуда вид лучше. Сперва оркестр растерялся. Музыканты переглядывались в непонимании, а публика умолкла, ожидая, что произойдет дальше. И только пианист, чуть приобняв Тэхена, коснулся клавиш с первыми нотами джаза. — Леди и джентльмены, — громко говорит Тэхен в первые секунды мелодии, пока остальные музыканты еще не успели вступить, — вы все будете любимы и счастливы! Публика все еще молчит. Люди только моргают удивленно, приоткрыв рты, а Тэхен смеется. Да так заливисто, будто все сказанное до этого — самая остроумная шутка в мире. — Серьёзно, я вам это обещаю, — чуть посмеиваясь, говорит он, а после затягивает ноту, до дрожи бархатную и сильную. Он складывается пополам, выжимая из себя звук вместе с оставшимся кислородом. Он жив. Только сейчас, только в эту секунду. Он знает, что дураки умирают по пятницам, но ему ничего не страшно. Будто он знает, что делает. Будто он знает, зачем. — Только не здесь! — поет Тэхен, — Что, прямо сейчас?! Он, как в блядском мюзикле, ходит по сцене, пританцовывая, и играет со стойкой микрофона, будто был рожден с нею. А люди, что пришли сюда поесть, напрочь забыли о тарелках и вилках. Теперь они ловят каждый взгляд Кима, каждое его движение и слово. — Не проси меня слезть. Это ведь джаз, — Тэ держит стойку микрофона, как самую желанную девушку, одетую в маленькое черное платье, как завещала Монро, — Поэтому сгинь, сгинь, сгинь, сгинь. Он тянет каждую ноту, слова превращаются в крик, а игра музыкантов — в громкое и честное изливание души. Здесь его слушают. Здесь все внимание приковано к нему и его голосу. Он, как никогда раньше, хочет забыть «Ремонт мгновений» и остаться здесь — в вагоне-ресторане — навсегда. Ни часа простоя. Ни грамма потерь. Он молод, а значит, бессмертен. — Не трогай мой джаз, — голос Тэхена стихает. Его выступление близится к концу, — Долой с моих глаз. Он бросает игривый взгляд в толпу. Сперва проходится по дальним рядам столов, где люди повставали, чтобы увидеть того, кто, кажется, задел их души своим голосом. После взгляд следует к его ребятам: он улыбается всем, подмигивает Чонгуку и кивает Юнги. — Не прикасайся, — Ким шепотом заканчивает песню, а после во весь голос, — Спасибо, Юн. Мин кивает ему в ответ. Ребята оборачиваются к нему, ожидая, что Юнги скажет что-то, что разъяснит все, но тот лишь молча улыбается. — Спасибо этим замечательным музыкантам за то, что не выгнали меня и так прекрасно сыграли, — говорит Тэхен, как самый настоящий певец в конце своего сольного концерта, — И еще я хочу представить вам автора этих строк — Мин Юнги. Все оборачивается туда, куда Ким указывает своей рукой, а вместо Юнги там только закрывающаяся дверь.

***

— Пойду покурить, — говорит Хос, когда объявляют запланированную остановку. Уже вечер. За окном темно, только фонари станции прокрадываются через окно, но не все достигают цели. Они сидят в их плацкарте: Чонгук, Тэхен, Чимин и очевидно, Хосок. После импровизированного выступления Тэхена, каждый в этом вагоне считал своим долгом заглянуть к ним и сказать, какая прекрасная была песня, как хорошо Тэ ее исполнил и вообще, Тэхен такой милый и классный. — Я тоже, — говорит Чонгук, который вообще-то не курит. Хосок и Тэхен переглядываются, а потом на Чонгука одновременно взгляд переводят. А у того взгляд задумчивый и, как фарфор, холодный, прекрасный. Он непривычно долго молчит все время и смотрит вдаль, хотя перед ним и дали нет. Там стена. — И я, — говорит Тэхен. Они встают. Чонгук выходит первым, не дожидаясь своих спутников. Тэхен лезет сначала в свой рюкзак за пачкой, которую он украл купил перед поездкой, а после выходит следом за Чоном. Когда оба исчезают из поля зрения, Чимин переводит взгляд на Хосока, который, к слову, первый заявил о своем желании. Но Чон сидит на том же места, уставившись в окно. — Ты же с ними собирался, — не понимает Чимин. Хосок играется с зажигалкой, которую приготовил заранее, но так и не использовал. — Пусть побудут вдвоем, — говорит он, — им много чего нужно друг другу сказать. Он переводит взгляд от зажигалки снова к окну, следя за тем, как двое выходят из их вагона и направляются к сидениям на перроне.

Иль был он создан для того, чтобы побыть хотя б мгновенье в соседстве сердца твоего?

Тэхен окидывает взглядом перрон: люди мельтешат вокруг, куча сумок, детей, а напротив — сидит Чонгук на лавочке. И все исчезает. Теперь только он, Чонгук и перрон. Три точки. Две из них соедены прямой, а третья, что находится ниже, соединена с этой прямо перпендикуляром и еще одной — самой длинной — прямой. Выходит, это проекция. Да, это теоретическая линия — проекция чего-то невидимого. Чего-то, что требует взгляда, требует быть увиденным, но что Тэхен, что Чонгук — оба слепы. — Расскажи мне что-нибудь, — просит Чонгук. Раньше, когда Чонгук был младше, Тэ рассказывал ему интересные факты обо всем на свете. Будь то животный мир или астрофизика, Чон слушал все, часто переспрашивал, иногда даже записывал. Чонгук обычно просил рассказать что-нибудь, когда уставал. А он часто уставал. Наверное, и сейчас также, просто Тэхен об этом не знает. Но вот раньше Ким знал почти все и первым узнавал обо всем. Чонгук обычно приходил, обнимал, утыкаясь носом в шею и бормотал о том, что хочет узнать что-то новое. Вот и сейчас все почти как раньше. Только Чонгук уже давно не касался шеи Тэхена. — Каждый атом твоего тела произошел от взорванной звезды, — голос Тэхена хрипит, потому что он выпускает дым изо рта одновременно с речью, — и возможно атомы твоей левой руки принадлежали другой звезде — не той, от которой атомы правой. Они сидят друг напротив друга. Тэхен запрещает себе думать о том, что будет, если он вдруг вытянет руку и пальцами запутается в волосах младшего. Но Чонгук вовремя закидывает голову назад, утыкаясь взглядом в небо, а звезды на небе — всего лишь дыры от расстрела, хотя стреляли по тем, кто сейчас смотрит на них. — Смешно, — говорит Чонгук, подтверждая свои слова смехом, — я?! от звезды?! О боги, конечно, эти слова не доказаны, конечно, это всего лишь теория, но Чонгук не может допустить даже мысли о том, что он чего-то стоит. Даже такую отчасти глупую и романтизированную теорию он отрицает. Нет, он отрицает не теорию. Он отрицает себя. — От звезд, — поправляет Тэ Чонгука, — в тебе почти весь млечный путь. И если тогда Тэ, испугавшись, схватился крепче за поручни, то сейчас он бросился вниз. — Каждая клеточка твоего организма любит и оберегает тебя, — продолжает он, — почему ты не можешь ответить ей взаимностью? И Тэ вдруг понимает, что говорит сейчас о себе. Что на месте каждой клеточки должно быть звонкое «я», а главное — вопрос. Этот вопрос должен был звучать громче и понятнее. И там тоже должно было звучать «я», только в другом падеже. Но Чонгук — его ограничение бесконечности, так что Тэхен прячет множество корней уравнений, которые подходят для решения и вместо этого задает новое неравенство: — Как ты относишься ко мне? — Тэхен затягивается и откидывает голову назад, чтобы дым красиво развевался на ветру. Кажется, это действительно красиво, если судить по завороженному взгляду Чонгука. — Не могу точно сказать, — отвечает тот и притупляет взгляд. Но слова четкие и понятные. Без тени сомнений. У Чонгука, кажется, сердце крепкое. Хоть об асфальт бей — не разобьется. Чего не скажешь о Тэхене. У того сердце точно росток, еще не окрепший, почти прозрачный, но если полить его и спеть ему о любви, он распустит бутон, раскроется и зацветет. Только если об асфальт его сейчас не размажут. — В процентном соотношении? — предлагает Ким. — 50 на 50, — снова без колебаний. Все в мире сводится к этому соотношению. Проще говоря: «да» или «нет», «правда» или «ложь». И осознание этого факта, и понимание того, что Чонгук тоже знает это, вдруг придает Тэхену сил. Он тянется рукой, прямо так, как хотел с самого начала. Сперва слегка касается волос, растрепанных и мерцающих в свете фонарей, а после полностью рукой ныряет, кончиками пальцев массируя чужой затылок. Так и должно быть. Так по законам физики. Вероятно, железу так же приятно притянутся и влиться в магнит. Да, Чонгук — магнит, а Тэхен всего лишь кусок металла, мягкий и податливый. К слову, только железо притягивается к магниту. Не наоборот. — Не трогай меня, — грубо и натянуто, как струна басовой гитары, вылетают слова Чонгука. Ох, они были так близко. Почти. Ужасное слово — «почти». Вот только Чон и это «почти» не признает. Он голову в сторону отворачивает и глаза опускает, будто стыдится чего-то. А у Тэхена вдруг руки дрожат, да так сильно, что недокуренная сигарета на землю падает. И никто из них не обращает на это внимания. А ведь еще где-то с месяц назад они дрались с соседями за пачку сигарет. И вот, теперь Тэхен готов хоть все свои сигареты переломать, хоть под поезд бросить, хоть самому — туда, вот только руки трусятся, да и все тело, будто током бьет. «Колебания — это звук», — сказала однажды учительница физики. Так значит, дрожь Тэхена прямо сейчас должна звучать. — Атомы никогда не касаются друг друга, — да, дрожь Тэ — прекрасная мелодия. Подходит для прощания, — а так как все мы состоим из атомов, то я никогда… не касался тебя.

***

На том же перроне, завернувшись в одеяла, стоят Юнги и Намджун. Они заметили, что Тэ с Чонгуком вышли покурить, поэтому пошли за ними, но как только они поняли, что те вдвоем, тут же замерли. Но выхода не было. На лавочки нельзя — там любовные дела, обратно тоже не зайдешь — тело никотина просит. Вот они и стоят на самом краю перрона и курят, отвернувшись к железнодорожным путям. — Почему розовый? — спрашивает Юнги после долгого молчания. Мин хотел спросить еще в тот день, когда они красились, но был занят охуеванием от того, что теперь у него самого зеленые волосы. А потом как-то закрутилось: поездка, этот навязчивый теперь рыжий ребенок. И вот, выдалась минутка. К тому же, кажется, сегодня у всех день бесед и выяснений. — Джин говорил, что мне пойдет, — отвечает Нам, — постоянно упрашивал меня сделать это. Глаза Намджуна тускнеют. Юнги все понимает. — Джин в Сеуле, так ведь? — спрашивает Мин. — Сеул огромный, — говорит Намджун, отвечая этим на заданный вопрос, — а мы крошечные. Поднимается ветер. Он треплет ребят по волосам, будто старший брат по голове, мол «да нормально все будет. Не кипишуй», вот только у этих двоих братьев отроду не было. Да и трепать их по голове не за что, а в «нормально» они уж тем более не верят. Они только кутаются плотнее в дырявые дурно пахнущие куски плотной ткани, которые здесь называют одеялами, и носы руками прикрывают, чтобы не отвалились. — На самом деле, я рад, что его здесь нет и он не видит, кем я стал, — говорит Намджун, шифруя имя Джина таким клишейным и предсказуемым «он». Но это шифрование с треском проваливается: его выдают глаза. Ким истекает кровью, но этого не видно. Хотя Юнги может догадываться. Да что там догадываться — он знает и видит. Мин только удивляется, как Нам все еще не развалился на части. Его сердце говорит одно, голова — другое. Но одно известно точно — обе эти части Намджуна неимоверно глупы. — Что у тебя там творится с глупым сердцем? — Юнги снова задает вопрос, требующий развернутого ответа с детальными пояснениями и, если возможно, иллюстрациями, но Намджун игнорирует это. Он докуривает сигарету, бросает ее себе под ноги и размазывает по земле ботинком, чтобы затушить последние искры. — Уже привык, — отвечает Намджун, — даже улыбаюсь. На этом их диалог заканчивается.