Великая шайка дворняжек

— Все такое прямо «уф», — тянет Тэхен, когда они оказываются в Сеуле. Они идут по городу прямо как настоящие туристы: у них полупустые рюкзаки, потому что вещей почти нет, и пытливый, удивленный взгляд. Они как маленькие дети, впервые вышедшие с мамой гулять. Да, они точно младенцы. Они играют в ту игру, где папа руками закрывает лицо и веселым голосом спрашивает «а где папа?». Вот только эта некая андеграундная версия пряток, где дети прячутся не друг от друга, а от самих себя. И как итог не находят. — Здесь не слышно моря, — понимает Юнги, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь грязный и давящий на легкие воздух. — Да, — отвечает ему Хос, — топиться негде. В отеле на них бросают оценивающие взгляды. О, ну конечно, они — кучка потерянных детей в старом потрепанном шмотье, а вокруг ходят важные дядьки в костюмах и делают дела. Вот только им плевать. У них все схвачено: у Тэхена в рюкзаке куча денег. Девушка на ресепшене удивляется просьбе найти номер на шестерых, но все же пытается. Ну, она притворяется, что ищет, потому что знает, что таких номеров в априори не существует в таких дорогих отелях, как этот. Тогда она предлагает 2 номера по три спальных места, но в одном из номеров будут не три отдельные кровати, а одна односпальная и одна двуспальная. Юнги соглашается на это, забирает у Тэхена рюкзак и прямо на глазах девушки достает деньги прямо как в фильмах про гангстеров. Вот только там не большие купюры по десять и сто тысяч, а деньги самого низкого номинала. Они сыпятся огромной кучей на стол, падают на пол, но Юнги их не поднимает. В это время Чимин окидывает взглядом вестибюль и понимает, что ему чертовски скучно. Он открыто пялится на занятых мужчин, которые каждую секунду решают какие-то проблемы и на их женщин, которые просто устали от всего этого. Что ж, Чимину жаль. Взгляд натыкается на аквариум и Пак тут же забывает о драмах богатой жизни, направляясь к рыбкам. А этот аквариум такой огромный — больше Чимина — и рыбы огромные, но они меньше Чимина. — Они будто нарисованные, — шепчет Тэхен, чуть ли носом не утыкаясь в стекло. Пак оборачивается, замечая Тэхена, за которым стоит Чонгук, всем своим видом показывающий, что ему плевать. Но глаза его светятся детским любопытством и восхищением. — Это Джон. Он мой любимчик, — басит голос над ребятами и чья-та огромная рука указывает на самую большую рыбку, — а это, — рука перемещается на соседнюю рыбку поменьше, — Хлоя. Она новенькая. Ребята поднимают глаза, а перед ними стоит двухметровый амбал в деловом костюме с гребаным электрошокером на поясе. Его голос такой низкий, что можно почувствовать его прямо в своих ушных каналах, как он там разбухает и разрывает череп. — Думаю, они будут отличной парой, — продолжает он, не замечая удивленных и даже напуганных глаз. Они стоят так несколько минут, просто молча переглядываясь и иногда бросая взгляды на новоиспеченную парочку. Пока по всему отелю не слышится громкий стук и звук падающего микрофона. Все замирают, крутят головами, пытаясь понять, откуда звук, пока не натыкаются на радио. Радио для экстренных случаев по типу пожаров или наводнений. — Границы ключ переломлен, а наш батюшка Ленин совсем усоп, — слышится знакомый голос в помехах, — он разложился на плесень и на липовый мед. Пауза. Медленное дыхание в помехах. И шепот: — А перестройка все идет и все идет по плану… Голос вновь затихает. Все боятся пошевелиться. Кажется, некоторые даже перестали дышать. Единственный, кто как-то реагирует — любитель рыбок. Он резко срывается с места, оставляя ребят и аквариум с Джоном и Хлоей за своей спиной. Выходит, это был охранник, а тот, кто сейчас говорил по радио — нарушитель. — Ставлю все наши деньги на то, что это Хосок с Намджуном, — бросает Чонгук, опуская руки в карманы. Что же, он выиграл. Хос по старой памяти пробрался в комнату администрации, с важным видом пройдя мимо каких-то работников и назвав себя проверяющим. Он прямо как в школе взломал радио и уже было хотел включить порно, как его за руку схватил Намджун и сказал, что шутки нельзя рассказывать дважды. Тогда они выбрали самое сладкое — провокацию и политику. — А моей женой накормили толпу, мировым кулаком растоптали ей грудь, — громкость голоса нарастает, — всенародной свободой растерзали ей плоть, так закопайте ж её во Христе! Ведь все идет… И все идет по плану… Они выключают громкоговоритель за секунду до того, как начинают смеяться. Хос залезает в компьютер администрации отеля — он уже хотел было переслать деньги на свой счет, как Нам хватает его за руку и, сделав наисерьезнейшее выражение лица, шепчет: «Волк уже идет за зайчатами». Хосок не успевает и подумать о значении этих слов, как Ким тянет его за собой, и они выпрыгивают через окно. В этот момент Чимин, стоя рядом с Тэ и Чонгуком, думает о том, как же здорово, что он сейчас здесь с этими ребятами, что он понимает, что происходит, что он тоже — хоть и относительно — причастен к этой шутке. Он хотел обернуться к ребятам и сказать, что ни капли не жалеет о том, что поехал, но вдруг перед его глазами глаза уставшие, сонные и глубокие. Пак моргает, а Юнги не исчезает. Он только вытягивает вперед свой рюкзак с вещами и сумку с деньгами, молча передает в руки, а потом все же добавляет: — Я — ссать. Последи за этим, — разворачивается и уходит. Сумка с вещами Юнги такая легкая. Там, кажется, только пара его любимых черных футболок и куча гнева, который он всегда держит при себе. Ладно, не всегда, но все же он здесь. А вот сумка с деньгами довольно увесистая, и Чимин вдруг понимает, что держит все их деньги. Вы слышите? Все их деньги. То есть в теории Пак сейчас может просто развернуться и уйти, оставив ребят без единого шанса на выживание. Ладно, шанс у них есть, даже миллионы, но это не отменяет того факта, что Юнги только что отдал Чимину сумку со всеми их деньгами. Можно ли назвать это таким мягким домашним словом "доверие"? А Чимин стоит, как ребенок, который с мамой за покупками пришел и теперь ждет, держа ее вещи, пока та выбирает наряд на очередное свидание. Он поднимает потерянный взгляд, утыкаясь им в затылок Юнги, и думает лишь о том, что они не разговаривали с того случая в поезде. С того самого «что ты вообще обо мне знаешь?!». А потом вдруг Юнги оборачивается. Их взгляды встречаются и Чимин сразу сдается. Он опускает взгляд. Чимин, честно, не хотел подглядывать. Не то, чтобы он настолько правильный или совесть у него обостренная. Нет, просто однажды, когда мама поймала его на воровстве в магазине у дома, она, конечно, отругала его, но самое важное, что Чимин вынес из ее слов и ругательств: «Ты можешь украсть у человека еду или одежду — он купит еще, но красть личное, дорогое сердцу; украсть у человека его частичку..! Раньше за воровство отрубали руки, а если ты украдешь у человека что-то, что содержит в себе его душу, потеряешь в себе себя». Но прямо сейчас, стоя перед таким искушением, он прислушивается к шепоту с левого плеча и приоткрывает рюкзак. На самом верху, будто только что положили, находится небольшой черный блокнот. По размерам — чуть меньше ладони. Он потрепанный, измятый, и наверное, тысячу раз брошенный в стену. В нем листы исписаны черной пастой с кучей клякс и зачеркиваний. Не доставая блокнот из рюкзака, Чимин приоткрывает его большим пальцем прямо там, где между страниц лежит импровизированная закладка в виде пустого стика кофе. Блокнот наполовину исписан. Последняя запись датируется прошлой неделей. В ней текст песни, которую Тэхен исполнил в вагоне-ресторане поезда. На предыдущей странице четверостишие с короткой подписью: ваши грехи — единственное, что в вас есть интересного, унылые тупые ублюдки. и если ваш жизненный путь не вызывает у вас улыбки, значит вы просто не поняли шутки…

чон хосок. ремонт мгновений.

Чимин листает блокнот, периодически (читай: каждые две секунды) поднимает взгляд, проверяя, не смотрит ли кто на него. В его крови бушует адреналин вперемешку с гормоном счастья, вызванном от мысли о преступлении. Это блокнот Юнги! Он читает записи Юнги! Кажется, сейчас душа Мина будет раскрыта! Он бросает еще один взгляд на свое окружение, а потом — на блокнот, и его зрачки цепляются за знакомые слова: ты говорил, он был будто неоном для тебя помечен. ты любишь его. ты любишь его с той самой первой встречи. а теперь забудь, ведь даже самые хорошие мальчики вырастают во взрослых и грубых. ведь даже самые лучшие мальчики целуют без спроса чужие губы. даже самые родные целуют чужие веки, и делаются тебе совсем чужим человеком.

мой. о джине. о намджуне. о них вместе и по отдельности.

Чимин напугано дергается, ожидая, что прямо сейчас его поймают. Ему показалось, что в шуме вестибюля прозвучало его имя, и он уже был готов искать оправдание или же сразу сдаться и начать извиняться. Но никто не обращает на него внимания. Даже Тэхен с Чонгуком. Они все еще увлечены рыбками и обсуждением любителя рыбок. Так что Чимин возвращается к блокноту, замечая, что из-за резкого движения тот открылся посередине, а там широкими, в спешке написанными буквами выведено: ты сердце свое все еще не отмыл, потому что руками грязными это делаешь, идиот. давай, закройся на тысячу замков, милый, потому что спасать тебя никто не придет.

мой. обо мне.

Стихотворение написано в лучших традициях футуризма. Особенно если учесть, что футуристы отрицают и даже порицают любые традиции. Каждая строчка вымочена в иронии и саморазрушении, голый смысл и легендарная строчная лесенка. Для его возраста, у Юнги слишком большой опыт отчаяния. Даже буквы все маленькие, крохотные, ничтожные — не желающие быть прочитанными чужими глазами. Но, может, буквы и не хотели читаться, может, блокнот вообще не должен был быть замеченным и узнанным, но Юнги… Вдруг ему нужен был слушатель? Может, ему так хотелось говорить, что ручка сама начала записывать его слова? Может, рифма здесь только для того, чтобы сгладить надрывы слов, чтобы без матов и крика, чтобы красиво? — Как ты сказал? — дверь в отель открывается резко, впуская голос Хосока. — «Волк уже идет за зайчатами», — входит за ним Намджун, — Так и сказал. И Хос заливается смехом. Он громко, прямо-таки на весь отель хихикает, хлопая в ладоши, как бы аплодируя этой шутке. А Чимин, все время готовый к бегу, резко вскидывает голову и, даже не смотря, закидывает блокнот в рюкзак Юнги и закрывает на все замки. — Это мы-то… Зайчата… — хохочет Хосок. Тут же выходит и Юнги, молча забирает у Чимина свой рюкзак. А Пак отчего-то уверен, что тот уже все знает. Точно, Юнги же по глазам все заметить может, поэтому Чимин свои опускает, слушая, как ребята обсуждают дальнейшие действия. Они стоят в кругу, сложив свои вещи в его центр, чтобы на камень-ножницы-бумага решить, кто потащит все это на себе, а кто, как настоящий король, пойдет налегке в свой дорогущий номер. Чимин проигрывает и, таща все рюкзаки и сумки, вдруг понимает, что Хос с Намджуном пробрались в администрацию, натворили там дел, а потом, выпрыгнув через окно, спокойно зашли через главный вход. Сумасшедшие.

***

Итак, в их распоряжении 2 номера. В одном из них стоит три односпальные кровати, а во втором — две односпальные и одна двуспальная. Так как Чонгук идет впереди, то он и первым заходит в номер. Он бросает свои вещи на ближайшую кровать, но в этот раз, в отличии от броска в поезде, вещи падают на пол. За ним в этот же номер заходит Юнги, которому откровенно плевать, где спать, а Чимин просто хотел заглянуть, посмотреть, как вообще выглядят комнаты в таких отелях. В итоге пока он просто заглядывал, остальные ребята прошли в следующий номер и заняли там себе по кровати. К слову, именно в следующем номере стояла двуспальная кровать. И если Тэхен, проявляя не пойми откуда взявшуюся прыткость, занимает односпальную, то Хосоку с Намджуном придется делить одну кровать на двоих. — Смотри, — приказывает Хосок, когда Чонгук заглядывает в их номер, — сейчас я кину Намджуна… Чимин, зашедший следом за Чонгуком, уже было дернулся, чтобы остановить надвигающуюся катастрофу, но Чонгук выставил перед ним руку. Черт возьми, Чонгук остановил Чимина, чтобы посмотреть, как его брат кинет Намджуна, двухметрового парня, на кровать, чтобы заработать очки в их глупом соревновании. И он правда это делает. Хосок правда хватает Кима одной рукой поперек торса, а второй — чуть выше коленного сустава, кое-как поднимает и, блять, кидает. Конечно, это выглядит не так уж и эффектно. Это… скорее жалко. Но, черт, Намджун приземляется на кровать точно так, как обычно люди ложатся: его голова на подушке, а пальцы на ногах даже не выходят за границы каркаса кровати. Некоторое время все пораженно молчат. Намджун продолжает лежать на кровати, уткнувшись лицом в подушку и вытянув руки вдоль туловища. Чимину кажется, что тот умер. Тэхен начинает аплодировать. А после Чонгук, отчасти придя в себя, произносит: — 50 очков. Это абсолютная победа. Счет становится «73502: 73454» в пользу Хосока.

***

Они приехали в начале дня и вроде как должны были выспаться в поезде, но всех все равно клонит в сон. Они, переодевшись в удобную одежду и нацепив на лица уставшие выражения, валяются на кроватях в своих номерах. К слову, они так сильно не вписываются в окружающую атмосферу, что глаза хочется из глазниц достать, лишь бы не видеть этого. Вокруг новейшая, ухоженная и точно дорогущая мебель — полная противоположность ребятам. Они как клякса в идеально чистой тетради первоклассника. Даже люди, окружающие их, кажутся просто голограммами, выдуманными главным дизайнером для реалистичности симуляции. Вот только эта массовка уж слишком остро реагирует на присутствие ребят в их мире. Как например, та горничная, которая пришла, чтобы узнать, нравится ли гостям у них, не хотят ли они кушать или посетить какую-нибудь экскурсию (будто они на каком-то курорте). На что бедная девушка получает от Юнги: — Мы все очень устали и ебали все это в рот. Больше она, кстати, не заходила. Даже в соседний номер не заглянула, где, как она знает, находятся друзья того грубого парня. Но это было зря, потому что в соседнем номере царит атмосфера умиротворенности и спокойствия. Тэхен, укрывшись одеялом, вытянулся по площади всей кровати и руки за голову забросил, прямо как на лежаке у пляжа. А Хосок с Намджуном, точно новоиспеченная супружеская парочка, позабрасывали друг на друга руки и ноги и теперь сопят друг другу на ухо. Так проходит некоторое время, пока Хос не понимает, что не может заснуть от одной только мысли: — Скольким животным люди прыгали на спины перед тем, как понять, что именно лошади не против этого? Намджун обреченно вздыхает, но, как всегда, задумывается.

***

Тэхен просыпается последним. Ребята в их комнате давно не спят, наверное, даже не ложились. Наверное, все думали о лошадях. К слову, в комнате еще и Юнги с Чимином сидят, нет только… — А где Чонгук? — спрашивает Тэ. Хос прерывает словесный поток, что лился из его рта еще секунду назад, чтобы на мгновение задержать понимающий взгляд на потерянных глазах. Хосок точно все знает. Хосок с неописуемой нежностью смотрит на сонного Тэхена, точно как хороший отец на свое чадо. А Ким точно ребенок: у него волосы растрепаны и на щеке след от подушки, которая шептала ему всю ночь уютные слова на ухо. А теперь Тэхен слышит слова от Хосока: — Он работу пошел искать. «Поицецким» будет. — Как спалось? — Чимин резко встревает в разговор, чтобы сменить тему, потому что та лекция в поезде, посвященная языкам мира и зашифрованным чувствам, все еще стоит перед глазами. Все направляют на него свои взгляды, но лишь на секунду. Пак даже не успевает почувствовать себя мишенью, потому что его, кажется, начинают принимать как полноценного стрелка. — Мне, кстати, снился Хосок, — Тэ, жмурится, потирая лицо руками, чтобы избавиться от остатков сна, — Ты был на троне, — говорит он напрямую Чону, — в порванных носках. Хосок замирает. Ни для кого не секрет, что сны Тэхена так или иначе сбываются. Хотя Тэхен — человек науки, опровергающий любые утверждения, не поддерживаемые весомыми доказательствами, но он сам же на свет и производит эти самые правдивые сны. Да и Хосок тоже близок к точности и он, как никто другой, знает, что любое действие производится лишь потому, что была задана команда; потому, что конечная цель была известна. Но сейчас, когда речь идет о снах, о неуловимой бессознательной деятельности человеческого мозга, и тот и другой уверены, что это правдивее математики. И Хосок, ведомый уверенностью в случайности, берет эту ничем не подтвержденную информацию себе и кладет ее в нагрудный карман — туда, куда он обычно складывает все найденные предметы несчастья и безысходности. А вид у него такой спокойный: он, кажется, не боится, но все знают, что он просто храбрый лжец. — Так, ладно, — басит Намджун, вставая и заставляя этим Хосока вздрогнуть, — я пойду разведаю местность, да и швы уже снять надо. А то чешутся, как черти блохастые. Хосок вдруг оживает. Он находит возможность отвлечься и выйти подышать, будто он в отеле дышать не может. — Я с тобой пойду, — говорит он. — За ручку держать будешь, чтобы мне страшно не было? — хмыкает Нам. Из неоткуда доносится смешок Юнги, но никто не оборачивается. Никто не удивляется. — В магазин пойду, — отвечает Хосок, но тоже улыбается, — может, выпить куплю — приезд отметим. Чимин бросает взгляд на Тэхена, а тот отвечает на зрительный контакт. Мол, да, говорят его глаза, я тоже переживаю за него. Пак переводит взгляд обратно на Хосока и видит в нем всех героев шекспировских трагедий: этого печального юношу никто не спас. — Купить еще что-нибудь? — спрашивает печальный юноша, смотря на ребят. Слышится скрип кровати и шорох простыней за спинами парней. Все оборачиваются, будто в фильме ужасов, когда чудовище внезапно нападает со спины. В такие моменты обычно музыка затягивается, да и видеоряд чертовски медленный, так что слова чудовища слышатся лишь через некоторое время: — Возьмите кофе и смысл жизни, — говорит Юнги. — В магазине нет смысла жизни, — почему-то серьезно отвечает Хосок. — Забавно, — хмыкает Мин, — у меня тоже. Хочется взять жалобную книгу и оставить там записку о депрессивных шутках да и о не самом подобающем виде, но такое обычно не пишут, так что все просто коротко смеются и опять убирают улыбки с лица, потому что только что проснувшимся людям не подобает веселиться. — Главное — не потеряться, — бормочет Хосок, надевая олимпийку, потому что весна выдалась холодной. — Да ладно, тебя не учили что ли? — отвечает ему Нам и, присев на одно колено, шнурует обувь, — если заблудишься, посмотри, где у дерева лох. Он выдерживает паузу и говорит: — Это ты. К слову, в этот раз жалобная книга не нужна, но шутка все же остается без должного внимания и без признания, потому что ребята вновь заняты каждый своим. Они просто не слышат друг друга в такие моменты. Знаете, это наступает, когда вы слишком много времени проводите вместе; когда нет сил на разговор и даже на демонстрацию эмоций, так что вы просто игнорируете друг друга, но вы все еще рядом и в хороших отношениях. Так, например, Тэхен часто делает. Он уходит в свой внутренний богатый точностью мир и молчит. Целый день. Он садится за стол или же прямо на полу — это совершенно неважно, — и решает задачи. Как-то давно, когда он ходил забирать Чонгука со школы, он украл несколько учебников. В свое оправдание он может сказать, что учебники эти были старые, истерзанные глупыми школьниками, к тому же украдены они были для благой цели: ими будет пользоваться человек, который по истине уважает точность и может представить себя ромбом. И неважно: плоским или объемным. Он может все. Но в такой же степени он и ничего не может. Все, на что у него остается сил — решать задачи из продвинутого курса математического анализа и щелкать ручкой, что пишет с пробелами. Хосок сказал, что это называется «математический запой». Еще прибавил, что так проявляется отходняк от чего-то плохого. «Наверное, он опять практиковал знание языков на Чонгуке». Тэхен слышал слова Хосока, но ничего не сказал. Только продолжил что-то упорно писать, но это были уже не числа. Это были слова. Конечно, они были на разных языках, поэтому-то Чимин ничего и не понял. Но в заглавии листа, в самом верху было написано: «Архив решений, которые стоило принять». Ох, черт, это же письмо сожалений. Кстати, о сожалениях: сегодня звонили родители Чимина. Мама много говорила, ругала, упрашивала, отец — поздоровался. Чимин ему не ответил. И маме, к слову, он тоже не ответил, потому что не смог. Она говорила все время: об ошибках, об утраченном времени и о скором возвращении домой. Чимин долго молчал, уже думал положить телефон на стол и пойти к Тэхену — может, математику понял бы, пока мама кричала бы в пустоту, думая, что там ее слушает сын. Но на Пака младшего вдруг нашло озарение: он тоже может говорить. И он высказал все: — Во сколько лет твой ребенок начал пить? А во сколько он впервые закурил сигарету? — голос Чимина — река, пробивающая хлипкую плотину, — Ты знаешь, в каком классе я впервые подумал о том, что украсть легче, чем заработать на то, что можно украсть? Он не делает пауз. Его речь — лавина. Град. — Как думаешь, какое было время года, когда я понял, что отличаюсь от других? Ты можешь предположить, как я чувствовал себя, когда думал, что со мной что-то не так? Что я бракованный, сломанный? — он плюется словами, потому что ненавидит каждое, им произнесенное, — А когда я рассказал об этом тебе, когда все понял… ты была моей последней надеждой на понимание и принятие, но помнишь, что ты сказала?! Нет, его слова — цунами. Счастливого плавания! — Ты сказала: «Так не должно быть». Он очень эмоционален, стоило бы поберечь себя до финала сего спектакля. Но без пауз и лирических отступлений Чимин продолжает выплескивать накопившееся. — Ты хоть знаешь, что можно жить по-другому?! Мыслить по-другому! — накопившегося оказалось слишком много, — Я не говорю, что так лучше. Наоборот, это даже хуже. Это в какой-то степени ужасно, но мне так легче, понимаешь? Я могу дышать. На этом, кажется, все. Есть, правда, еще пара слов о ребятах, с которыми Чимин теперь проводит время, но эти слова исключительно хорошие и теплые, такие, какие не хочется говорить в этой ситуации, потому что потом у этих слов будет негатив в эмоциональной памяти и ничем его не смоешь. Так что Пак заканчивает свою мысль. Наступает напряженная тишина, как прямо перед развязкой в фильме, когда зрители наконец узнают, кто убийца. В эти секунды слышится только тяжелое дыхание эхом на телефонной линии и отсутствие мыслей. Но в следующую секунду: — Я запрещаю тебе так думать, — это спокойный голос отца. — Запрещать запрещено, — голос Чимина не дрожит. Он сбрасывает первый.

***

Вы, конечно, спросите: «А где же Юнги?», а я Вам не отвечу, потому что черт его знает, где он. То ли Гарри отдал ему свою мантию-невидимку, то ли он освоил технику Телесного мерцания Шиноби — непонятно. Одно известно точно: когда Хосок вернулся из магазина без смысла жизни, зато с ящиком пива, Юнги тут же нашелся. Правда, все еще неизвестно, откуда он вышел и как он понял, что все уже собрались. В любом случае, вот они всей шайкой сидят в номере с одной двуспальной кроватью и разбирают бутылки пива. За окном давно темень, так что никто и не смотрит на время. Итак ведь понятно, что поздно уже. В их номере горит только настольная лампа и их глаза. Теплый свет отражается на их щеках, обливает их чем-то теплым и легким. — Раньше в такие моменты мы играли в «Вопросы», — говорит Тэхен Чимину, — но мы так давно вместе, что уже выучили друг друга. — Но теперь Чим с нами, так что… — начинает Хос, красноречива глядя на Тэ. — Мы сыграем с тобой, — говорит Ким, — суть игры в том, что ты отвечаешь на вопрос честно, но все еще можешь говорить размыто и метафорично. Мы не можем заставить тебя объяснятся. Ответ будет засчитан, каким бы он ни был. Тэхен обернулся на ребят, чтобы выбрать, кто первый задаст свой вопрос. И на секунду даже подумал над тем, чтобы быть первым, но его вопрос был подготовлен для неожиданности и максимальной открытости вопрошаемого. Но все мысли были прерваны Чонгуком: он вдруг двинулся ближе, упер локти в колени и наклонил голову. — Какого черта ты пошел за нами? — спросил он немного грубо. Чимин думал недолго. — Мне нужно было куда-нибудь убежать, а вы как раз это и делали. — Делали что? — уточняет Чонгук. И снова Чим отвечает быстро. — Бежали куда-то. О, вы даже представить себе не можете, какие ребята профессионалы в своем деле. В постоянном беге. Чаще всего внутреннем. И от самих себя. Их пустые полки заставлены несуществующими кубками и грамотами за их мастерство. Такой же несуществующей является и цель их бега. — Засчитано, — произносит Тэ, прямо как комментаторы спортивных каналов, — Теперь я: кого ты хотел бы видеть рядом с собой? Он, честно, терпел. Его вопрос по задумке должен был быть последним. Но так хотелось поиграть в эту игру. А в оправдание ему есть кое-что: он не сказал ничего напрямую и оставил Чимину право выбора. Да что там, прямо сейчас Пак может сказать «Хочу есть» и это будет засчитано. Но Чим говорит: — Хорошего человека. А Тэ, маленький чертенок-подстрекатель, будто между делом бросает: — Человек — слово мужского рода. — А сука — женского, — врывается Юнги, ломая все улыбки своим басом, — но я и тебя могу так назвать. Тэ не обижается на эту откровенную грубость. Он смеется. — Засчитано, — говорит он. — Как ты чувствуешь себя в Сеуле? — спрашивает Намджун. Стоит отметить особенность постановки вопроса. Обычно ведь говорят «Как тебе столица?» или «Когда домой собираешься?», а Кима будто не волнует архитектура и цена билетов в обратную сторону. Точно, Намджун ведь философ. Постоянно забываю. — Здесь не видно звезд, — отвечает Чимин. И Вы, конечно, можете обвинить его в том, что ответ ни капли не соответствует вопросу, точно так же, как Вы можете обвинить ученого в том, что он всегда врет и выдумывает. Понимаете, это дело чувств и здесь всегда и все правы. К тому же, Тэ сказал, что любой ответ будет засчитан, так что давайте без обвинений. К тому же: — Да, — соглашается Нам, — не то, что у нас в яме. Там было грязно, страшно и темно, но звезды были самыми яркими. — А здесь грязно, страшно и очень ярко, поэтому-то и звезд не видно, — добавляет Тэхен, а после, как самый настоящий преподаватель, поясняет, — их свет приглушен блеском столичной жизни. Здесь люди создали себе собственные звезды, совсем рядом, чтобы не идти за ними в космос. Вдруг у Чимина появляется желание философствовать. Это чувство точно не описать словами: похоже на тоску и печаль где-то меж легкими и одновременно на вдохновение, застрявшее в горле. И сколько не кашляй и не блюй, оно не выходит. — Наверное, поэтому здесь редко напрягают свои мысли и ноги ради стремления вверх, — говорит Чимин отчего-то хриплым голосом, — Они здесь считают, что они уже наверху. Здесь можно оставаться на месте. Все слабо кивают, потому что добавить нечего. И только Намджун, чувствуя гордость за Чимина и его только что начавшийся путь философа, говорит: — Если захотим, мы увидим звезды отовсюду. К тому же, я видел тут недалеко есть заброшка. Там небо открыто. Тэхен улыбается — он-то больше всех любил их импровизированные исповеди. Он уже допил первую бутылку пива и тянется за второй, замечая, что Хос, кажется, тоже тянется за еще одной. Четвертой по счету. — Ты когда-нибудь чувствовал себя всесильным? — спрашивает Хос, — будто… будто по воде идешь. — Нет, Хос, — смеется Чимин, одновременно с этим чувствуя, как приятно было произнести чужую кличку, — мне никогда в обувь не ссали. Хосок искренне удивляется. Он даже пивом давится, чуть проливая на футболку. И представляете, он даже не стал слизывать пиво с ткани со словами, что каждая капля — золото. Он только смотрит на всех потерянным взглядом, а те смеются над ситуацией, понимая, что Хос, наверное, как обычно, не помнит своих речей в «Ремонте мгновений». — Засчитано, — бросает Тэ через смех. Когда волна смеха плавно и предсказуемо стихает, Чимин вдруг понимает, что остался только один игрок. Он поворачивается к Юнги, а у того опять этот взгляд, черт бы его побрал. Стоит, конечно, сказать, что это обычный взгляд Юнги и он родился с ним, но Паку ничего не докажешь. Он отчетливо видит в глазах Мина пять угрожающих букв: «С», «О», «Ж», «Р» и «У», и верит им. О-о, конечно, Чимин верит. Но несмотря на всю эту выдуманную угрозу, которая только у Пака в голове, Юнги улыбается уголками губ и, облизнув те самые губы, спрашивает: — Сколько ложек сахара? А Чимин, ожидающий провокации и нападения, хмыкает. Как если бы поезд мчался на него на всей скорости и в самый последний момент, только коснувшись его носа, остановился. Но проблема была бы явно не в поезде, потому что Пак и не думал убегать. — Ни одной, — говорит он. Юнги улыбается. Юнги дразнится. Юнги смеется. Пока Чимин не задает свой вопрос ребятам: — Вы были когда-нибудь счастливы? Вините во всем Намджуна — это он открыл Чимину путь к философии и тот начал с самого очевидного. И вот теперь все сидят, опустив головы и вдумываясь в то, о чем вообще не стоит думать. Теплый свет ламп ложится на их затылки и, кажется, массирует, чтобы легче стало, чтобы не так тяжко. А пустые стеклянные бутылки из-под пива армией стоят у их ног, готовые к выполнению приказов. Только что с них взять? Они ж пустые. Такие же и ребята сидят, и смотреть на них как-то привычно, оттого и печально, и выкрикнуть хочется: «Боже, храни эту странную вечеринку!». Вот только голоса ни у кого нет, да и сил говорить. Один только Юнги громко ставит только что опустошенную бутылку на стол и чуть ли не шепчет: — Некогда было. В ту же секунду, будто ожидая знака с выше, Хос поднимает голову, но не взгляд и произносит: — Я был однажды, — и обратно голову, вниз. Все оборачиваются к нему, как к Прометею, и уже тянутся к огню, как он еще сильнее горбится, скручивается. Чимин роняет удивленное «Правда?» и как-то рефлекторно руку к губам прикладывает, наверное, чтобы больше ничего ненароком не выпало. Но любопытство выше, сильнее, так что он уже открывает рот, чтобы расспросить подробнее. — Ответ есть, — чеканит Хосок, — засчитано.