Великая шайка дворняжек

— Нам нужно искать работу, — вдруг говорит Юнги, нарушая идиллию теплого вечера в кругу семьи, — у нас заканчиваются деньги и достоинство. Все согласно кивают и тут же поворачивают головы к Чонгуку. Как заведенные куклы, они одновременно поднимают глаза на немного удивленного, явно не ожидающего этого и такого юного в мягком свете лампы мальчика, а Чон так по-детски глаза распахивает и ресницами хлопает. Еще взмах — улетит. Но в следующую секунду он тяжело вздыхает, как если бы, взобравшись на самую высокую точку мира, он вдруг увидел, что есть еще выше. — В нашей яме я был одним из лучших, считай — единственный хороший полицейский, поэтому-то уже в таком возрасте получил звание, — устало бормочет Чонгук, корча лицом недовольство, искривляя этим свои же слова, — а здесь мне придется подниматься с самых низов. Ребята понимающе кивают, но ничего не добавляют. Они просто не понимают ни черта в этом. У них-то ни одного рабочего дня в жизни не было. — И здесь будет сложнее прикрывать ваши задницы, — добавляет Чонгук, заглядывая в глаза каждому, — Так что учтите: в Сеуле я мало, с чем могу помочь, так что давайте без грязной работенки. Чон, как воспитатель, на которого свалилась группа из шибко буйных детсадовцев, лицо угрожающее делает и даже пальцем грозит. Особенно выразительной эта наигранная угроза становится в тот момент, когда Чонгук переводит глаза на Юнги, а тот чуть улыбается и плечами пожимает. А ребята и вправду головы опускают и пальцами ног чуть водят по полу, чтобы хоть как-то отвлечь свой мозг от того, что их ругают. Хотя и непонятно, за что. И вдруг это перестает быть глупой игрой. Головы уже и не поднимаются — такие тяжелые стали, что, кажется, сейчас оторвутся от шеи и под землю уйдут, а ноги сводит судорогой, и по комнате разносится мелодия стучащих о пол нескольких пар ступней. Какого черта они вообще творят? И что дальше делать? Такие мысли, на самом деле, приходят по расписанию. Раз в год как минимум, а на деле — каждый день. Только сейчас вдруг нашло на всех и сразу. И подними они сейчас свои тяжелые головы, увидели бы, что у потолка темные тучи собрались и вот-вот пойдет дождь. — Синие попугаи… Которые… Которые из «Рио», — Хосок через силу пытается выдавить из себя слова, глупую, такую нужную сейчас шутку, но механизм неисправен, поэтому выходит, — они официально признаны вымершим видом. И раньше они бы посмеялись над этим. Не над попугаями, конечно. Вы что, у них все же есть сердца. Они бы посмеялись над неуместностью этих слов, что, мол, Хос опять своими мыслями и знаниями весь вечер портит. А Тэ кричал бы громче всех о том, что его сердце теперь разбито и что он пойдет открывать благотворительный фонд, который привлек бы внимание общественности к этой проблеме. Но он только молча встает и с не читаемым выражением лица направляется к своей кровати. Он все так же, не говоря ни слова, ложится в постель, показывая этим небольшим выступлением, что всем пора расходиться. Вечеринку пора сворачивать. Разбирайте свои улыбки, подметите пол, а то там конфетти от хлопушки валяется, и выметайтесь. Так они и сделали. Все разошлись по своим номерам, но без прежнего настроения. Вы же по-любому знаете это чувство: когда вы спите в новом непривычном вам месте и сон из-за этого не идет, будто напоминает вам, что вы не там, где должны быть. Что здесь опасно и лучше не засыпать, а то потом можно и не проснуться. Вот так и мальчики чувствовали себя, когда только приехали и ходили, как солнечные зайчики среди тьмы высшего общества. А теперь, когда печаль и тяжесть снова сели им на шеи, снова свесили ножки и качают ими в ритм какой-то бессмысленной попсовой песни, они вновь почувствовали себя… Дома? Нет, не так. Это слишком печально. Настолько драматично, что даже глупо. Они ведь веселые ребята, правда. Это только сейчас так вышло, что Хосок и Намджун, спящие в одной кровати, не дерутся играючи за одеяло, а Тэ не закрывает руками глаза и не пищит о том, что он слишком маленький, чтобы смотреть на взрослые игры. И Чимин с Чонгуком не болтают о том, насколько глупо бояться поездов, а потом не приходят к выводу, что они, оказывается, тоже боятся поездов. И Юнги не прерывает их, когда открывает дверь и приносит с собой запах кофе и сигарет, хотя бы потому, что их беседа и не начиналась в эту ночь. Этой ночью Чонгук лежал лицом к стене и выводил пальцем узор на обоях. Так ровно и четко, будто сам же их и нарисовал, будто он так долго и трепетно выводил рисунок до идеала, что в какой-то момент возненавидел каждую линию. И так он не сводил пальца со стены, пока Юнги не вышел из комнаты. Чонгук слышал, как Мин сходил к автомату, купил себе кофе и сел в комнате ожидания, где всегда горит лампа для чтения книг. Потом, повернувшись, Чонгук заметил, что Чимин сопит, уткнувшись лицом в подушку, и даже, если он не спит, то скорее всего все равно не заметит, что Чонгук ушел. Честно сказать, черт знает, что творится в его голове, но он, будто зная, что делает и зачем, направляется в комнату Хосока, Намджуна и Тэ. Вот. Главная цель его визита — парень, чьи волосы раскиданы по подушке, а зеленые пряди прикрывают глаза, так что не сразу видно, что он не спит. — Ты спишь? — шепчет Чонгук, прислонившись боком к дверному проему. Он не открывал полностью дверь. Совсем немного, чтобы нос пролез, потому что в коридоре свет почему-то всю ночь горит. А Хос, может, и спит крепко, а вот за Намджуна сказать точно не могу. Так что Чонгук сделал только маленькую полосу света, что ложится на живот Тэхена, чуть задевая грудную клетку. — Сплю, — таким же шепотом отвечает Тэ. Чонгук хмыкает от абсурдности происходящего. Он, как настоящий преступник, на цыпочках крадется и шепчет, чтобы никто не слышал, а Тэ отвечает ему, что спит, хотя если бы он спал, то не мог бы ответить, и вообще, если уж говорить о глупостях, то стоит упомянуть тот факт, что Чонгук всегда и везде слишком много думает. — С кем? — Чонгук этой ночью говорит вопросами и сам же удивляется этому. На этот раз хмыкает Тэхен. И вправду абсурдно. Вот только это не удивленный смешок и даже не презрительный. Это тот смешок, который, сам того не желая, рождается на свет, когда ты знал, что так будет, но сил сказать «я же говорил» нет, как и желания сдерживать тот самый смешок. — Один, — Ким не сдерживает и второй. А третий уже уверенно, но безнадежно, когда Чонгук уже не задает вопрос, а просит: — Пойдем со мной. И назовите его глупым, отчаявшимся и безнадежным, Тэхен закроет уши и пойдет за Чонгуком. Потому что в тусклом, но теплом свете коридора спина Чона кажется спасением, постоянно отдаляющимся, но Тэ тоже не сбавляет шага. Он шлепает босыми ногами, потому что босиком идти легче, потому что босиком можно летать, а Чонгук громко топает своими любимыми ботинками, так что даже если он пропадет из виду, его можно будет найти по тяжелым шагам. Но он не прячется, он ведет Тэ за собой, пока они не оказываются на веранде. Здесь ветер дергает за кудри и по щекам каплями бьет, а Чонгук стоит, глупо и потеряно уставившись на Тэхена. Ким в ответ смотрит и ничего не собирается делать. Потом Чон вздрагивает, как если бы ему за шиворот кинули льда из стакана виски, но это не от холода. Чонгук просто снова задумался, прямо как Юнги упал в себя и застрял — ни выбраться, ни нырнуть глубже. А его глаза — те еще предатели — нашли себе место на глазах Тэ. Там и застряли. Тогда рука Чонгука вдруг ожила и, чуть подрагивая, обернулась вокруг торса Тэхена, чтобы притянуть к себе. Ким уже было начал отпираться, но его прижимают еще ближе, еще теснее, и ему приходится стать босыми ногами на ботинки Чонгука. Становится тепло. Чон достает пачку сигарет. Тэхен понимает, что не хочет курить, но принимает от Чонгука сигарету. Чон меж губ просовывает Киму бумажно-табачную смерть и отчего-то улыбается уголками собственных губ. Чонгук отпускает Тэхена и тому, чтобы удержаться на ботинках младшего, приходится опереться о перила и начать молится, чтобы его руки сами не поползли на широкие плечи напротив. Они закуривают. Молчат. Чонгук смотрит в даль, а Тэхен руки заламывает, потому что вместо сигареты мог бы сейчас сжимать чужую и — он уверен — горячую ладонь. — Мне нужно было, чтобы кто-то стоял рядом, — говорит Чонгук, не решаясь взглянуть на Тэхена. А тот — статуя. Непоколебимость. Он стойко молчит и уже было поднес сигарету к губам, чтобы затянуться и оставить слова висеть в ночном воздухе, как его сердце, его неподготовленное к борьбе сердце провоцирует речевой аппарат и Тэхен, не сумев себя остановить, с обидой бросает: — Просто «кто-нибудь»?! — только не плакать! не смей плакать! — То есть я для тебя «кто-нибудь»? А Чонгук будто ждал такой реакции. Он заранее знал, что сердце не выдержит и даст трещину, так что спокойным голосом, на этот раз смотря прямо в глаза своему собеседнику, отчего-то тихо бормочет: — Нет, я сказал «кто-то», — он опускает глаза в пол, — возможно, стоило сказать «кое-кто». О боги, Чонгук, что ты творишь?! Ты же только недавно просил не прикасаться, а теперь сам грязными руками ковыряешься в раздробленном, пульсирующем, нежном. И, конечно, ты выбрал сильнейшее из орудий человека — надежда. Не знаю, в какие игры ты играешь сейчас, мальчик, но ты явно выиграешь. Так если победа уже в твоих руках, то, возможно, стоило добить его и сказать «ты». Но Чонгук молчит и Тэ не собирается ничего менять. Он только делает шаг назад и даже не вздрагивает, когда голые пятки касаются кафеля. Они только смотрят в даль, иногда бросая взгляды друг на друга, но не пересекаясь, только незаметно, исподтишка. Они курят одну за другой и дрожат. Только если Тэхен от холода, то у Чонгука руки дрожат не пойми от чего. И вдруг думается, не такой уж он и коварный злодей. Скорее глупый неуклюжий мальчик, не умеющий обращаться с особо хрупким. И все слова, что все же повисли меж ними, были произнесены с целью высказаться, а не доломать. Так, может, стоило сразу сказать «ты»?

***

Чимин знает, почему не может уснуть. Он слышит, как Юнги, даже не дождавшись трех ночи, выходит из их номера. В отеле стоит такая громкая тишина, что можно услышать, как работает автомат, который делает Мину кофе. Чимин знает, почему выходит в коридор. Здесь прохладно, так что Пак вздрагивает, но идет дальше. Свет бьет по глазам. Из-за яркости ламп в коридоре, кажется, будто сейчас разгар рабочего дня и странно, что никого нет. Но пустота на самом деле уютная. Чимин знает, почему садится на диван, над которым лампа для чтения книг светит чуть рассеянно. Да, он знает, почему молча двигается к противоположному краю, чуть сжимая пальцы на обивке дивана, из-за чего раздается еле слышимый скрип. Потому что он знает, что если сейчас повернет голову влево, то наткнется на мятные растрепанные волосы, а если опустить взгляд чуть ниже, можно увидеть, что Юнги не удивлен. Его глаза спокойны. Это стало своего рода традицией: Юнги находит себе укромное местечко, где наконец хоть на время может остаться один, как вдруг появляется Чимин и приносит с собой хаос. Да, если Юнги олицетворяет собой созидание, то Чимин определенно хаос. Немного неловкий и смущенный, но все же хаос. Пак носит в широких карманах своих штанов бесконечные ленты вопросов и свой пытливый нос, который в итоге убегает от него и лезет в каждую щель. И сколько не упоминай бедную Варвару и базар, любопытство продолжит руководить Чимином, а Юнги продолжит страдать от этого. Проще говоря, у Мин Юнги было всего две проблемы: приступы агрессии и Пак Чимин. К слову, эти причины взаимосвязаны и идеально дополняют друг друга. Это как печенье «День и ночь», понимаете? Есть светлая, молочная сторона, а есть шоколад — тьма. Она всегда вкуснее, вам ли не знать. Но вкуснее всего глазурь, сладкая прослойка, до которой еще нужно добраться. Но тот, кто пытается пробраться глубже, идет на риск. Поиск истины — вызов, грозящий проигрышем, но для особо стойких и смелых всегда есть бонус. Так что Чимин двигается еще ближе и поднимает взгляд. А над Юнги неоновая табличка «Осторожно, ведутся работы по самокопанию». И чуть ниже буквы, которые Пак предпочитает игнорировать: «Проход запрещен». Он чуть вытягивает шею, замечает книгу в бледных дрожащих руках и, не удержав рот закрытым, спрашивает: — «Алиса в стране чудес»? Юнги отрывается от чтения и переводит взгляд на навязавшегося собеседника. Чимин чувствует себя приятно крепко связанным. — Да, — отвечает Юнги и возвращается к книге. Когда Мин увел свой взгляд, Чимин почувствовал, что его развязали. Он теперь сидит и смотрит в стену, когда Юнги читает свои сказки. Даже не вслух. — Почему не «В зазеркалье»? Пак морщится от глупости и ненужности этого вопроса. Есть же много причин, почему именно «в стране чудес». Может, у него выбора не было, вот он и читает, что нашел. Благо Чимин знает, что любая чушь, сказанная с уверенностью, сразу приобретает смысл, так что молча ждет ответа. А Юнги отчего-то опускает голову. Точно как несколько часов назад они сидели все вместе, думая о прекрасном и далеком. Только сейчас Мин чуть улыбается и говорит: — Как ни крути, первая любовь ярче последующих, — и чуть нахмурив брови, шепотом прибавляет, — наверное. Он, как никто другой, знает, что «одна из самых серьезных потерь в битве — это потеря головы». По крайней мере по иронии именно эта строчка как будто бы выпрыгивает из текста сказки и бросается прямо в глаза Юнги. О боги, а Юнги вообще знает, что такое любовь? Может, его сердце и кажется бронзовым, но это только внешне. Извне — бумага. Исписанная и кое-где измятая, но на ней стихи, а вмятины от чувств и мышечных судорог. Чимин переводит на него взгляд, а Юнги уже смотрит на него. Так внимательно, будто Пак — экспонат в музее, а Юнги — школьник-инопланетянин, который проходит сейчас в школе человечество. Точно, Юнги определенно не с этой планеты. У него кожа гладкая и — Чимин, конечно, не касался, но ему кажется — мягкая, а глаза светятся в теплом свете лампы. Радужка его глаз расплывается, как горячий шоколад, будто ложкой мешают да и еще и эти волосы нежно-мятные, прямо как в новогодние праздники на кофе рисуют елочки и подарки. Вот только у Чимина никогда денег не хватало на такое, так что и сейчас он глаза опускает. Боится, что за это платить придется. Боится, что Юнги не примет плату, особенно, если учесть, что ее нельзя будет потрогать. Так что он отворачивается, откидывается на спинку дивана и, понимая, что глупо струсил, говорит, чтобы скрыть свое разочарование в себе: — Если бы это было так, это бы еще ничего, — чуть улыбаясь, — а если бы ничего, оно бы так и было, но так как это не так, так оно и не этак! Такова логика вещей! Юнги не отворачивался. Он следил за каждым движением, так что заметил, как перед тем, как говорить, Чимин чуть нахмурил брови и губу прикусил. А теперь Пак сидит, улыбается после того, как наговорил всю эту свою бредятину. Юнги как хмурил брови, так и хмурит. — Это цитата из «Алисы из зазеркалья», — поясняет Чимин, — Она подходит всегда и везде. Юнги молча кивает, но морщинка меж его бровей исчезает. Он возвращает взгляд к книге, понимая, что держит ее за обложку, а сами странички сложились. Это же надо было так отвлечься. Теперь он упорно пересматривает все странички, чтобы найти ту, на которой остановился. А Чимин смотрит в окно. Там, чуть вдалеке — через еще одно окно — можно увидеть веранду и два огонька, что никак не погаснут. — Чонгук ушел сразу после тебя, — думает Чимин, не понимая, что думает вслух, — Он еще не вернулся, и наверное, не собирается. Странички чуть похрустывают, когда Юнги слишком резко их перелистывает. Он, не отрываясь от текста, чуть ногой дергает и отвечает: — Сколько тебя учить не лазать по чужим делам? — Но я ведь хочу помочь, — Чимин тут же защищается, но посмотрев на Юнги, понял, что тот и не нападал. — Сначала себе помоги, — а это уже можно считать нападением, — а потом другим. Чимина кинули через прогиб. Он теперь лежит на полу и ладонью по руке противника бьет, не замечая, что его никто уже не держит. Он сам себя к земле клонит и не отпускает, а Юнги просто указал на это. Да, именно об этом Чимин рассказывал своей маме. Про это «ужасно» шла речь. Эти ребята всегда говорят грубо, но по делу. И если им не нравится разговор, они ломают его в основании, как Юнги только что сделал. Но потом, — Чимин почему-то уверен, что это непременно случится, — ему предложат: — Просто скажи, — бросает Юнги, тяжело вздыхая. И тогда Чимин поймет, что задумался. Он наконец оторвет глаза от стены и вдруг поймет, что, кажется, все понял. — Джин актер, — говорит он. Юнги замирает. Он — слух. Страницы опять перемешиваются. — Мы же когда ехали сюда, Намджун увидел его на экране и сразу же ушел, вот я и подумал… — Не лезь, — гавкает Юнги. — Выходит, если Джин и вправду популярный актер, а Намджун так реагирует на него… — Чимин на секунду замолкает, чтобы потом, бросив взгляд на Юнги, чуть слышно сказать, — и то твое стихотворение. Юнги все еще не отводит взгляд от книги. Костяшки его рук чуть светлеют, когда он сильнее сжимает обложку. — Они любят друг друга, — продолжает Чимин, но чуть неуверенно, — и Джин выбрал кино, а не Намджуна. Иногда отражение в зеркале более реально, чем отраженный объект. А отражение в зрачках напротив и есть реальность. Все остальное — больная фантазия создателя. Юнги опять смотрит внимательно, олицетворяя собой реальность и чуть-чуть фантазии. Чимин смотрит в ответ. — Джин не злодей этой истории, — говорит реальность, — у него просто был шанс выбраться. Любой бы так сделал. Юнги пожимает плечами, из-за чего незаметно, что он чуть поворачивается корпусом к Чимину. А Пак давно сидит лицом к лицу с реальностью. — И ты? Нужная страница была найдена, но вновь ушла. И она, как Чонгук, не собирается возвращаться. Наверное, именно поэтому Юнги теперь душит взглядом не буквы, а Чимина. — Не переводи стрелки, — басит Мин. Чимин сразу взгляд в пол опускает, чуть сжимая губы в линию. Разговор так легко завязался, а Пак, расслабившись, позволил Юнги перетянуть узел, и теперь нить порвалась. Теперь они молчат. Чимин вдруг понимает, что был прав. Речь идет о влюблённых парнях, о их трагедии, а Юнги ни слова не сказал о том, что это отвратительно и неправильно. Он не сказал, что так не должно быть, как сделала это мама Чимина. Юнги просто... Тишину прерывает только стук пятки Мина об пол и шестеренки, которые крутятся в голове Чимина, чтобы составить предложение: — Ну да, это выбор Джина. Дерьмовое предложение. Но все же Юнги кивает. — Намджун не сопротивлялся. Он теперь говорит, что так даже лучше… — и прерывает себя на полуслове. Наверное, шестеренки в его голове дали сбой и чуть не выдали слишком много. А Чимин внимательно следит за метаниями в глазах, где человечки, которые должны отвечать за порядок в голове, бегают туда-сюда и матом ругаются. — Теперь Джин далеко, — внимательно следя за хаосом в чужих глазах, бормочет Чимин, — и он не увидит, что с вами творится. Человечки начали кричать. Без мата и отдельных понятных слов, теперь они просто монотонно кричат. А Юнги просто чуть крепче сжимает в руках книгу. Они смотрят друг на друга чуть дольше положенного, даже если учесть, что у них сейчас вроде как «разговор по душам». Табличка, что висела над Юнги, превращается в бегущую строку, где написано: «о боже, этот мальчишка слишком догадлив. Нужно быть осторожнее». Буквы убегают, но дорожка продолжает движение, и теперь там красные повторяющееся слова «Осторожнее, осторожнее, осторожнее». Зажигалка в руках Юнги оказывается за секунду. Здесь везде развешаны таблички «Курить строго запрещено», но Мин и не собирался курить, даже нежно. Он просто поджигает, тушит, снова поджигает и снова тушит. А потом Чимин выхватывает зажигалку из чужих рук. Резко и отчасти безрассудно. Секундная идея вылилась в секундное действие. Чимин уже говорил: он хочет помочь. Но хорошие намерения, обещания и даже угрозы — ничто из этого не является действием. То есть, по сути своей, ничто. Так что Пак действует: он выхватывает зажигалку и, как ребенок, за спину ее прячет. Оба застывают на месте. Чимин поражен своими действиями не меньше, чем Юнги. Но тот в своей манере не показывает этого, только медленно откладывает книгу, наверное, чтобы руки освободить. И знать не хочется, зачем. Они опять молча смотрят друг на друга, ожидая чужих действий, но именно из-за этого никто ничего и не делает. Юнги только челюсть сжимает, отчего его скулы очерчиваются еще более темными безднами. И кажется теперь, что он — черно-белый рисунок простым карандашом. А карандаш, к слову, был настолько острым, что в некоторых местах бумага порвалась и смялась. Чимин чувствует себя сейчас именно этой бумагой, так что таким же хрустящим голосом говорит: — Тебя это успокаивает? Юнги не отвечает. Он протягивает руку вперед ладонью вверх. Проходит некоторое время, и единственное движение за это время — Юнги приподнимает бровь. И только когда Чимин чуть дрожащими руками отдает ему вещь, Мин говорит: — Да, а ты меня раздражаешь. Он встает, ставит одно колено на диван и открывает окно. Холодный воздух тут же зубами проходится по открытым частям тела. Он кусает руки, щиколотки и щеки. Чимин обнимает себя руками, а Юнги даже не вздрагивает, наверное, он еще на старой квартире часто устраивал себе ночные всплески температур. Он видимо и вправду ностальгирует. Все прямо как на той кухне, где матерящаяся пыль и плитка, которая устала держать груз их ненужных страданий. Он закуривает прямо в помещении, будто у себя дома. Да и что ему терять? Горничные уже, наверное, к ним и не придут, а охрана, которая должна следить за правопорядком на территории отеля ночью, давно спит. Четвёртый час уже. — Я думал тебе плевать, — бросает Чимин спустя длительное молчание. Юнги резко поворачивает голову. И непонятно: он так резко отреагировал, потому что не понял, о чем речь или, наоборот, — что особенно страшно — все понял. Чимин решает не гадать. Он решает просто все вывалить. — Значит, если я тебя раздражаю, — рассуждает он, — то хоть какие-то эмоции я в тебе все-таки вызываю. И… вау, это было рискованно. Не сказать, что умно, но смело. И Чимину, кажется, теперь нужен перерыв, потому что сердце подает запрос на остановку, а мозг напротив — старается работать на все 100%, как завещала Люси. Юнги смотрит сверху вниз, стоя над ним, уперев колено в мягкость дивана. Он выпускает дым медленно, на этот раз не отворачивая головы, чтобы выпустить табак в окно. — Надеюсь, мне не надо объяснять, что раздражение — это смесь из негативных эмоций, — говорит Юнги и все-таки отворачивается. В эту секунду гаснет свет. Пару раз моргнув, лампа перестает освещать небольшое помещение, а чуть прищурившись, можно увидеть, что и в коридорах теперь темнота. Чимин вскрикивает в ту же секунду. Первая его мысль — ослеп. Но после, когда глаза чуть привыкли к тьме, они находят новый источник света — тлеющая сигарета меж губ Юнги. Но и та недолговечна. Мин затягивается последний раз и выбрасывает не потушенную сигарету прямо в окно, под которым, наверное, клумба растет или еще какой палисадник. Искра дугой огибает подоконник и на пол пути гаснет, а Чимин смотрит на это, завороженный и все еще слегка напуганный. Он следит за тем, как Юнги втягивает в себя свежий ночной воздух, после чего закрывает окно. И когда он уже разворачивается, чтобы уйти, Чимин понимает, что не может этого допустить. — Не оставляй меня одного, — почему-то шепотом, но честно, отчасти по-детски, — я боюсь темноты. И хорошо, что Юнги не видит лица Чимина, потому что оно — как считает сам Пак — выглядит жалко, чуть не плачуще. Особенно прекрасно, что темно, потому что Юнги не видит лица Чимина, когда тот хватает его за руку. Да, Чимин схватил Юнги за руку. Это случилось так неожиданно, даже для Чимина. Он просто взял и сделал это, не отдавая себе в этом отсчета. А Юнги ничего не сказал. Он остановился в ту же секунду, как почувствовал мягкое прикосновение руки к своей, а когда почувствовал, как сильно его руку сжимают, замер. Он, наверное, обдумывал что-то важное. Неизвестно, по каким просторам гулял его разум, пока они вот так вот держались за руки, но в следующую секунду, решив для себя что-то, Юнги говорит: — Глупый ребенок, — звучит грубо, но Мин все же садится рядом. Руку он не отпускает и молчит. Чимин теперь думает, что Юнги, наверное, собирался уйти, чтобы позвать администратора или сменить лампочку самому или взять телефон и включить фонарик или… Но теперь Юнги сидит рядом с Чимином и все еще не отпускает его руки. Чимин запрещает себе поворачивать голову в сторону Юнги, потому что не уверен, как близко они сидят. Пак чувствует своим бедром его тепло и руки их лежат на ноге Юнги, поэтому ближайшие сантиметры — опасная зона. Огнеопасная. Да, у Чимина тело легковоспламеняемое, а у Юнги такой нрав, поэтому пострадают оба. Но все же Чимину неймется: он ерзает на своем месте, из-за чего диванчик издает резкие скрипы, а рука его, что находится в руке Юнги, то потеет, то ловит судорогу. Все это прекращается, когда Мин издает звук, похожий одновременно и на кашлянье, и на рычание. Чимин чувствует, как его рука начинает гореть, а лопатки — фундамент крыльев — чешутся, наверное, растут. — Когда у нас в доме вырубали свет, мама зажигала свечи и читала мне, я всегда любил «Алису в зазеркалье», — шепчет Чимин, обращаясь к стене, потому что все еще боится повернуть голову, — ну, мне приходилось любить: «Алиса» была единственной книгой в доме. Мы не могли позволить себе больше. Стена не отвечает ему точно так же, как не отвечает Юнги. Хотя хмыкающий звук, издающийся обычно для видимости выслушивания, можно засчитать за ответ. Чимин всегда ненавидел такого рода ответы. Просто отец часто так делал. Его можно понять: он много работал, чтобы прокормить семью, поэтому много уставал, приходил домой, чтобы поспать и отдохнуть, а встречал Чимина с его россказнями о Вселенных и удивительный людях. Никто не был виноват, но Чимин оказался крайним. — Расскажи мне о своих родителях, — вдруг во весь голос просит Чимин. Это тоже смело, но уже не глупо. Это что-то, что по истине присуще только Чимину. Такое любопытство, которое с первого взгляда кажется наглым, будто оно влезает в твою голову, чтобы перепахать там поле, но на деле у Чимина чуть мизинец подрагивает и колени сами по себе сводятся, прячутся. И у Юнги есть только ему одному присущая черта — баранье упрямство. Потому что он, услышав вопрос, вздрагивает и его рука сжимает руку Чимина чуть сильнее положенного. Но он говорит: — Нет. — Но я же тебе рассказал, — дуется Чимин, доказывая ещё раз, что его любопытство слишком боязливое, чтобы действительно влезть человеку в голову. А Юнги доказывает, что говорить не хочет. Что ему и так, без всяких интересующихся глазок, нормально живётся. Так что от него только уже привычное: — Я не просил. Чимин почти закатывает глаза. Или закатывает? Этого не видно, потому что никто и не собирается чинить свет под утро. — Но это нечестно, — Чимин продолжает отыгрывать роль ребёнка, — ты знаешь о моих родителях, а я о твоих — нет. Чимин чувствует, как его руку сжимают еще сильнее, как ногти слегка надавливают на кожу, точно после себя оставляя рисунки полумесяцев. Этого не видно, но — Пак уверен — Юнги нахмурился сильнее обычного. И дыхание у него громче и, как у голодного хищника, уже на грани. Но он быстро берет себя в руки. Опускает голову, горбит спину, скрючивается, но достаточно громко говорит: — Ты прав, это нечестно, потому что я тоже мало что знаю о своих родителях. И это так. Отец Юнги ушел рано. Сам Юнги не знает, что произошло. Он просто надеется, что это была болезнь или несчастный случай, а не алкоголь и перестрелка. А вообще Мин обычно говорит, что его отец на важном задании, что он в космосе или шпионом работает. А, вспомнила, его отец — летчик-испытатель! Да, он сейчас летает где-то меж облаков из сахарной ваты, отрывает по кусочку от каждого — и в рот. Грязными руками. Он, между прочим, человек интересной и сложной судьбы, но на выпускном так и не появился. А Юнги долго ждал. Ждала и мама. Если Юнги и сомневался, то его мама была уверена и в самолетах, и в сахарной вате. А потом, через пол года, она стала уверена в том, что солнце иногда выключается прямо средь бела дня. Она в такие моменты вскрикивает, а потом удивляется: «Почему свет выключили?! Кто это сделал?!». Хотя они шли по парку, а солнце все так же светила ярко и тепло. Потом мама начала путать дом с книжным магазином, который они держали. Постоянно кричала: — Где все наши книги?! Нас ограбили, Сихен! В такие моменты она всегда звала отца. Иногда она называла Юнги этим именем. Юнги всегда отзывался. Последнее, что Юнги помнит — горящее платье. Его мама однажды подожгла на себе платье. Она подошла к 15-летнему Юни и сказала: «Смотри, милый, я добыла огонь. Теперь я могу закурить». Она, к слову, терпеть не могла запах сигарет. И только тогда, пытаясь потушить мамино любимое платье, Мин понял, что что-то не так. В больницу Юнги вел свою маму под предлогом того, что там их ждет отец, что он просто удобно там припарковался и нашел прекрасное кафе, где они смогут пообедать. Половину этой истории сочинила мама, Юнги просто поддакивал, потому что сказать ей «нет» он был не в силах. И вот они приходят в больницу, с мамой говорит психолог, потом психотерапевт, Юнги пытается не думать о плохом. И вот он уже выходит из больницы, оставляя маму позади. Врач сказала, что так будет лучше. Мин навещал ее. Прошедшее время, потому что в какой-то момент мама перестала узнавать его. Юнги не стал расспрашивать, что да как, не стал изучать тонну литературы, изучать всевозможные расстройства психики. Он просто однажды услышал от мамы «мальчик, кто ты?», а потом начались крики и вопли, немного кулаков: Юнги не защищался, терпел до тех пор, пока не вломились два амбала и не «спели маме колыбельную». В тот день Юнги решил исчезнуть из ее жизни. Но кусок подпаленного платья все еще лежит в его рюкзаке. Юнги вдруг находит себя сидящим на диване в дорогом отеле со слезами на глазах и рукой, сжимающей чужую руку до вывиха. Он поворачивает голову и находит взгляд, чужие слезы и, о боже, это принятие. Юнги впервые видит отсутствие шока в глазах своего слушателя. А на самом деле, черт знает, зачем он все это рассказал Чимину. Это, наверное, из-за недосыпа или головой сильно ударился и не заметил. Или это из-за глаз, что горят сейчас напротив так ярко, что Юнги видит все: и прошлое и настоящие, а будущее слепит, так что он туда и головы не поворачивает. Смотрит только на Чимина. И думает, как так легко можно было выложить свою жизнь перед парнем, который от силы неделю назад сорвал им ограбление. Может, если в зрительном зале темно, значит там никого и нет? Значит, можно читать свое стихотворение, не боясь репрессий и гнилых помидоров? Но в зале явно кто-то есть. Этот кто-то руки своей не вырывает, хотя та уже начинает холодеть. Этот кто-то говорит: — Ты — не твои родители, — у Чимина голос — перина из детства, которая пахнет пылью и пролитым на нее молоком. Юнги опускает взгляд, потому что не выдерживает этой теплоты. Он смотрит на их руки, а ладонь Чимина, что утонула в чужой хватке, покрыта красными пятнами и ранками от ногтей Юнги. Кое-где проглядывается кровь. Мин отпускает руку, уже собирается отнять ее от чужой теплоты, но Пак улыбается, превращая теплоту в жар, и сам сильнее руку сжимает. Он произносит: — Смотри, рассвет уже, — все важное должно быть шепотом, — Новый день. Но Чимин не смотрит на восходящее солнце в окне. Чимин смотрит на заплаканное лицо Мин Юнги.