Великая шайка дворняжек

Следующим утром Чимин находит себя заснувшим на полу. Он вдруг открывает глаза и понимает, что очутился в детстве: все огромное, а он — маленький и ни черта не понимающий — боится, что его задавят. Через него переступают чьи-то ноги, и Паку на секунду кажется, что это конец. Но потом он видит, что Намджун ему улыбается. Он это специально делает: пугает его, ступая слишком близко к голове. Со стороны это, кстати, довольно смешно выглядит. Нам топчется на месте с глупой улыбкой, а под ним лежит Чимин, хмуря брови и приподнимая голову, так что его щеки расплываются по лицу. Я говорю, смешно, потому что Юнги, притворяющийся спящим на кровати, посмеивается. К слову, они в номере Тэ, Хоби и Намджуна. Черт знает, почему, но они здесь. Чимин не помнит, что случилось вчера в коридоре с выключенным светом. Скорее всего, он уснул прямо там. Возможно, на плече у Юнги (Чим надеется, что так и было). В любом случае, выходит, что Пак спал на чем-то очень неудобном (костлявом и беспрерывно что-то бормочущем). Так что теперь он не двигается. Лежит на полу. Притворяется живым. А с другой стороны комнаты стоит журнальный столик. Ребята его раньше не замечали потому, что Тэ его первым заметил и обложил (читай: пометил) своими листочками. Там обычно белое пятно с редкими черными каракулями, но сейчас там, по крайней мере, видно поверхность стола. На темно-коричневой глянцевой поверхности лежит один единственный листок бумаги, очень криво вырванный из тетради. Над ним сидят Тэ и Хоби и очень внимательно смотрят на него. Намджун отвлекается от тела, валяющегося на полу, и тоже заглядывает. Но ребята тут же его толкают, говорят что-то вроде: «Эй, не лезь. Это наша математика!». Намджун сперва пугается. Он не то, чтобы может причислить себя к гениям, но наблюдать за точностью мыслей, как истинный философ, он обожает. А еще по геометрии у него была 4! Его единственная 4! В суматохе резких движений и некоторого шума, издаваемого математиками, Намджун успевает взглянуть на листок. Там какие-то вычисления и чей-то номер. Да, это определённо телефонный номер. А рядом какая-то закорючка, напоминающая то ли домик, то ли букву «Д» и куча вопросительных знаков. Даже пара восклицательных имеется. — Да все-все, — Намджун хмурит брови, отходя от стола и чуть брезгливо отворачивается от чужих вычислений, — не лезу я в ваши цифры! Тэ и Хосок вспыхивают, как сирены на полицейской машине, и с такой же громкостью одновременно произносят: — Это числа! Намджун буквально убегает. Юнги теперь смеется вслух, поэтому не видно, как Тэ хватает Хосока за руку и что-то шепчет ему, поджимая губы. Чон кивает. Сегодня у них свобода. Впрочем, как и каждый день. Но сегодня они ещё не успели устать, опечалиться или умереть, так что да, это свобода, прекрасная и вдохновляющая. Они полны сил, а значит способны на все. Но Намджун предлагает не ограбить банк (у них даже опыт имеется), не побывать на столичных тусовках (здесь опыта у них нет, но если будет выпить, то и все остальное тоже будет) и даже не проваляться весь день в номере (в этом у них опыт больше, чем целые жизни у некоторых). Намджун, как лже-интеллигент, предлагает побывать на столичной выставке современного искусства. И как ни странно все изъявляют желание там побывать. Но Юнги как только встал, тут же сел обратно на кровать. Там и остался. Даже лёг. В итоге, когда все повставали, а потом посадились обратно, стоять остались только Тэ, Чимин и собственно зачинатель сего просвещения — Ким Намджун. Честно сказать, компания так себе. Мама советовала обходить таких стороной да и сам Чимин побаивался их. Черт ведь знает, что у них в головах и есть у них вообще головы на плечах. Тут не угадаешь. Но вот, Чимин вместе с ними. И если раньше он бы обошёл эту компанию, то теперь он стоит среди них. Только подумайте: высокий чувак с умными глазами и розовыми волосами, который выглядит так, будто выбьет из тебя всю дурь, если ты ударение в слове неправильно поставишь, кудрявый чувак, у которого руки исписаны синей ручкой, с помощью которой он вскроет тебе голову, если ты забудешь таблицу умножения и Чимин, у которого теперь волосы рыжие и чувство свободы, влажное, на вид мягкое, но на деле — колючее, теплится в груди, а если ты запретишь ему что-то, то он запретит тебе жить. Если бы мама Чимина увидела их, она сказала бы: «Бедные дети… бедные… потерянные». Она всегда говорила так, будто они виноваты в том, что их потеряли. Она всегда грозила пальцем и говорила, чтобы Чимин никогда так не делал. Ну что ж, теперь Чимин среди потерянных. Вот он: стоит, улыбается. Золотой акита-ину. — Подождите, — говорит Хосок, — я с вами выйду. Странную форму слова он выбрал. — Отлично, — улыбается Нам, — если будет чётное количество человек, то нам сделают скидку. Хос любит скидки, особенно на пиво, но сейчас он не улыбается. Он немного мнется у стены, надев только один ботинок. Он губу кусает: то ли сказать что-то хочет, то ли наоборот — пытается оставить все слова внутри себя. Все молчат, отчего напряжение возрастает. И только Юнги лежит на кровати, сопит слегка и, кажется, улыбается. — Нет, — вдруг вскрикивает Чонгук, наверное, поняв, в чем дело, — ты не пойдешь в казино. Он в два широких шага подходит к брату и сжимает кулаки. Наверное, это серьёзно. — Ты помнишь, чем закончилась твоя прошлая игра? — явно риторический вопрос от Чонгука кажется угрозой. — Да я же в Сеуле, — слишком легко отвечает Хос, никак не реагируя на опасность перед собой, — грех не побывать в сеульском казино! Он широко улыбается и разводит руки в стороны, будто хочет обнять весь мир. Но перед собой он видит только неодобрительные, даже откровенно жалеющие взгляды. На него смотрят, как на больного раком, когда Мистер Доктор сбрил свои усы*. Вот только он будет жить, что, честно сказать, не лучше. Потому что жить без осознания того, что у тебя проблемы — жалко. «Жалко», потому что люди на него смотрят именно с жалостью. Даже прямо сейчас. Это касается не только его тяги к высокоградусному, но и к азартному. Пусть он и позиционирует все это, как развлечение и досуг. У него есть желание и возможности, а еще, что не менее важно, знания. Хосок хорош в математике и чтении эмоций. Первое ему досталось от Тэхена. Чон, конечно, и до него мог сложить две двойки, но теперь, когда они провели столько лет вместе, Хос мог даже посоревноваться в быстроте решения очень сложных задачек. К тому же, сам Тэхен тоже мог бы играть в картишки. Или, как в столице принято говорить, «азартные игры». Он даже некоторое время работал крупье в одном из казино их города. Наверное, там и нагляделся на всякое дерьмо вроде продажи собственной души и тела за неимением денег. Если достаточно долго работать в казино на одной должности, то можно проследить за распадом личности постоянных клиентов, которые приходят туда вместо того, чтобы идти домой. Чтению эмоций Хосока научил его брат. Чонгуку по профессии положено знать людей наизусть, предугадывать их действия и мысли. Хотя если подумать, то можно прийти к выводу, что этому их обоих научили родители. Неосознанно. Им просто приходилось по лицу понимать чувства родителей, потому что с ними редко разговаривали. Чаще были осуждающие взгляды и хмурое молчание. Собственно, так звучит краткое описание их детства. — Да ладно вам, я хочу поиграть в покер, — говорит Хосок, забыв снять с лица улыбку. Въелась, — а я отлично играю в покер. — А я — в похер, — отвечают ему где-то со стороны дивана, — так что не кричите там. Это Юнги переворачивается на другой бок. Ему просто лучше спится, когда знакомые голоса слышатся из-за спины, вот он и ловит моменты, не вслушиваясь. Вот только эта дискуссия выдалась уж слишком громкой. — Мне должно повезти, — продолжает Хос, все же понизив громкость голоса. — Если тебе везло в нашей яме, — а вот Чонгук не спешит затихать, даже наоборот, — он повышает голос, — это не значит, что тебе повезет в Сеуле. Чонгук ненавидит то, что называют азартными играми, поправляя при этом свой дорогущий костюм и зачесывая облитые литрами геля волосы назад. Они вроде как простые парни в порванной одежде и с запахом сигарет, а не сигар. Поэтому ненависть ко всему дорогому выходит неосознанно, будто она в ДНК была заранее прописана. К тому же, Чонгук, как и все в этой комнате, наслышан о покере. Точнее, он прочувствовал все на себе. Хосок ведь не первый в его окружении, кому вскружил голову первый выигрыш. Поэтому Чонгук, как истинный «Мистер Поицецкий», начинает отчитывать всех в этой комнате на тему того, какой вред приносят азартные игры и прочее, и прочее. Причитания становятся такими громкими, что в какой-то момент переходят на крик, так что Юнги просыпается. Он, на самом деле, так и не смог заснуть. Он встает резко и молча. И только тогда Чонгук замолкает. Все молчат. — Хосок, Чонгук прав, — говорит он хриплым голосом, — Если тебе что-то давалось раньше, это не значит, что дастся и сейчас. — Да, там люди играют с многолетним опытом шарлатанства и коррупции, — подхватывает Чонгук, довольный тем, что хоть кто-то поддержал его сейчас. — Солнце не освещает каждый день один и тот же собачий зад, — бормочет Юнги, пытаясь лечь обратно так же удобно, как было до того, как он встал. — Особенно, твой, — кривляется Хосок, уже надевая куртку. Чонгук фыркает от смеха. Бог мой, он только что был серьезен, он только что пытался остановить своего брата от ошибок, но вот он не удержался от смеха из-за глупой шутки над Юнги. А сам Мин так и не смог лечь. Он замер, уставившись на Хосока. Наверное, он хотел сказать что-то такое же колкое, чтобы оставить своего оппонента в проигравших, но, кажется, Хосок не единственный его соперник в этой словесной битве. — Да, — подхватывает Нам, — его зад давно никто не освещал. Блять, это массовое избиение словами! Зовите полицию! А нет, подождите, полиция является частью этого преступления. Юнги просто хотел помочь, ладно?! Он хотел блеснуть мудростью или просто притвориться мудрым, но вот все переросло в коллективную насмешку над ним. Вот так потом делай людям добро. И пока все отвлечены на потеху, Хос открывает дверь. И только Чонгук все еще не бросает попытки: — Мы же приехали за новой жизнью… Но его перебивают. — Делу время, а потехе я посвятил свою жизнь! Хос выкрикивает это. Он берет чей-то ботинок. По запаху — Намджуна. И бросает куда-то в середину комнаты. От неожиданности все оборачиваются и глазами прослеживают траекторию полета. Намджун дергается, наверное, в желании поймать, но что-то не пускает его ринутся вперед. Он оборачивается на Хосока и понимает, что тот сбежал, используя на них детский трюк с отвлечением внимания. Нам готов поклясться, что если бы он просто показал пальцем куда-нибудь и сказал «Смотрите!», это сработало бы. Но Чонгук так просто не готов смириться с этой выходкой. Он бросается к двери, касается ручки, чуть не выламывая ее, но потом замирает. К нему приходит осознание: Хосока не остановить. Ребята именно поэтому ничего и не делали, потому что всегда знали это. Никто ведь не бросился за ним вслед, хотя Хос и не так уж быстро бегает. Скорее всего, он и не бежал. Он просто быстро выскочил и пошел легкой походочкой, потому что знал, что никто не пойдет его догонять. Возможно, он даже остановился на секунду у двери, ожидая что кто-то выйдет, но нет. Ребята хоть и хотят ему помочь, но ведь хорошие намерения — это еще не дело. Они ведь даже не пытаются, только говорят, говорят, говорят. «Будь осторожен», «Давай не как в прошлый раз», «Не увлекайся». А толку-то? Так что они стоят теперь в мертвецкой тишине, думая о том, что они себе помочь не могут, не говоря уже о других. Они только отмазку себе придумали: что-то вроде «смысла нет, все равно он сделает то, что сделает». Именно поэтому Чонгуку ничего не остается, кроме того, чтобы засчитать Хосоку бросок ботинка, потому что тот стал идеально на подоконник, прижавшись к стеклу. Счет становится «73507: 73454» в пользу Хосока. Но так было не всегда. Счет никогда раньше не бывал на его стороне. А потом что-то случилось, — никто не знает, что — и это повлияло на него. Теперь он побеждает. Теперь в их яме слухи ходят о Хосоке. Особенно громкими они стали, когда шайка переехала. Но Чону лично давалось слышать перешептывания, что-то вроде: «Он — катастрофа. Именно из-за таких произошел большой взрыв… С ним, кажется, плохо обошлись или еще что…». Хос никогда не дослушивал до конца. Он либо на пьяную голову начинал драку, либо молча уходил, думая о том, что с ним все еще плохо поступают. Но сейчас он улыбается. Двери в казино легко открываются, обливая гостя литрами музыки, тепла и света. Но потом, когда глаза перестаёт слепить, гость видит и пьяных барышень на сцене, которые уже не танцуют, а только держатся за пилон, и мужчин, которые уже не смотрят, а едят глазами. Хотя некоторые так заворожены игрой, что и не замечают, что уже утро. Хосок специально пришёл днем, чтобы вернуться к ребятам ночью, а не через два дня. Не известно, как это работает: может, это биологические часы или просто чуйка. Но по крайней мере, график ещё не сбивался. Публика осталась не самая приятная: те, кто не смог уйти домой. Но Хосок все равно считает долгом их поприветствовать. Как же без перформанса? Поэтому Хос хватает микрофон и залезает на сцену прямо к одной из дам. Та не очень противится. Наоборот, обнимает его со спины, что-то шепчет на ухо пьяным голосом. Кажется, говорит, что ее смена закончена, но она может сделать исключение для такого милого — наконец-то юного — парня. Но Хосок, набрав в лёгкие воздуха, кричит в микрофон: — Всем проигравшим в этом мире, — все резко вскидывают голову и крутят ими в поисках источника звука, а Хос и не прячется, — я тоже проиграю, но не сегодня. Он бросает микрофон прямо на пол со сцены. Администратор ругается, но не выгоняет, потому что Хос открывает рюкзак, в котором огромная куча денег. Он открывает рюкзак Юнги, в котором очень много купюр самого низкого наминала. Хосок, знаете ли, накатил уже с утра, а пьяному и море по колено. Зато теперь ему лужа — по горло, а чужой рюкзак, пусть и обжигает спину, зато разжигает сердце и мозг. Он всегда играл по-крупному. Но его целью была не победа, а чувства, накал страстей. Он быстрее всех делал ставки, поэтому мужчины в дорогих костюмах побаивались парня, который шнурки на кроссовках завязал на два бантика. Хосок резко контрастировал с окружающей средой, будто был вирусом, еще не распознанным, захватившим систему. Да, он здесь, чтобы разрушить систему. Хотя, кажется, система уже вычислила негодяя: официанты подходят слишком близко, осматривают, охрана выстраивается у входа. А Хосок внимания не обращал. И было в нем что-то необычное: в его взгляде светилась восторженность, неподдельная праздность. Кажется, был и смысл, и ум, но в то же время мелькало и безумие. Просто он знал: ты не ошибешься с расчетом, если будешь рассчитывать на себя. Хос никогда не следовал каким-либо стратегиям, не играл с выражением лица и уж тем более не мухлевал. Хотя, нет: было пару раз, но об этом никто не знает. Он делал все новое. Но новаторство — это всего лишь разрушение старых правил и создание своих собственных, новых. Люди создают каноны, поклоняются им, а потом поклоняются тому, кто нарушил эти самые каноны, они называют его гением, пишут о нем в энциклопедиях и статьях: «Люди, изменившие мир». Так что Хос тоже менял правила. Заметьте: не нарушал. Менял. И вот в сотый раз, когда он снова идет all-in, какой-то мужик, лица которого не видно из-за дыма сигары, говорит ему: — Поспешить — людей насмешить. И, о боги, его лицо расплывается в гордости от своих слов. Он, точно как дед Хосока, когда они в гараже вместе пили. Дед всегда говорил что-то вроде: «Небо синее, потому что ты его таким видишь». И когда маленький Хоби спрашивал, каким же его дед видит небо, тот говорил «Синим, все видят небо синим». И сейчас, точно как тогда, маленький Хоби говорит: — Мне давно уже не смешно. Если убрать из человеческих занятий все, относящееся к извлечению прибыли, останется только искусство. А если убрать все Высокое — останется покер. Хотя игроки его называют искусством. Хос никогда не любил таких громких слов, так что предпочитал молча выигрывать. Он всегда так солнечно улыбался в те моменты, когда фишки оказывались на его стороне игрального стола, что его противники переставали ненавидеть. И вот они сидели друг напротив друга: Хос и мужчина, который годится ему в отцы. К слову, и вправду похож на отца, только отец ему бы не улыбался. Так вот, этот мужчина предлагает сигару и свои слова: — Бог — старый дядя, он устал играть по правилам и смотреть на честную игру, — мужчина поправляет свой пиджак и Хос может видеть разорванный шов прямо под его правой рукой, — но сегодня он поставил на тебя. Хосок улыбается, принимает сигару и официант ее тут же подкуривает. Хос немного вздрагивает от неожиданности, но после вновь расслабляется. Это его день. Это его момент. — Так мне стоит его поблагодарить? — спрашивает он, — как зовут вашего бога? — Что? — Ну, в какого бога вы верите? — Хос пытается перефразировать, чтобы его поняли. — В единственного. Не выходит. — И его имя? — Иисус. — Это все, что я хотел услышать, — Хосок подмигивает, резко встает со своего места и идет танцевать.

Но, как известно, именно в минуту отчаянья и начинает дуть попутный ветер. Иосиф Бродский

Здесь, на самом деле, никто не танцует. Но свет приятно приглушен и музыка на фоне без слов, зато в ритм движений Хосока. Он двигается медленно, приятно. Просто восхитительно. Кажется, он — шелк, что развивается под касаниями легкого майского ветерка, а вокруг камни: мужчина в своем порванном пиджаке, официант, у которого шнурки развязаны, ну, и конечно, охранник, один-единственный, которому, наверное, дали задание следить за этим странным типом. У странного типа на голове корона, сопляк, его не поймать! Ты лишишься головы раньше, чем твоя кожа почувствует холод лезвия у горла! Но Хос даже не взглянул на свое окружение. Зачем ему мир вокруг, когда внутри сейчас самые лучшие чувства разливаются реками по рукам и ногам? Зачем ему хмурые охранники, когда в воспоминаниях хранится профиль танцующего рядом Чимина? Зачем ему этот мир, когда он есть у самого себя? Воистину, незачем. Хос падает на красный кожаный диван и выпивает за это. Да, он на троне, он в своем королевстве пьет за свое здравие. Официантка улыбается ему, подмигивает, а Чон смотрит на бокалы, что стоят вряд на подносе. Он всегда заказывает сразу несколько, чтобы не ждать потом. Он всегда выигрывает все и сразу, чтобы потом не отыгрываться. Поэтому сейчас справа от него валяется сумка, распухшая от денег, теперь уже, высокого наминала. Он бросает на нее взгляд, она в ответ не смотрит, так что Хос решает, что можно выпить еще. И он, честно, собирался уже идти к ребятам. Отдать им в качестве извинений все выигранные деньги, мол, вот, так и так, каюсь. Но к нему, на его трон, кто-то подсаживается. Теперь Хосока и таинственного незнакомца разделяет только сумка, полная денег, которую будет очень легко поднять, зажать в руках и бежать, бежать, бежать. Но Чон даже не думает об этом. Будь здесь Юнги, он бы сразу руку положил на сумку, помечая этим территорию, прямо говоря этим отъебаться. И не то чтобы Мин гонится за деньгами. Совсем нет. Точнее, все мы это делаем, просто Юнги делает не для себя. А вот Хосок этого совсем не делает. Он только допивает одним глотком содержимое стакана, чувствуя приятный запах одеколона, и слышит: — Почему ты один? Хосок поднимает глаза и, кажется, тут же погибает. Слова бьют прямо по сердцу, по правому желудочку, освобождая нескончаемые потоки крови. Этот парень точно не имел ввиду ничего плохого, но Хосока чуть не убило. А парень перед ним такой же подозрительный тип, как и сам Чон. На нем огромный пиджак, но под ним футболка с изображением какой-то статуи. У статуи клоунский нос. Джинсы его порваны почему-то не на коленях, а на ляшках, даже немного на бедрах. Хосок может видеть его черное нижнее белье. — Как тебя зовут? — нарочно пониженный тон голоса спрашивает Хосока, не дождавшись ответа на предыдущий вопрос. Чон тут же взгляд поднимает, понимая, что не только он сейчас изучал своего собеседника. Хотя беседой их взаимодействие не назовешь. — Это конфиденциальная информация, — почему-то шепчет Хосок. — Без проблем, — тут же ему отвечают, улыбаясь, — назови чужое. Хос даже перестает пить. А такое редко можно увидеть. — Что? — Представься чужим именем, — объясняют ему спокойным, мягким тоном, — я все равно не узнаю. Хосок чувствует себя глупцом. Из-за мягкого тона создается ощущение, будто его считают маленьким ребенком, глупым маленьким ребенком. Так же к нему относились родители в те моменты, когда у них было настроение побеседовать со своими детьми. Поэтому тупая злость, томящаяся под кожей, пытается вытечь через поры. — Хосок, — говорит он, смотря куда угодно, но не на своего собеседника. — Это чужое имя? Ты выдумал его? Хос не смотрит в глаза человеку напротив. Он почему-то боится. Он только подводит взгляд близко-близко, впритык, но не касается. Мажет зрачками по светлым волосам, стильной одежде, по гребаным разрезам на штанах, но в глаза не смотрит. Даже не знает, какого они цвета. — Да, — отвечает Хос на вопрос о существовании его имени, — Я не встречал людей с таким именем. Чон часто думал, о том, что было бы, если бы он не существовал. Он мало думал об этом, потому что тут думать нечего. Но Чонгук, конечно, всегда спорит. Говорит, что не справился бы один, что вместе веселее, но весь оставшийся день он серьезен. Он тоже продолжает об этом думать. И если бы сейчас его здесь не было, если бы он не украл у своих друзей деньги и не выиграл бы больше? Что тогда? Скорее всего, они бы жили в два раза спокойнее. И этому парню не пришлось бы выпытывать у Хосока его имя, когда сам Хос и не подумал о том, чтобы узнать чужое имя. — Это модно? Хос вздрагивает и даже направляет взгляд прямо к глазами напротив, но в последнюю секунду закрывает свои собственные. Он чувствует себя кроликом под прицелом. — Что? — спрашивает он и вот-вот дернет носом, сморщив его пару раз. — Притворятся другим человеком… — поясняют и заставляют думать. А Хосок устал. У него остались силы вернуться к ребятам и промолчать всю оставшуюся неделю. А в этот гребаный понедельник этот гребаный парень задает свои гребаные вопросы, которые Чон и так сам себе задает на протяжении всей своей недолгой жизни. — С каких пор не модно быть собой? Хосок вдруг поднимает глаза и стрелой взгляда попадает точно в чужие расширенные зрачки. — С тех пор, как стало так легко быть кем-то другим, — бросает он, а потом чуть тише, — С тех пор, как я стал противен себе. У Хосока звон в ушах. Это его корона упала с высоты его полета и разбилась. Яркие красные камни — застывшие капли крови — разлетелись в разные стороны, а золотое основание впилось в ногу. Хосок смотрит на свои ноги, а на нем порванные носки. — Мне пора, — говорит он, не в силах отвести взгляда от дыр, что становятся все больше и больше. Его хватают за руку, на него смотрят с легким восхищением и улыбкой. Носков же не видно, так почему он так ярко чувствует их?! Он выиграл кучу денег, сейчас он вернется к ребятам, к своей семье, они скупят все пиво в магазине и пойдут дебоширить. Что еще надо-то?! Что не так?! — Может, я могу довести тебя до дома? — говорит таинственный незнакомец и берет Хосока за руку. — Нет, — отвечает он, — меня — до оргазма. А Хос руки не вырывает. Он только смотрит на то, как чужие пальцы касаются его ладони и думает, что давно не чувствовал этого. Его очень давно не держали за руку. Но сердце не вздрагивает, не превращается в вату, только доламывается. Да, он выиграл этот день, выиграл у всех этих богатых дядек, но он все же проиграл. Его сердце все так же покойно. Хосок бросает свою последнюю надежду, но Чонгук не засчитает, потому что бросок дерьмовый.

***

На выставке ребятам было странно. Было странно именно из-за ребят. Им вообще хоть где-нибудь есть место? Здесь тоже люди в разнообразной одежде ходят, несколько людей накурены, а у остальных другая диковинка — они понимают. И, о боги, как же жаль, что таких людей называют странными. Потому что внимание обращают только на дворняжек и на тех, кто действительно смотрит и видит. И если дворняжки — понятное дело — притворяются, то понимающие живут этим. Намджун где-то на стыке этих понятий. Он вроде как понимает, а вроде как и сам выдумывает смысл. Но ведь видеть хоть какой-то смысл — это уже хорошо. Мало ли что думал автор, о чем он думал и как? Мне же не залезть ему в голову! Но каждый раз, когда Киму говорят: «Я не вижу смысла», он отвечает: «Это твоя проблема. Сходи к окулисту». А когда его просят объяснить, он исчезает. Просто Намджун здесь в режиме молчаливого наблюдения. Он — философ, и это его удел. Он не встревает, не меняет ход событий, он лишь обдумывает свои дальнейшие действия, а потом ни черта не делает. Но сейчас, стоя рядом с одной из работ, Намджун вдруг чувствует желание качнуть это дерево, чтобы все лепестки осыпались. Рядом почти никого нет. Работа одиноко стоит в углу зала. Она представляет собой две колонны и лужу красной краски между ними. Этой же краской на первой колонне написано: «Про», на второй — «Бал». А на табличке, как и у всех работ, написано название. «История любви». — Выглядит незавершенно, — мямлит Намджун. Парень, стоящий рядом, оборачивается, почесывает подбородок и нерешительно кивает. Они остались одни у этой работы. — Е, — вдруг громко произносит Нам, отчего все тут же на него оборачиваются. Но он все так же стоит задумчиво, так что взгляды быстро расплываются. Парень, что секунду назад кивал головой, теперь застыл, уставившись на Кима. — Что? — спрашивает, — О чем вы? Повторюсь: Намджун здесь в роли молчаливого наблюдателя. Он не должен ничего говорить, а уж тем белее объяснять сказанное. К тому же, если объяснить шутку, вся ее прелесть исчезнет. — Думайте, — отвечает Намджун. И больше дворняжек на этой выставке не видели, как и одну из работ. Честно, без понятия, как можно было вынести что-то с выставки, но Тэхен это сделал. Это выяснилось только когда они вернулись в отель. На Киме была только тонкая косуха, а у Юнги — орлиный глаз. Тогда прозвучало много матов, а потом много смеха. Как итог, они сидят в центре комнаты на полу и рассматривают это. (Намджун называет это «Искусство», Юнги говорит «Хуйня» (не знаю, кому верить)). «Это» выглядит довольно необычно и, кажется, живо. Странная фигура: бесконечные выпирающие углы сменяются полусферами, в некоторых местах сквозные дыры, а некоторые — ровные, гладкие. И цвета странные, живые. Нежный розовый цвет — то ли румянец, то ли покраснения после пощечины. Внизу, где сквозные дыры, красный, намешанный с черным, скорее всего — кровь. А с другой стороны — голубой вместо заплаканных глаз, а, может, океанов. Никто не знает. Все предлагают свои идеи и все они до жути различаются. К слову, сравнить цвета этой фигуры с человеческой кожей было идеей Юнги. Он же после долгого молчания предложил купить еще пива. Он предложил идею, он же и воплотил ее в жизнь. Как только все начали ворчать что-то про лень и усталость, он молча схватил чужую куртку и пошел, как он сказал, за смыслом жизни. Хотя еще тогда с Хосоком они выяснили, что в ларьках под соседним домом его не продают. Когда дверь за Юнги закрывается, все радостно разбегаются кто куда: в ресторан внизу отеля, в душ и, конечно, на веранду — курить. Чимин остается один. Один на один с сумкой Юнги. Один на один с сумкой Юнги, в которой лежит черный блокнот. Пак соврал бы, если бы сказал, что забыл о нем, что не думает о нем каждую секунду. Он помнит, что стихотворения заносились на бумагу с частой периодичностью, значит, в теории, там можно найти еще один кусочек души Мина. И пока никого нет, он, точно вор, крадется к сумке. И было что-то приятное в этом, что-то щекотливое. Что-то пускало мурашки по спине Чимина. Ничто так не воодушевляет, как первое безнаказанное преступление, а второе — должно опьянить его. Но вместо предвкушения дрожащие руки. Блокнот падает и этот звук, кажется, слышат все: его передают через спутники, маяки, по радио и из уст в уста. Все знают. Поэтому Чимин делает все в два раза быстрее, ведь так, даже если его застанут, он хотя бы все увидит, узнает, прочтет. С другой стороны. К верху ногами. Красной ручкой. Именно здесь находится стихотворение без единого исправления, нет ни клякс, ни зачеркиваний. Нет даже бессмысленных рисунков, представляющих собой кружочки, петли или же ровные полосы на всю страницу. Скорее всего Юнги рисовал, когда подбирал слова или не знал, как высказать свои чувства или не знал, что он вообще чувствует. Но здесь этого не было. Будто все было продумано, обдумано сотни раз. слепые люди в этом городе таких, как ты, никогда не видали они, конечно, вглядывались, но не заметили в тебе той дали, которую я не могу забыть. Подписи нет. Только внизу страницы нарисованный пес поднял одно ухо, будто внимательно слушает. Или настороженно выжидает. А потом из блокнота что-то выпадает. Оно почти неощутимо выкарабкалось из-под обложки блокнота, а потом так же легко и тихо легло на пол. Но Чимин, кажется, сердцем почувствовал. Он опустил взгляд на пол и увидел кусок ткани. Молочный цвет ткани ярко контрастирует с обоженными краями, а запах никак не напоминает молоко. Пахнет гарью. Чимин понимает все за секунду. Он не хотел… Блять, он залез слишком далеко. Теперь отсюда не выбраться. Он проник в грудную клетку Юнги, туда, где теплится его горе. Мин в самую первую встречу сказал, что Чимину там делать нечего. О боги, это было не от недоброжелательности. Юнги просто заранее знал, что Чимин может не выдержать. Ведь этот нежный атласный кусок — все, что осталось у Юнги от мамы. А Чимин трогал его своими грязными, незнающими руками. Он готов отрубить себе каждый палец за это. Вместо этого он кладет ткань на место. На самом деле, он не знает, с какой стороны блокнота она лежала, была ли она сложена или лежала под обложкой морской гладью. Сейчас главное — больше не держать ее в руках, вернуть на место. Он надеется, что Юнги не настолько внимателен, чтобы заметить такие несущественные изменения. К слову, он возвращается минут через 10 после случившегося, когда Чимин уже успел извести себя. Юнги накупил лапши, шоколадных батончиков Чонгуку и одну шестилитровую бутылку без воды, что очень удивило продавца, зато обрадовало Намджуна. Изначально бутылка вместо пепельницы была его идеей, а Тэ решил не мелочиться и вместо полулитровой купил 6 литров. Один только Чимин сидел на кровати, уставившись в окно. — Хосока все еще нет? — спрашивает Чонгук. Он вернулся минуту назад, а может и час. Чимин не знает, он не заметил. — Видимо, он как обычно, — отвечает ему Тэ, — через два дня. — Он забрал все наши деньги, — говорит Юнги, — поэтому не вернется, пока не проиграет их всех. — Или не принесет в два раза больше, — отчего-то Намджун сегодня думает позитивно. — Будем надеется, он хотя бы вернется, — говорит Чонгук, открывая пакет с батончиками. Обычно он улыбался в такие моменты. Сейчас даже головы поднять не может. Ребята знали, что Хос так поступил, но они почему-то не начинают кричать, материться, даже не идут за ним, хотя знают, в каком он казино. Хосок им все уши проел про свой план действий, про «Самый Уникальный Курс Атаки». Сокращенно — «С.У.К.А.». А теперь просто исчез. — Дождь начинается, — говорит Чимин. Он не поворачивает головы к ребятам, потому что боится напороться на взгляд Юнги. Чимин уверен, он уже все знает. Он, наверное, знал заранее. Просто хотел проверить, сделает ли это Чимин, полезет ли он в рюкзак, прочтет ли, полапает ли, испачкает ли. И вот, он сделал. Руки Чимина пахнут гарью и, кажется, цветками сирени. — Если увидишь Хосока лицом в луже, — говорит Намджун из-за спины Чимина, — переверни его, будь добр.

***

Такое уже бывало. Хос часто такое вытворяет. Бывало, он забирал все их деньги и возвращался ни с чем. Он даже пару раз уходил в минус, так что ребятам приходилось отдавать его долги. Хос всегда раскаивался, он признавал свою вину, ему было стыдно, но он никогда не говорил, что этого больше не повторится. Он ни разу не говорил, что это в последний раз. Вот и этот раз был не первым и не последним. Они снова просыпаются в 4 утра и идут открывать двери Хосоку. А тот не улыбается. Наверное, опять проиграл или потерял все. Это изначально была дерьмовая идея, именно поэтому Хосок и воплотил ее в жизнь. Именно поэтому Чонгук бежит вперед, чтобы открыть дверь и закрыть обратно. Он всегда так делал. Дверь обычно приходилась по носу Хосока и таким образом выходило, что Чонгук не бил его, так что это можно было записать в несчастные случаи или, на крайняк, в самозащиту. Но потом, сломав и нос, и дверь, Чонгук обрабатывал чужие раны — даже сердечные — и всегда, он всегда дул, когда было особенно больно. Пару раз даже целовал, но это было в далеком детстве. Уже и не вспомнить. А сейчас, когда они взрослые и серьезные, Хосок вытягивает руку вперед, а та дрожит, но держит сумку, полную денег. Юнги на нее даже не смотрит. Они в гребаном фильме про дикий-дикий запад: Хосок и Юнги стоят друг напротив друга, как давние враги, а их парни стоят вокруг них, готовые в любую секунду начать действовать. Такая тишина. Сейчас перекати-полем покатиться. Рука Чона не выдерживает и роняет сумку под ноги Юнги. Несколько купюр разлетаются в стороны и лепестками ложатся на пол. Ребята смотрят на то, как целое состояние жалобно притирается к босым ногам Мина, а сам Юнги глаз не сводит с Хосока. Давит, топчет взглядом, Хос не в силах сопротивляться. Он делает еще одну попытку извинится, но, очевидно, не словами. Хосок опускает взгляд на сумку и уже тянет руку, как случается взрыв. Юнги вырывается вперед резко, без раздумий. Его лицо — чистая агрессия. Но делает он только один шаг. Перед ним появляется Чонгук. Он задирает подбородок и грудь вперед выпячивает, но глаза чуть бегают. Он стоит между провинившимся Хосоком и Юнги, который имеет полное право злиться, даже ненавидеть. Видно, что Чонгуку страшно, но он не думал, когда делал это, ведь брат есть брат. И Юнги тоже это понимает. Поэтому он сразу же отворачивается, налетает на комод с вещами и срывается. Он рушит все, что видит. Вещи летят в сторону, потом и мебель поднимается над землей. Никто его не останавливает. Каждый здесь на грани. Но когда слышится треск и куски стекла, залитые кровью, падают вниз, Чимин вдруг оживает. Он кладет руку на плечо Юнги. Это, кажется, злит его еще сильнее. Мин упирается рукой в стену и кричит. Кажется, это маты, но на такой громкости они превращаются в монотонный крик. Длится это буквально несколько секунд. И все стихает. Они сидят в полнейшей тишине. Прямо там, на полу у двери. Тогда выясняется, что Чонгук и не ложился, за ним и Тэхен, Юнги, понятное дело, тоже. Намджун сначала думал о лошадях, додумался до того, что Хосок в прошлой жизни первый прыгнул на спину коня, так и прискакал в казино. Потом думал о том, что если бы Хос пошёл с ними, то скидка была бы в 50% хотя бы потому, что Чон обворожил бы всех своей улыбкой. На моменте, когда он подумал о том, что они бы унесли оттуда в два раза больше, если бы Хос был с ними, открылась дверь и блудный сын вернулся. А Чимин всю ночь смотрел в окно. Думал, а может и не думал. Но что-то точно происходило. — Что случилось? — спрашивает Пак, кажется, единственный, кто ничего не понимает. Никто не оборачивается на него. Чонгук смотрит исключительно на заплаканное лицо Хосока, а Юнги по рукам кровь свою размазывает и кривится. — Почему ты это делаешь? — Чимин опять задает очевидные для всех вопросы. Тэхен треугольники пальцем по полу рисует, а потом размещает на каждый по плоскости и пронзает их прямыми. Доламывает. Намджун молча смотрит на страдания фигур. — Я ищу его, — говорит Хосок. И все одновременно закатывают глаза. — Я просто люблю, чтобы любить, а не люблю, чтобы любить, — продолжает он, проглатывая окончания некоторых слов, а потом вдруг хватается за голову и чуть громче, — блять, я клянусь, в этом есть смысл. Не смейтесь! Никто и не улыбнулся. И вдруг все стало ясно: он выдавал себя за легкомысленную кокетку. С увлечением предавался всякого рода удовольствиям, танцевал до упаду, хохотал и шутил с молодыми людьми, а по ночам плакал, не находил себе места в собственной кровати, нервно заламывая руки и брови, или сидел всю ночь, бледный и молчаливый, рядом с Юнги на кухне под звуки капель, бьющихся о поломанную крышу. Пересматривал случайно найденные фотографии, сидя в четырех стенах. Вспоминал редкие фразы недолгих разговоров, прокручивая все в памяти, как кинопленку, накручивая себя до состояния кипения, но не выкипания. Всегда хранил что-то меж лёгких, защищал рёбрами и сердцем, закрывал руками, но не трогал. И никому не показывал. Но никто Хосоку не сказал, что он сделан из стекла, что все прекрасно видно даже за слоями страха. И прямо сейчас, роняя слезы на пол, он забывал о их с Чонгуком счёте, о милой соседке, которая милая только потому, что кормит их, о бутылке, полной бычков, о ночи, проведённой в отеле с таинственным незнакомцем в футболке с изображением статуи. С клоунским носом. Он помнит только его . — Дробь любви равняется разбитому сердцу, — бормочет Тэхен. — Что? — переспрашивает его Чонгук, продолжая обнимать брата за плечи. — Любить — это числитель, быть любимым — знаменатель, — поясняет Тэхен, продолжая протыкать треугольники прямыми, — Он любит. Бесконечно сильно любит, но в ответ ничего не получает. Хосок поднимает голову, как голодный пёс, перед которым последний кусок мяса скормили коту. Его глаза красные и потерянные, не фокусируются ни на чем. — Значит, в его дроби любви знаменатель является положительным числом, а числитель — нулём, если не минус, — продолжает Тэ, не обращая внимания на то, что Хосок мотает головой, — А на ноль делить нельзя, хотя Хос всю жизнь пытается. Но математика, как и смерть, слишком точна, чтобы делать исключения. Ох, если бы только Тэ знал, насколько достоверны его слова. Ох, если бы все они знали. Но Хос пьян, а ребята не выспавшиеся и разочарованные. Только если у ребят нет сил что-либо делать, то Хосок судорожно продолжает мотать головой, отрицая все. А потом он поднимает взгляд к потолку и закрывает уши, как ребенок. Еще секунда и он начнёт петь: «Ла-ла-ла». — Достань свои глаза из жопы и взгляни в лицо фактам! — рявкает Юнги, ударив руками об пол. Остались следы, — Он никого не любил, в нем не было этого чувства, а значит, он и не заслуживал любви! Хосок закрывает уши с большей силой. Чонгук смотрит на него, чуть сведя брови у лба и пытаясь аккуратно вернуть его в эту Вселенную. Чимин не может думать ни о чем, кроме того, что Юнги использовал только прошедшее время. — Ты знаешь, что он был ужасным человеком, — говорит Чонгук, взяв в руки ладони брата, — но все равно продолжаешь оправдывать его. В первую очередь, перед собой. Чонгук говорит сейчас тем голосом, который использует для допроса жертвы. — Все говорит о том, что он был ужасным человеком, но ты этого не видишь, — поддерживает Намджун. — Да потому что видеть нечего! — Хосок кричит ребятам, но продолжает смотреть в пол. Чон тяжело дышит и все еще не может найти равновесия, пусть даже и сидит. Чонгук гладит его по рукам точно так же, как это раньше делал Хосок. Юнги, сидящий напротив, пытается стереть кровь с пола, но делает он это грязными руками, так что становится только хуже. Впрочем, как и всегда. Намджун, как и всегда, молча наблюдает за этим, склонив голову на бок, как любопытный ребенок. Треугольники на полу все в дырах, Тэхен достал из них все прямые и сейчас пытается вписать окружность. Она слишком большая. А Чимин смотрит на пьяного и потерянного Хосока и думает о том, что ребята говорят о ком-то, но не называют имени. — Однажды он забыл тебя в метро, — спокойно говорит Юнги, но его губа скалится, — Это было зимой, так что мне пришлось забрать тебя и отвести к врачу, потому что оказалось, что ты отморозил ноги. Ты тогда еще не бросил танцевать. Хосок резко поднимает голову. — Он просто был занят! Не все люди всю жизнь хуи пинают, как ты! Хос, как преданная волчица, бросается на врага, чтобы защитить своего раненного волка. Но кажется рана оказалась смертельной. Да и Хосок тоже весь в крови, только он не может найти свою рану. — Он часто назначал тебе свидания и не приходил, — Тэхен не отрывает пальца от пола, — Я находил тебя спящим на лавочке и мы вместе шли решать задачки. Ты плакал, но всегда решал быстрее меня. Ким говорит мягко, он пытается приглушить пламя ссоры теплыми воспоминаниями. Но прошлое — легковоспламеняемая вещь. — Насколько я наслышан, — вдруг бормочет Намджун, — большая часть ваших встреч проходила либо в подворотнях, либо в дешевых казино. Он так явно избегает слова «свидание», потому что никто из присутствующих не был на свидании в том понимании, которое привычно в нормальном обществе. Никто для них не наряжался и сходить было некуда. Разве что в «earth», но они там слишком много украли. Как-то неловко вышло бы. — Он ничего не мог тебе дать, — продолжает Намджун, а потом, изменив тон голоса, он тянет, — «Уже и секира при конце дерев лежит. Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь». — Это «Евангелие от Луки»? — спрашивает Юнги, слишком резко повернув голову к Намджуну. Но Намджун не успевает ответить, потому что Хосок снова закрывает уши руками и кричит: — Заткнись! Заткнись! Чонгук вздрагивает от неожиданности, а потом резко дрожащими руками обхватывает голову Хосока, поворачивая его лицо к своему. Старший Чон открывает глаза и его руки в ту же секунду теряют силу. Он просто смотрит на своего брата открыто и устало, пока остальные пытаются дышать тише. — Я его ни разу не видел, хотя я твой родной брат, — говорит Чонгук, поглаживая щеки Хосока большими пальцами, — Мне все еще кажется, что ты его выдумал. Чонгук касается нежно и любяще, но его слова режут Хосока. Медленно, но верно, а главное — глубоко. Хос мотает головой, от чего руки его брата падают на пол. — Он был, блять, настоящим, — говорит Хос, — Самым настоящим. Снова наступает тишина. Все смотрят на пол, взглядом обводя полосы паркета. И только Юнги постукивает по одной точке в полу, а потом поднимает голову и орет: — Все гандоны, один он, блять, воздушный шарик. И при других обстоятельствах Хосок посмеялся бы над этим. Все они посмеялись бы. Потому что… ну, знаете, это уровень их шуток, да. Но сейчас эта шутка кажется слишком глупой и ненужной, а главное — правдивой. Никто не реагирует на крик Юнги. Они снова молчат, только Мин уже не стучит по полу. Тогда Чимин, набравшись смелости, берет Хосока за руку, заглядывает в его глаза и просит: — Расскажи мне, — шепчет он, — О чем вы? — Я сказал, что буду любить вечно, он сказал что-то вроде: «ага, я тоже», — признается Хосок, не отрывая глаз от глаз Чимина, — Он научил меня игре в карты. Мы никогда не играли просто так, но ни на деньги, ни на желание, ни на раздевание, ни на секс. Было другое… Он замолкает, будто не знает, что сказать. Будто он сам не знает, что было то самое «другое…». Хос снова сутулится, его тянет что-то к полу, к земле, под землю. Но он руки вперед выставляет и опирается на них. Волосы закрывают его глаза, поэтому не видно, что он снова плачет. — Не влюбляйся, Чимин, это наебка — голос Хосока хрипит, как старое сломанное радио, — люди бросают тебя на холоде, а потом разочаровываются в тебе из-за того, что ты смог согреться сам. Без них. Он делает глубокий вдох. Потом медленно выдыхает и говорит: — Нахуй любовь. — Нет, — тут же дергает Чимин, он кладет руку на плечо Хосока и чуть сжимает, — Нет, нахуй того, кто заставил тебя так думать. Ты заслуживаешь всей любви, которая только существует в этой Вселенной. И во всех остальных Вселенных. Хосок удивленно поднимает взгляд. Слезы собираются на его подбородке и огромной каплей падают на пол между его ног. Чимина немного пугает такой взгляд, а это он еще не видит, что все остальные ребята смотрят на него точно так же. С восхищением. И желанием, чтобы эти слова были сказаны и в их адрес. Не просто с желанием… Это, оказывается, жизненная необходимость. — Ты должен пообещать мне, что будешь счастлив, — продолжает Чимин, смотря только на Хосока. А тот и двинутся не может. Только руки назад заводит, чтобы чуть ближе к Чимину сесть и прошептать: — Обещаю. Вот только Чимин не видел, как Хосок скрестил пальцы за своей спиной. Это увидел только Чонгук, но он и бровью не повел. Он ни слова не скажет. Это ведь из разряда «Семейная тайна». — Знаешь, — вдруг улыбается Хосок со слезами на глазах, — нам не хватало такого милого мальчишки с синдромом спасателя.