Великая шайка дворняжек

Через час сна Намджуна будит телефон. Это ебучих шесть утра. Намджун иногда ненавидит свою жизнь. Но потом он видит напоминание, которое его и разбудило: «Первая пятница месяца. Срок: через два дня». И на секунду, на долю секунды он улыбается. Каждую первую пятницу месяца у Джина выходной. Календарь напоминает, что нужно забрать его и увезти в тепло. Джин всегда ставил себе выходной в первую пятницу месяца. Даже если график его практики сбивался или на этот день было запланировано какое-то важное мероприятие, он все отменял, потому что это было официально время для Джина и Намджуна. Вместе. Но Намджун нажимает «отменить» и бросает телефон на другую часть кровати. Телефон перелетает Хосока и падает на пол. Намджун его не поднимает. Очки за бросок не засчитываются. Что-то колит в груди. Закрытый перелом сердца. Он выходит покурить, надеясь, что никотин сможет заменить ему подорожник. О Джине он ничего не слышал уже долгое время. Точнее, нет. Не так. О Джине он слышал много: дорамы, в которых он снимается, все до одной становятся популярными. Будет правильно сказать, что от Джина он давно ничего не слышал. Но ведь никаких новостей — уже хорошие новости, правильно? Может, у него действительно все так хорошо, как показывают по телевизору? Начинает светать. Намджун делает последнюю тягу. Резкая боль в грудной клетке отдает судорогой в руке. Он ненавидит эту ущербную мышцу, что толкает его кровь по кругу и заставляет совершать глупые поступки. Например, жить. Ему теперь остается только вспоминать, как он нежно держал любимого человека за руку, когда тот сказал, что это очередной фильм про разлуку. Он сказал: «Этот фильм закончится вместе с тобой». А после Ким открывает дверь в свой номер и все возвращается на свои места. Тот же легкий шум: что-то падает, кто-то невнятно бормочет. Тэ сидит на полу, оперевшись локтями о журнальный столик, и что-то черкает на своих бумажках. Чимин смотрит в окно, Юнги тоже. А посреди комнаты сидит Хосок, над ним Чонгук что-то говорит и гладит по плечам. Потом они встают и вместе уходят в ванную. Хос опять смывает в унитаз все, что смог забрать из казино. Алкоголь быстро разбавляется водой в унитазе и теряет цвет, за ним и запах, и цену. Хос молча наблюдает. — Мне папа звонил, — голос Чонгука приглушен прикрытой дверью, — Сказал, чтобы я передал тебе привет. Странно, что он просто не позвонил тебе. — У него нет моего номера, — Хос не может отвести взгляда от крышки унитаза. И обычно в такие моменты Хосок начинал говорить очень громкие слова, жаловаться на родителей и на жизнь в целом, стараясь не говорить слово «судьба», потому что еще и Тэ к этим крикам подключился бы. А еще, когда речь заходила за родителей, Хос всегда смотрел в глаза Чонгуку, как доказательство искренности, как лучшая из связей между людьми. Но сейчас он молчит и глаз от унитаза не отводит. Теперь Чонгук должен убедится в искренности допрашиваемого. Но Хосок вылетает из ванной, как только последняя капля убегает из фляги. Его руки чуть дрожат и глаза бегают. Он находит бутылку воды, заботливо оставленную возле его стороны кровати. Пьет он жадно, захлебываясь, но не останавливаясь, даже когда, откровенно говоря, начинает тонуть. Он, кажется, воду никогда и не пил. Только зеленый чай и водка. А потом он закрывает бутылку, ставит ее туда же, где взял, и виновато улыбается. Несколько секунд он просто стоит, замерев и глупо улыбаясь, а после разворачивается, подходит к столу, перекладывает с места на место несколько вещей, чтобы обернуться к ребятам и еще раз виновато улыбнуться. С этой же улыбкой он выходит из комнаты. — Я называю это «Утонченность нравственного похмелья», — смеется Юнги севшим ото сна голосом, — После падения он возносится до небес. — Просто ангел… — чуть ли не поет Намджун. Тэ в такие моменты всегда шутил про дьявола, но сейчас он молчит. Его брови нахмурены. Он вдруг тоже замирает, чуть задерживает взгляд на двери, которая захлопнулась за Хосоком, а после комкает лист, на котором только что писал. Его пальцы душат бумагу, беспощадно мнут, когда, сжав кулак еще сильнее, он выходит за Хосоком. Его провожают три пары глаз. — Ты же играешь в покер, — злобно шепчет Тэ, когда они остановились в пустом холле, — Разве ты не должен уметь контролировать свое поведение?! Причин говорить тихо нет — холл пуст. Но Хосок несколько раз осматривает комнату, будто собирается переходить дорогу на перекрестке, а после таким же кричащим шепотом говорит: — Одно дело карты, совершенно другое — человеческие сердца. Он опускает взгляд в пол. — Разбитые человеческие сердца. — Что? О чем вы? Тэ резко поворачивает голову к третьему голосу, но прямо перед ним от испуга подпрыгивает Хосок. Так что теперь они оба визжат. Чимин тоже пугается, но он просто делает шаг назад, выставляя руки вперед и открывая глаза пошире, чтобы лучше видеть возможную угрозу. Однако успокаиваются они быстро. Хосок улыбается, посмеиваясь над ситуацией, Тэхен сжимает зубы. Кость челюсти фактурно просвечивается сквозь кожу. Чимин ждет ответа. — Я обязательно расскажу тебе, но позже, — мягко говорит Хосок, заметив, что Тэ не знает, что делать, — Хотя думаю, ты и сам увидишь. Ты же у нас такой глазастый. «У нас». Чимин забывает о своем любопытстве, чувствуя тепло в груди. — Никто не должен знать об этом разговоре, Чимин, — слишком серьезно говорит Тэ голосом из фильма про бандитов. Слова эхом отбиваются от стен пустой комнаты. Такой резкий контраст настроений заставляет сделать еще один шаг назад. — И ты тоже, Хосок, — продолжает Ким, — Если ты уже кому-нибудь не ляпнул… — Я никому не говорил, — тот тут же отнекивается, — Аллах тому свидетель. — Аллах уже знает?! — пищит Тэхен, — Может, ты еще рупор купишь или по радио, как обычно?! Контраст исчез. Все снова на своих местах. Они снова весело улыбаются, смеются, но есть что-то судорожное, дерганное в их лицах. Главное, чтобы покрывало не упало с клетки этого попугая и он не начал говорить; чтобы чувствуя вину за случившееся, он вдруг не раскрыл свой рот. Особенно, когда они все вместе выходят из отеля. Намджун говорил что-то про новостройку или что-то в этом духе, а Тэхену нужно было выговориться. Или хотя бы говорить о чем угодно, кроме того, о чем он говорить не должен. И вот они едут на метро, прилежно оплатив проезд, а не бегут по улицам, падая и пачкая джинсы зеленью на каждом повороте. Хосок пропускает всех вперед, когда их карета тормозит, чуть поскрипывая о рельсы, и когда остается последнее место, он, чуть опустив голову, уступает его. Тогда Чимин поворачивается к Юнги, чтобы отметить это, но Мин уже кивает, расслабленно улыбаясь и усаживаясь на освободившееся место. Тэхен показывает пальцем в окно и все оборачиваются. Неизвестно, на что именно он указывает, но все завороженно смотрят. Это очень глупо, потому что там буквально ничего нет. Ким смеется. Все тяжело вздыхают, но становится веселее. Чонгук опять что-то говорит Хосоку, но мягкий голос теряется за шумом метро, поэтому Чон старший просто кивает, ничего при этом не услышав. Чонгук удовлетворительно улыбается. А после они, найдя под их местами карту метро, рассматривают кривые линии и смеются над некоторыми названиями. Тэхен оборачивается к Чимину и рассказывает что-то о мультяшном персонаже, изображенном на его сидении прямо под задницей. (Здесь он шутит про «сесть на лицо», но я не буду говорить эту шутку). Пак краснеет, отворачивается, но смеется громко, чуть не падая с сидения. — Что у тебя с ним? — спрашивает Намджун, заставляя Юнги отвести взгляд, — Ты улыбаешься. — С Чимином? — уточняет Юн и вдруг с некоторым отвращением, — Ничего. Намджун расплывается в довольной улыбке. Эта улыбка сравнима с улыбкой Чеширского кота, но Юнги не позволит этому сравнению существовать, потому что Намджун не достоин этого. Мин злится, но это не гнев, а просто раздражение. Это никак не может перерасти в приступ и Намджун это знает, поэтому говорит: — Я не называл имени. Некоторое время они смотрят друг на друга серьезно. Даже Чеширская улыбка исчезает. Вокруг шум метро, их немного шатает, а пахнет здесь смесью из пота и духов. Юнги опускает голову, хмыкает, улыбается. — Пошел к черту, — говорит он. Намджун тоже улыбается. Даже смеется. Но потом становится тяжело. Он выдавливает смешки через силу и слишком сильно напрягает мышцы лица ради улыбки. — Ты любишь… — Юнги начинает фразу, но имени все равно не может произнести, — его. Смех Чимина исчез. Исчез и шум метро, и запах. Исчезло все. Остались только они вдвоем. О боги, какое это приятное чувство — вновь поговорить с близким о боли в груди. Они будто вернулись в те бессонные ночи на кухне в окружении дыма и ритмичного стука капель о крышу. Они будто снова ничего не боятся, будто снова открыты этому миру. — И что? — но голос Намджуна надломан, — Он ушел, потому что у него есть будущее. У меня его нет. Сейчас было бы уместно взять друга за руку в знак поддержки, но, будем честны, это не про них. Юнги просто стискивает зубы, Намджун отзеркаливает это действие. — Он был мое будущее. Теперь не мое, — голос Намджуна уже не починить, никто и не пытался, — Такое бывает. — Но ты же… — говорит Юнги, — ты все еще надеешься? Намджун мягко улыбается, будто видит приятный сон. — Да, мечты… где ваша сладость? — после поднимает голову на своего собеседника, — как ты узнал? — Ну, любовь — не хер, — говорит Юнги, — за ширинку не спрячешь. Остановка за остановкой, а они все едут. Намджун говорил, что это его «местечко» недалеко, а сейчас он, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, говорит: — Бля, может, ты хоть поддержишь меня? — явная насмешка, он просто издевается, — может, у тебя есть какая мудрость для меня? стих? — Мудрость? — тянет Юнги и вправду задумывается, — Приложи подорожник, а лучше съешь… чтобы до души достал. Намджун не улыбается. Он ничего не ответив, встает и направляется к дверям. Ребята оборачиваются к нему и, тоже ничего не говоря, идут следом. По улицам Сеула ходить странно: половина людей здесь бегут на работу, вторая половина — гуляют, демонстрируя свою уникальность через одежду, которую они все купили в одном и том же дорогущем магазине. Но есть здесь ребята, похожие на дворняжек. У них такие же широкие штаны и футболки чуть растянуты, а кожанки и олимпийки — как новенькие, только что купленные. Вот только если здесь люди только лишь надевают эту одежду для образа, то дворняжки живут так. От этого немного тошнит. Ещё странно, что многие улыбаются. Просто наслаждаются днем. А Намджун смотрит на огромную вывеску, где изображена семья — все опять же улыбаются — и снизу надпись: «Водитель, сбавь скорость, тебя ждут дома». Намджуна никто не ждёт. У него-то и места такого нет, которое можно было бы назвать домом. Но вот они оказываются на вершине какой-то заброшки у какой-то фабрики, и Намджун вдруг чувствует себя спокойно. Вокруг его родные люди, светит солнце, сейчас они снова начнут говорить. — Как вы думаете, любовь существует? — спрашивает Хосок. Даже Чимин, сидящий рядом с ним, удивляется. В такие моменты они никогда не говорили друг с другом. — Думаю, любовь — это пьяный таксист, — Хос начинает размышление, — даже если ты дождёшься зелёного, посмотришь сначала налево, потом направо, три раза перекрестишься, тебя все равно собьют. Они смотрят на вечернее небо, которое никак не хочет темнеть. Ветер дует им в спины, чтобы легче было двигаться вперёд, но прямо сейчас они стоят на месте. Не потому, что они не могут двигаться дальше, а лишь потому, что они сделали перерыв. Буквально минута. Минута, чтобы отвлечься от жизни и подумать о Великом. — Или немного другой вид любви, — подхватывает Намджун, — когда ты знаешь, что все идет к концу, но ничего не можешь сделать, как пассажир у пьяного таксиста. Ты видишь, что он пьян, но выйти не можешь, потому что он двери намертво запер. И все, что тебе остается — смотреть на стену здания, в которую вы сейчас влетите на полной скорости. А пьяный таксист улыбается тебе, шутит и сам смеется. Ты тоже улыбаешься, но немного нервно. И вы разбиваетесь. Ребята чуть ли не одновременно вздыхают, разделяя тяжесть потери на всех. Потому что Намджун, блять, знает, о чем говорит. — Повезет, если пьяный таксист выберет ехать по набережной, — вдруг встревает Чонгук, разбавляя живностью мертвую тишину, — и вместо здания будет вода. Так хоть красиво. Не то, что влететь в какой-нибудь магазин хим.товаров. Над этой шуткой смеется только Тэхен. Он качает ногами, как ребенок, а когда его обувь падает вниз со второго этажа, он лишь провожает её взглядом, чуть вытягиваясь над пропастью. Чонгук хватает его за шиворот и затягивает обратно. — Любовь — это вопрос, предполагающий один единственный ответ, — говорит Тэ, смотря исключительно на свои кроссовки, которые удобно прилегли на асфальте, — Если ответа нет или это банальное колебание, то это не любовь. — Так любовь все же существует? — спрашивает Чимин. — Существует, — отвечает ему Тэ, на что Пак улыбается. Тэхен — нет, — Так же, как и математика, — продолжает Ким, — Но есть одно отличие: математику выдумали люди, а любовь выдумала людей. — У любви отличная фантазия, — встревает Юнги, — но вкуса нет от слова совсем. — Ее еще и сложно найти, — добавляет Чонгук. — И удержать, — вставляет свои два слова Нам. — Поэтому-то люди и думают, что ее не существует, — Тэ, как самый настоящий преподаватель, пытается привести своих учеников к выводу, который заблаговременно записан в методичке, — Глупо так думать. Так же глупо, как если бы математика думала, что людей не существует, когда именно от людей зависит ее существование. Понимаешь? Ты понимаешь меня? Почему-то он два раза повторил. Почему-то в его словах чуть больше горечи, чем обычно. Как американо без сахара, как грейпфрут перед шотом водки, как блядски прекрасные слова о любви, о том, что он никогда не чувствовал. Чувствуя лишь эту горечь, Чимин кладет руку на ладонь Тэхена и в глаза смотрит. Это была маленькая уловка: когда не знаешь, что сказать, просто смотри глаза. Они всегда знают, что сказать. И вдруг Тэ и вправду говорит: — Я сделал им сердце из бумаги на годовщину их свадьбы и написал на нем: «Есть столько моментов для того, чтобы быть счастливыми». Очевидно, я был никудышным деятелем искусства, поэтому вышло так, что весь текст был написан на одной части сердца, а потом я вспомнил что части-то две. На правой части сердца было написано: «счастливыми». Ребята оборачиваются на него, но Тэ неотрывно смотрит на Чимина чуть сумасшедшим взглядом. Бессмысленные разговоры с небом превратились в исповедь, а Пак не был к этому готов. Его руку сжимают сильнее, чем он ожидал, еще и ранки, оставленные ногтями Юнги, все еще не прошли. Красные полосы чуть растягиваются под давлением. Печет руку и сердце. Тэхен продолжает: — Когда родители разводились — к слову, в том же году, — отец показательно содрал с холодильника правую часть сердца. Осталось только: «Есть столько моментов для того, чтобы быть». С того момента мы перестали быть счастливыми. Тишина вдруг падает на их головы. И пусть город все еще шумит, пусть люди все еще копошатся где-то вдалеке, они сейчас в вакууме. Тэхен никогда не говорил об этом, никогда не вспоминал. И даже прямо сейчас он не рассказывал эту историю, он вернулся в то время и вновь все пережил. Воспоминания — то, что отличает людей от животных. Только люди могут выйти из момента настоящего, чтобы вспомнить последний момент счастья или печали. Это уникальная возможность, но она так ранит. — Их дробь любви равнялась нулю, — шепчет Тэхен, — потому что ноль на ноль. Нули сокращаются. Остается ноль. А после он будто приходит в себя. Его брови чуть приподнимаются и взгляд теряет фокусировку. Он будто и не ожидал этого, этих слов от самого себя. О боги, он самый непредсказуемый человек для самого себя. Но больше его, конечно, удивляет этот мир. А еще разочаровывает и возмущает, но это не столь важно. Хотя все же интересно, кто был неправ: он или этот мир; его сердце или чей-то ужасный поступок? Негласное правило о молчании все еще действует, поэтому никто не обсуждает происходящее. Только Чонгук продолжает попытки заглянуть Тэхену в глаза и Хос берет его за руку, что дрожит и вот-вот сломается. Только Юнги нахмурил брови и, никого не предупредив, вдруг читает: — Продаю душу, а ее не берут, говорят: «Бракованная! Пустая!». А я ведь дешево отдаю, почти бесплатно. Да и сердце мое забирайте в придачу. Оно такое глупое: бьется как попало и с кем попало. Ну, и печень что ли возьмите на сдачу, пока совсем не пропала. Юнги говорил это не потому, что хотел высказаться, а потому что нужно было как-то разбавить тишину и увести внимание от Тэхена, вид которого выдавал его желание свернуться, уместиться в точку и, в конце концов, исчезнуть. Все это видели, все хотели помочь, но сказать было нечего. Юнги, в принципе, тоже, но есть стихи. Он, кажется, для этого их и писал — чтобы тишину разбавлять. — Что-то ты совсем расклеился, Юн, — говорит Намджун, чтобы тишина опять не свалилась на них с неба, — Спасать тебя нужно. Хосок, что сидит через одного человека от Чимина, хмыкает. Он чуть наклоняется вперед, нависая над пропастью, чтобы заглянуть в глаза Чимину. Сначала Пак не понимает, но потом: «Знаешь, нам не хватало такого милого мальчишки с синдромом спасателя». Хос, наверное, по лицу видит, что Чим все понял, и улыбается, даже ухмыляется. То, что несло в себе лишь насмешку, больше не кажется смешным. Но беседа продолжается: — А ты что думаешь, Чимин? — вдруг спрашивает Хосок. А у Пака лицо все еще удивленное и какого-то черта красное. Все оборачиваются на него. Хочется спрыгнуть с этой заброшки только ради того, чтобы уйти от ответа. Но Чимин слишком боится, да и глупо это выглядеть будет. — Насчет чего? — переспросить — все, на что хватает Чимина. — Насчет любви, конечно же, — поет Хос. «Конечно же»? «Любви»? «Что думаешь»? Надо думать? У Пака, честно сказать, ужасно клишированное представление о любви. Ну, вот как мама рассказывала про принцев и принцесс, так оно и осталось у сынишки в голове. Только принцессы пропали куда-то. — Любить значит… — начинает Чимин, — значит принимать, заботиться, — он смотрит на царапины и вдруг, — возможно, ранить, но лишь потому, что не боишься показать этому человеку свою ужасную сторону и потому, что знаешь, что принятие и прощение обязательно будут. Любовь значит знать, что есть кто-то в мире, кто на твоей стороне. Хотя бы один… кто-нибудь… И все. Весь запас слов за день израсходован, и теперь из него сыпятся слова, обрывки предложений, которые на первый взгляд кажутся бессмысленными, но если внимательнее смотреть, можно увидеть слезы. Одним из первых это заметил Тэ: он вдруг широко улыбнулся, взял Чимина за руку и сказал: — Я на твоей стороне. Стало так светло. Пак крепче сжал чужую руку и был готов расплакаться, как вдруг он почувствовал, как кольнуло сердце — его левой руки что-то коснулось. Вдруг кровь начала отливать в конечности, и руки сначала онемели, сделались холодными, а потом вдруг загорелись огнем и не гаснут. И в животе… как это… бабочки? Чимин поворачивает голову влево, опускает взгляд на свою руку и видит: мизинец Юнги касается его мизинца. Пальцы Мина холодные и тонкие, чуть дрожащие. Отчего — неизвестно. И от этой неизвестности кожа вскипает и дымится. Ребята молчат, и поэтому Чимин боится, что они услышат, как его грудная клетка кипит. «Не потеряйся в том, чего нет! Ты это выдумал!», — думает Чимин. Но вот он поворачивает голову, а у Юнги в волосах закатные лучи играются, балуются с оттенками. Весенний ветерок ласкает его, да так нежно, что лишь реснички чуть трепещут. У Мина, кажется, щеки розовые, а в глазах — зеркала, потому что там Чимин находит все: и себя, и свои мало скрываемые эмоции. И понятно, что все это глупо, понятно, что все это не нужно. Но так хочется совершить эту глупость. Хочется полезь на рожон. Хочется целовать. И Чимин уже по-детски закрыл глаза, его шея уже вытянулась вперед, но скорость звука, очевидно, быстрее скорости чувства: крик охранника заставляет ребят одновременно вздрогнуть. Первым встает Хос, он разворачивается, прыгает с лестницы вниз и руку подает ребятам, как настоящий джентельмен. Но никто не принимает эту помощь, особенно Тэхен, который чуть остановился, чтобы поглядеть на свои кроссовки. Им, наверное, так хорошо там внизу. — Полиция уже едет за вами, хулиганье, — охранник надрывает голос, но в ответ ему лишь маты и выкрики по типу: «Быстрее, блять, Тэхен, чего замер». — Начинай отсчет, — командует Намджун. — Один, — кричит Хос. Они бегут вниз по лестнице, периодически толкая друг друга и хватая за руки, чтобы не отставать. Поднимается шум. Чимин снова чувствует это: «когда вы в последний раз делали что-то впервые?». Да, это то самое. — Два, три, — с отдышкой, — четыре. Тэхен бежит позади всех. У него глаза слезятся и колени подгибаются, потому что бежит он босиком, даже без носков. Кроссовки были сняты для того, чтобы пятки дышали, а теперь они глотают пыль и мелкие камушки, которые прокрадываются прямо под кожу. Именно поэтому предпоследним бежит Чонгук. Он держит Тэхена за руку, ведет за собой, а сам с каждым шагом сметает с пути всю грязь, чтобы Киму было легче идти по его следам. — Пять, шесть, — теперь с визгом, потому что они оказались в самом низу и на входе их встретил охранник. Тогда Намджун, проявляя небывалую смекалку, спасает их всех: он разворачивается и начинает бежать в другую сторону. Ребята, ни слова не сказав (маты не в счет), бегут за ним. На первом этаже стены полностью выстроены, поэтому каркаса здания не видно. Заблудиться легче легкого, а они даже не следят за поворотами. Просто бегут, на самом деле, не так уж и долго, но все же страшно и быстро. И да, они прямо у запасного выхода. — Семь, — особенно громко выкрикивает Хосок, глотнув свежего воздуха и свободы. Они выбежали на другую сторону здания. Сюда будто цивилизация не дошла или прошла мимо, оставив пару прикольчиков людям, чтобы жить было легче. Здесь много зелени, все уже цветет, а вместо асфальта — земля, тропинки и грязь. Тэхен боится взглянуть на свои ноги. Останавливаться нельзя. Хос бежит впереди, потому что ту карту, что они нашли в метро, он положил себе в карман. Теперь названия станций уже не кажутся смешными. Особенно, когда Наджун бежит рядом и пытается заглянуть в карту, но в неудачных попытках сделать это только заваливается на чужую руку. Чимин бежит на удивление быстро, и кажется даже, что это дается ему легко, но щеки выдают его — краснеют. А Юнги будто и не бежит. Точнее, нет, конечно, он тоже растрепан, его дыхание сбито, а ноги готовы подкоситься. Но его лицо все такое же собранное. Лишь Тэ плетется сзади, заломив брови, что придает ему жалкий вид. Чонгук вдруг останавливается. Тэхен, бегущий прямо за ним, чуть не влетает в его спину. Сперва не понятно, какого черта, но потом Чонгук чуть сгибает колени и руки назад заводит так, чтобы легко было запрыгнуть. И Ким прыгает. — Восемь! — радостно кричит он, подняв руки наверх и запрокинув назад голову. Теперь ему открылось прекрасное. Солнце близится к своему закату, облака вырисовывают зверюшек на белом полотне неба, а деревья, что умирают здесь величаво и так просто, шумят из-за того, что ветер играет с их листьями. В такие моменты Тэхен хочет забыть все цифры и подержать в руках кисть. Хотя бы на секунду. Не ради картины или самовыражения через искусство, а ради секунды вдохновения, ради этого духовного подъема. — Девятка, — продолжает Хос, бегущий впереди всех, но вдруг он исчезает из поля зрения. Остается только его крик, — Десятка, блять, Валет, Дама. Намджун, который все это время бежал плечом к плечу с Хосоком, опускает голову вниз, прямо к источнику звука и находит Чона лежащим на земле в позе звезды. А рядом кочка. Она, кажется, смеется над ними. — Король, — шепчет Хос, — … туз. Но его никто не слушает. Кроме злободневной кочки, конечно. Ребята бегут дальше, потому что писк сирен уже отлично слышен. Намджун, сам чуть не падая, пробегает мимо Хосока, а Юнги, что бежит следом, уже на подходе подает руку, Чимин оббегает сбоку и страхует. Чонгук, ни на секунду не замедляясь, чуть подпрыгивает, чтобы Тэхен сел выше по позвоночнику. О, а еще он показывает язык своему старшему брату и не засчитывает этот бросок, потому что задница Хосока могла бы и лучше упасть. — Нет, — кричит Чон старший, — Туз должен был быть в самом начале, а ты, мелкий засранец, не смей кривляться, ты уже не ребенок. Чонгук оборачивается только за тем, чтобы еще раз высунуть язык, но потом он замечает, что Тэхен, уперевшись подбородком в его плечо, тоже показывает язык. Наверное, поэтому он не высказывает свое замечание о том, что «мелкий» и «не ребенок» никак не могут оказаться в одном предложении. И вот они снова бегут. Как тогда, но в этот раз круче. В этот раз Чимин не чувствует себя копией. В этот раз он самый настоящий, самый свободный. Потому что он не пустой, он просто чистый. Как небо под утро, как морской бриз, как улыбка ребенка. И это оглушало его, их всех. Они так громко и глупо смеются. Полиция может искать их не по следам и уликам, а по шлейфу счастья. Пусть минутного, мимолетного, зато полнейшего. Потому что да, они из тех самых, которых вы называете дикими. И они действительно спустились с гор. С тех гор, на которые вам никогда не подняться. — Хорошо, что ты подумал, что здесь есть запасной выход, — кричит Чонгук Намджуну. — Я не знал, — отвечает Нам таким же криком, — Я не думал. Все вдруг за раз становятся серьезными. Даже бег чуть замедляют. Юнги уже хотел разозлиться, наорать на Намджуна за такие опрометчивые решения, возможно, даже ударить. Но Чимин вдруг начинает смеяться. Он хохочет, откидывая голову назад, и даже уже ни капли не боится. Он даже пару раз хлопает в ладоши, пытаясь выплеснуть свою радость через действия, потому что ее, кажется, слишком много. — Да вы ебнутые, — кричит он. — Да, — тут же отвечает Хосок, — и мы наслаждаемся этим. — Если ты не заметил, — встревает Тэхен, — ты такой же. Чимин замирает. Такой же? Он смотрит, как ребята продолжают бежать, а трава на его пути слегка колышется от ветра. Небо становится красным. Никто не вправе отбирать у человека его пору юности, однако жизни всегда было плевать на правила морали и чужую улыбку, даже самую редкую. Жизнь ломала, крушила и не позволяла выстроить заново. Но сейчас, в эту секунду Чимин чувствует свою молодость, которая щекочет его затылок весенним ветром и лучами закатного солнца. — Глупый ребенок, — бормочет Юнги, хватая Пака за шиворот и заставляя его продолжить бег. Теперь затылок Чимина щекочут пальцы Юнги. Теперь бежать ему в два раза легче. Теперь земной шарик кажется таким маленьким. Вот, прямо сейчас они оббегут его по экватору и вернутся в начало, но уже не будут прежними. Потому что все вокруг повторяют, что им ничего не светит в этой жизни, вот они и решили, что будут сами светиться. Да-да, ярче солнца. И уже, будучи в метро, по дороге домой Чимин скажет: — Я могу чрезвычайно много, но я так до сих пор и не понял, что из того, что я могу, мне действительно нужно. И тогда ребята вдруг замолчат. И бабки в автобусе перестанут вести свои кудахтанья, чтобы обернуться и поглядеть на владельца этих слов, но вместо него найдут Намджуна, который, проехав две остановки, скажет: — А, может, вопрос не в том, что тебе действительно нужно, а что ты действительно хочешь? Хорошо, эта игра меняет правила на ходу. Стоило понять это сразу. — Каждый из нас — человек с большой буквы со своими «действительно» и «нужно», — говорит Юнги, — но вот нас двое, а значит кто-то из нас уже говно. Однако если отбросить все «действительно» и «нужно» — особенно «нужно» — то мы и не узнаем, от кого воняет. — А если добавить туда «действительно» и «хочешь», — бормочет Тэхен, не сводя взгляда со своих ног, — то всем плевать станет, от кого воняет. Точнее, конкретно тебе будет плевать, потому что у тебя вместо «надо» будет «хочешь». Кажется, Тэхен хотел сказать что-то еще, но не сказал. Он только нахмурился и уставился на свои вытянутые ноги, перекинутые через бедра Чонгука. Чимин боится посмотреть на его стопы. Зато Чонгук не боится, даже наоборот — он стряхивает с них пыль и камушки, которые Тэ успел собрать, пока бежал босиком. — Тебе просто нужно захотеть быть дерьмом, — Хосок берет на себя ответственность сделать выводы по этой беседе в метро. — Это могла быть вдохновляющая цитата, — обреченно говорит Чимин, — но вы все свели к дерьму. — Это наше хобби, — смеется Хос, — все портить.

***

На пути домой, когда им оставалось пройти несколько улиц до их отеля (который они уже называют домом), Тэхен тыкает в плечо Хосока. Это выглядит немного странно, если учесть тот факт, что Чонгук все еще тащит Кима на своей спине, а Хос от любого тычка начинает визжать. К слову, и в этот раз. Однако стоит заметить, что они оба немного дерганные. Да и Хос, видимо, хочет что-то сказать, но не говорит, только собственные пальцы перебирает. Тэ тыкает его еще раз. — А помните, как мы тогда все вместе… — голос Хосока — волна, которая на пике своем падает, — с нами еще тогда был… ну, когда мы все вместе были… Он слишком явно и неумело намекает. Намджун делает вид, что не понимает, но будьте уверены, он обо всем догадался еще с первого тычка, пусть и не видел его, потому что шел впереди. Отмалчивается и Чонгук. Он что-то сегодня позабыл все слова. Только Юнги рубит с плеча: — Не помню, — врет. — Ну, хорошо же было… — Хосок пытается. Стоит отдать ему должное, он правда пытается. — Больше не будет, — Юнги отрубил все попытки. А у Намджуна, кажется, открылось внутреннее кровотечение. Он чувствует этот привкус во рту — привкус печали. Но он научился с этим справляться. Дай ему две минуту и он снова ухмыльнется. Наверное, увидев это, Чимин тянет нить разговора в свою сторону: — Зачем Хос отсчитывал пока бежал? Явно видно, что вопрос притянут за уши, лишь бы уйти от темы разговора. Но если быть честным, Чимину действительно интересно. — Чтобы узнать, как быстро нам нужно будет убегать в следующий раз, — поясняет Намджун, но его голос дрожит. Поэтому Тэхен тут же встревает: — Мы отсчитываем момент с первых звуков сирен до безопасности, и да, мы, конечно, всю жизнь слышим звуки сирены, но мало ли… — Нам нужно упорно учиться, чтобы выжить в этом мире, — все же вставляет свои два слова Намджун, но его тут же перебивают: — Не думаю, что порно научит тебя чему-то, что ты еще не умеешь… — задумчиво проговаривает Юнги, будто эта мысль сейчас перевернет все представления о существовании Вселенной и что-то в этом духе. Но ничего гениального не происходит. Они только останавливаются, несколько минут непонимающе смотрят друг на друга, а после Намджун тянет: — Нет, я сказал «упорно»… И Юнги ему отвечает, отзеркаливая выражение лица: — Я так и услышал… Они остаются так посреди улицы, пока остальные ребята продолжают свое движение. Намджун продолжает повторять слово «упорно», Юнги продолжает утверждать, что это два слова — существительное с предлогом. И эта шутка была бы несомненно смешной, если бы не пришлось ее объяснять. И пока они объяснялись друг перед другом, остальные ребята уже почти подошли к дверям. — Это не работает, — вдруг говорит Тэхен, — наш отсчет не работает, потому что Хос обычно после десяти переходит на карты. — Так потому что со мной постоянно всякая херня случается, — конечно, Хос оправдывается, — в прошлый раз, тогда в "ремонте мгновений" я сидел на унитазе, когда копы пришли, а еще до этого, мы тогда сидели на железной дороге, я упал с вагона. Как тут на карты не перейти?! Хос заходит в отель первым, поэтому его голос медленно затухает, но он не перестает говорить. Девушка на ресепшене поднимает голову, улыбается, но потом Хосок говорит ей что-то про унитаз и карты. Охранник подходит ближе. Особенно когда за Хосоком заходят ребята: у одного детское лицо, а на спине у второго сидит третий, у которого ноги в крови и пыли. Дебоширили ребятки, что еще сказать? — Так если это не работает, зачем вы продолжаете это делать? — спрашивает Чимин. — Дело привычки, — Тэ просто пожимает плечами, — так все люди живут.

***

Они ужинают, когда Хосоку вдруг звонят. Он, честно сказать, уже и забыл про существование своего телефона. (Фактически, он не его, но сейчас он у него. В общем-то не важно). Они сидят в ресторане отеля в окружении мужчин в пиджаках, некоторые в… халатах. И знать не хочется, есть ли что-то под этой тканью. Тэхен думает, что Шредингер додумался бы до своей теории в ту же секунду, окажись он здесь и подумай он о том, есть ли что-то живое под халатом того сального мужчины напротив их столика. Тэхена, к слову, почему-то волнуют теории и халаты больше, чем собственные ноги. Он ведь даже не обработал раны. Просто промыл в раковине, полотенчиком даже не протер. Ребята дико голодные, так что сегодня без выступлений. Ну, и на заброшке они хорошенько высказались. Они теперь сидят за столом, даже не поднимая глаз, и только и делают, что запихивают побольше еды за щеки. Только Хос вдруг отвлекается, чтобы ответить на звонок. — Я ненавижу тебя, Хосок, — слышится с другой стороны. — Ага, я тоже, — Чон отвечает, даже не дожевав, — Кто это? Некоторое время на другой стороне тишина. Хос уже отнимает телефон от уха, но, увидев, что звонок еще не закончен, прикладывает обратно. Тогда он понимает, что его собеседник просто не сразу разобрал слова. — Ты оставил мне свой номер, — говорят ему, — но написал лишнее число. — Цифру, — тут же вылетает изо рта Хосока вместе с кусочками салата. Повисает отчасти неловкая пауза, и Хосок уже хотел было сбросить вызов и продолжить есть, но диалог продолжается. — Эм, да… — еще немного молчания, чтобы потом слишком быстро проговорить, — Так вот из-за тебя, из-за твоей лишней цифры я обзвонил половину Сеула. Это последний вариант. — Ты вроде как попал в точку, — отвечает ему Хосок, переглядываясь с ребятами. А те даже есть перестали. Хос обычно по телефону говорит только с пиццерией, чтобы попросить нарисовать каких-нибудь мультяшных персонажей на коробке из-под пиццы, потому что его младший брат, Чонгуки, любит разукрашивать. А этот самый Чонгуки сидит сейчас рядом и нож в руках сжимает. Конечно, он собирается резать стейк. — Хорошо, — говорят Хосоку по телефону, — теперь, когда это ты, я прошу тебя о встрече. И да, Хосок договаривается о свиданке прямо за столом какого-то супер дорогого ресторана в окружении хмурых мужчин в халатах и своих — таких же хмурых — друзей. У него набит рот едой, а в руках ложка, которую он не успел донести до губ, поэтому она так и застыла в воздухе, полная пищи и ожидания. — Ребята, я как Золушка, — вдруг вскрикивает Хосок, — Только вместо туфельки неправильный номер. Теперь я буду ждать своего принца. — Но Золушка не ждала принца, — говорит Юнги таким тоном, будто его оскорбили, — Все, чего она хотела — выходной и красивое платье. — Ну и крыс, — встревает Тэ, потянувшись через весь стол за закусками, — чтобы поговорить было с кем. — Но они вроде как и так везде, — в заключение говорит Намджун, и они продолжают трапезу.

***

Они все по своим номерам, когда Хосок вдруг просыпается. Около 4 ночи. Скоро рассвет. Тэхен сидит на своей кровати, повернувшись к лицом к окну, и молчит. Только пальцы в волосы запускается, сжимает некоторые пряди и оттягивает. Наверное, от этого они и вьются. Явно видно, что в этой кудрявой голове идет война. Холодная война. Полнейшая тишина, ни одного выстрела, но одна мысль волком смотрит на другую, через секунду укусит. Хосок молча садится рядом, кладет руку на холодное плечо и чуть пальцы сжимает. Он точно знает, о чем Тэ думает, поэтому говорит: — Не делай поспешных выводов… не путай движение с действием. Тэхен поворачивает голову резко. Пряди зеленых волос падают ему на ресницы, заставляя закрыть глаза. — Я знаю, это не проявление чувств, — шепчет он, — но я был так счастлив, когда он нес меня. Хосок обнимает мягко. Он сплетает из сомнений и переживаний огромное одеяло и укрывает им Тэхена, чтобы все эти эмоции принесли хоть какую-нибудь пользу. Чтобы они хотя бы согрели. Однако иногда сомнения заставляют дрожать, как, например, сейчас Намджуна. Он стоит за отелем, там, где табличка «место для курения» и ни одной лавочки. Он пьет темное пиво до наступления светлого времени суток и надеется, что к рассвету руки перестанут дрожать. Он думает о том, что, наверное, не стоило отпускать чужую теплую руку в тот день и, как настоящий сумасшедший, шепчет в пустоту: — И целый мир возненавидеть, чтобы тебя любить сильней. Но так бывает. Иногда люди поступают дурно, но Намджун знал, что ему… ему это точно сойдет с рук. Джин сделал свой выбор, и этот выбор был не в пользу Намджуна. Слава, что же еще? Но Намджун не в обиде. Он рад и горд. Ах да, а еще он иногда до безумия безнадежен. — Я не должен был отпускать твою руку в тот день, — опять шепчет он, уставившись то ли на небо, то ли на стеклянные высотки, отражающие в своих окнах звезды. — Что ж, это пугающе… — слышится голос из-за спины, но Намджун не поворачивается. Черт, он был бы рад, будь это грабитель, потому что денег у него нет, зато сердце свое разбитое он с радостью кому-нибудь отдал бы. Но это всего лишь Чонгук. Он тоже закуривает под шум никогда не засыпающего города и точно так же смотрит на звезды: не напрямую, а сквозь стекла города. Сквозит фальшью. Поэтому они молчат. Сейчас каждое слово может оказаться пустым или наоборот — оно будет переполнено смыслом. — Не понимаю, — говорит Намджун, — чего ты боишься? Оба понимают, о чем речь. Это самое «о чем» сидит сейчас на своей кровати, уткнувшись носом в плечо Хо-оби. — Ни черта не выйдет, — отвечает Чонгук, выдыхая дым и свою слабость. Слишком много. На этом их беседа заканчивается. До первого луча солнца они сидят в тишине.

***

— Никогда не пытайся быть незамеченным в логове волка, — говорит Юнги, даже не поворачивая головы. Тот же коридор. Тот же диван. Тот же Юнги. Чимин знал, что так все и будет. — Я не пытался, — отвечает он. Они снова не спят. Причем все. Страшно подумать, как они до сих пор живы с таким-то режимом сна. Точнее, вообще без него. Однако не сказать, что им это не нравится. Ночью все приятнее, звезды ярче, а слова честнее. Дышать ночью легче. Но воздух отбирает не свет солнца, а мысли в голове. Теперь каждый раз, когда Чимин смотрит на Юнги, сразу же вспоминает тот несчастный лоскут ткани и запах гари. Особенно сейчас, когда Мин выглядит особенно потерянным. Особенно честным. Его волосы — растрепанные и почти прозрачные — оттеняют бледную кожу и темные глаза. Клянусь, он не настоящий. Так они сидят в тишине, смотря друг на друга. И вдруг Юнги говорит: — Ты пришел сюда просто так? — чуть ухмыляясь, — Ты не сможешь переиграть меня в безразличии. В безразличии я — абсолют. Чимин вдруг чувствует силу, некоторую власть в своих руках. — Правда? — садится он ближе, — Тогда почему ты так много говоришь о том, что я молчу? Ох, черт, какая коварная игра. Юнги стоит наклониться чуть ближе и Чимин не выдержит. Сорвется. Но Пак об этом не думает, он закидывает одну ногу на диван так, чтобы можно было развернуться лицом к Юнги. Мин сжимает кулаки. Диван чуть поскрипывает от движения, и в полной тишине этот звук кажется сиреной эвакуации: если они прямо сейчас не покинут друг друга, то без жертв нам не обойтись. Да и к тому же, с Чимином нельзя поступать так, как Юнги до одури хотелось. Пак из тех людей, которые делают все серьезным. Поэтому Юнги пытается держать такой вид. — Кажется, ты освоился, золотой акита-ину, — его голос медленно переходит в шепот, так что последние слова едва слышны, но Чимин их не слышит, он чувствует. А ведь правда. Совсем недавно он говорил, что приучен к лотку, а теперь дерзит волку прямо в его логове. Раньше он глаза боялся поднять, а теперь смотрит прямо, хочет ближе. И это чувство в груди, что иногда разъедает, а иногда позволяет летать. Чимин и не заметил всех этих метаморфоз. Но Юнги… Кажется, он внимательно следит. Даже сейчас он смотрит прямо, точно в цель, иногда сползая вниз. А за этим взглядом следуют мурашки по телу Чимина: от лица, к животу, к бедрам и обратно. Пак тоже смотрит, но чуть дергано. Его глаза прыгают по телу Юнги и вдруг замирают на его руках. Чимин не успевает подумать, как вдруг берет чужую холодную руку в свои теплые и говорит: — Болит? Никто никогда не спрашивал Юнги об этом. Раны от разбитого зеркала покрылись корочкой и натянули кожу. Руки Юнги теперь напоминают карту, где реки — какие мельче, какие глубже — разливаются на каждом сантиметре. А сам Мин смотрит не на них, а на пальцы, что касаются его руки невесомо, нежно и думает о том, что может не выдержать таких перепадов. Только что он был готов наброситься на Чимина, смелого и красивого в свете ламп, а теперь в комнате пахнет нежностью. Сладко. Пак видит, что у Юнги уже не осталось сил на борьбу с самим собой, поэтому он решил, что сам будет бороться с ним, но по-своему. Знаете ли, у него другой подход. Да, назовем это так. — Болит, — отвечает Юнги, даже не взглянув на свои руки, на сбитые костяшки и порезы. Зато Чимин смотрит. Он разглядывает кровавые узоры, чуть поглаживая большим пальцем. Конечно, Юнги не обрабатывал раны. Это видно сразу. И Чимин уже хотел было сказать об этом, наругать, сделать все самому, как Юнги перехватывает его руку, и они меняются местами. Пак вздрагивает, когда Мин указательным пальцем ведет по царапине от своего же ногтя. В тот раз они сидели здесь же, но дальше друг от друга и Юнги держал тогда в руках книгу, а не ладонь Чимина. Это похоже на извинения — мягкие касание по больному месту. Но Юнги, наверное, извиняться не умеет. Чимин и не требует. Он только хочет, чтобы этот момент не заканчивался. Так и случается: они сидят так всю оставшуюся ночь в тишине и компании друг друга. Спешить некуда.

***

Когда первые лучи солнца акварелью разливаются по облакам, Чонгук вновь пробирается в комнату своего брата. Хосок спит, Намджун все еще на улице. Тэхен смотрит на звезды — не на стекла домов, отражающие ночное небо, а прямо на звезды. Или же он просто опять их придумывает. Неизвестно. Но он оборачивается, как только слышит скрип двери. В коридоре горит свет, так что Чонгук овеян сиянием и робостью. Он не заходит внутрь, но и не остается за дверью. Он застывает в нерешительности, уставившись на Тэхена, и говорит почему-то слишком громко: — Я не врач, но меня вроде как обучали оказанию первой помощи, — и аптечку вперед выставляет, мол, смотри на нее, не на меня, ведь я не выдержу, если еще хоть секунду ты будешь смотреть на меня так. Но, Чонгук, ты же сказал, что ни черта не выйдет.