Великая шайка дворняжек

— Ты не знаешь? — спрашивает Тэхен и сжимает руку Чонгука крепче. У Тэхена болит сердце, у Чонгука — рука. Но стоит отдать должное, Чонгук еще ужасно напуган. Он смотрит на Кима так, будто он — восьмое чудо света или же катаклизм. Да, Тэхен ведь так стихиен, что все-таки бедствие. В Тэхене ведь так много чувств, что он все-таки треснет. Конец трещины заденет и Чонгука. — Нет, — отвечает Чон, — не знаю. Или не хочет знать. — Все знают, — Тэхен повышает голос, потому что сил сдерживать его больше нет. Он отпускает руку Чонгука. Встает на ноги. Пустая парковка отвечает эхом, а машины без своих хозяев — лишь тоскливая груда металла и бензина. Только звезды на небе хором затягивают одну настолько высокую ноту, что обычному — не любящему — человеку её не услышать. — Ребята знают, звезды знают, луна знает, — Ким руки к небу поднимает, наверное, в надежде ухватиться за небесный объект, — но ты… ты правда не знаешь? Он все так же стоит, задрав руки кверху, но не отводя взгляда от Чонгука. Потому что сейчас каждая эмоция на счету. Сейчас нужно во взгляде увидеть что-то и наконец понять, откуда, черт возьми, у Чонгука столько власти над сердцем Тэхена. — Что я должен знать? — Я люблю тебя. А у Тэхена во взгляде столько чувств, что близок час, когда ОМОН вломится в его грудную клетку и тут же арестует за хранение там тяжелых окрыляющих. Будет ли Чонгук его навещать? Это ведь он все оставил. Чонгук оставил и Тэхена. На парковке в окружении машин и двух фонарей. Один из них все-таки погас. Чонгук никогда не забывал таблицу умножения, потому что Тэ-тэ научил его одному трюку: чтобы перестать плакать, нужно начать вспоминать самые сложные примеры из таблицы умножения. Тогда, в момент пика эмоций, твой мозг вдруг переключится на математику и на долю секунды забудется в цифрах. Будет больно точно так же, как и раньше, но слез уже будет меньше. Чонгук всегда удивлялся, откуда Тэхен это знает. Теперь он понимает. Теперь он все понимает, как и Тэхен, который все так же стоит на парковке с поднятыми к небу руками и смотрит, как тень Чонгука становится все дальше. Тэхен винит только себя. У Чонгука не было примера хороших отношений, потому что его брат — Чон Хосок. Потому что Чонгук видел, что любовь всегда убивала Хосока, кромсала его, изматывала. Чонгук не хочет, чтобы так случилось с Тэхеном. Чонгук ужасно боится. Чонгук бы хотел любить правильно, но он не знает, как. Да что там, все дворняжки не знают, как это — любить правильно. Кажется, сама Любовь тоже не знает. Наверное, только Тэхен знает. Да, Тэхен ведь все на свете знает. Но это хранится в подсознании, где-то так глубоко, что сам Тэхен не догадывается о существовании этого знания. И запутавшись в догадках и чувствах, он находит себя в чужой машине. Машина светлая, а салон — полностью черный, так что ни черта не видно. Еще и этот чертов фонарь — единственный свет в жизни Тэхена — погас. Один страх — это находиться далеко от Чонгука физически и ментально, а второй страх — это вновь увидеть эти непонимающие и сомневающиеся глаза и понять, что это безнадёжно. Эти страхи пропорциональны друг другу, так что общий страх стал константой. Тэхен бьет по рулю четко и ритмично, всем телом подаваясь вперед. Страх удваивается, возводится в куб и, следуя формуле, превращается в гнев. Волосы закрывают глаза, но в зеркале заднего вида маячат зеленые пряди, как фонарь у Великого Гетсби. Символ неугасимой надежды. Символ подступающего провала. Хосок, который пришел на парковку, чтобы спрятаться от Намджуна, снимает все баллы. Счет Чонов становится «73 507: 0». Чонгук уходит в ноль даже после того, как Тэхен отдал ему все баллы.

***

Вы не поверите, но ссать в каком-то ночном клубе в центре Сеула не так приятно, как в толчке «Ремонта мгновений». Здесь Сатана не наблюдает за тобой и даже не составляет компанию. Здесь ради «просвещения» никто не бьется головой, чтобы через самоуничтожение прийти к самопознанию. Даже блевать здесь не хотелось бы. В «Ремонте мгновений» тоже было не очень, так что и здесь не хочется. Все такое светлое: белая плитка, белые кабинка, белые писсуары. Не хочется пачкать. Вдруг Чимин чувствует, как чья-то ладонь со звонким шлепком бьет по его заднице. Он вздрагивает даже не от испуга, а от осознания того, что именно его напугало. Его шлепнули по заднице. Господи, такого не случалось с того раза, как отец бил его за ворованные деньги. А потом его шлепают еще раз, но на этот раз чужая ладонь залезает в задний карман его штанов. Что ж, Чимин знатно охуел. Но это не помешало ему доделать свое дело, застегнуть ширинку, а уж потом повернуться к новому знакомому. Перед ним один из дружков того чувака, с которым говорил Юнги. Один из ребяток рыбки Джона. Он улыбается и, кажется, что-то говорит, но Чимин не обращает внимания. Его одолевает гнев. Блять, так вот, что чувствует Юнги большую часть своей жизни. Гнев подступает с кончиков пальцев, идет по рукам и ногам, будоражит каждый нерв, а когда доходит до груди, случается взрыв. И в этот момент ты чувствуешь свою силу, свою мощь. Ты уверен, что сломать руку, которая держит тебя сейчас за задницу, будет так же просто, как переломить стебелек. А вспороть брюхо и вычистить внутренности этому человеку будет так же просто, как дыне. Внутри просыпается сила, которая разрывает тебе грудь, требуя действий активных, мощных, а главное — губительных. И хочется весь мир уничтожить, чтобы опустошиться, а пока этого не случилось, Чимин, чувствуя все и сразу, хватает чужую руку и говорит: — Своего отца будешь так за задницу хватать, — он выворачивает чужую руку до упора, сквозь дрожь соперника чувствуя натяжение суставов, — а лучше за член. Чимин отпускает чужую руку. Резко и даже для самого себя неожиданно. Лишь за тем, чтобы в следующую секунду ударить мудака по лицу. Костяшки тут же начинает печь, но это не сравнится с тем, как чужой нос складывается пополам, а потом раскрывается, выпуская поток крови. Это случается за секунду, так что Чимин даже не успевает удивиться. Он только понимает, что на этом его возможности заканчиваются и самое время для тактического отступления. Но он медлит ещё несколько секунд, дожидается, пока его соперник откроет глаза только для того, чтобы улыбнуться ему и исчезнуть за дверью. Последнее, что видит Чимин перед тем, как уйти, опухшее лицо и капли крови на кожанке. Куртку, конечно, жаль. Еще жаль светлые диваны, но Паку сейчас необходимо сесть. Так что он идёт сквозь толпу, а люди вокруг даже и не подозревают, что только что случилось в туалете. Зато Намджун увидел его издалека. И когда Чимин сел рядом с ним, он все еще тупо смотрел на Пака и руки в кулаки сжимал, потому что… — Чимини, — Намджун хмурит брови, — тебя избили? Чимин опускает глаза на свои костяшки, понимая, что кровь на них не принадлежит ему. — Нет, — отвечает он, — это вроде как я… избил… У Намджуна сначала лицо слегка вытягивается, будто он сопротивляется тому, чтобы его брови вылезли на макушку. А потом медленно и даже как-то по-звериному улыбка растягивается на лице. — Юнги будет гордиться тобой. — Наверное… Растягивая это сомневающееся слово, Чимин понимает, что все еще чувствует отголоски гнева. И теперь кажется, что это чувство будет преследовать его до скончания веков. До того момента, как он не уничтожит весь мир. Или себя. Но пока под ним мягкий белый диван, который он пачкает чужой кровью, а рядом сидит Намджун, задумчиво наблюдая за толпой, Чимин думает, что ко всему можно привыкнуть. И прямо сейчас, если вернуться в прошлое, в тот момент, когда он столкнулся с дворняжками в банке, а потом ехал в полицейской тачке, он бы сделал все, как в фильмах. С громкими словами и смехом. Чимин уже было повернулся к Намджуну, чтобы поделиться своим наблюдением, как вдруг заметил, что Ким наблюдает не за толпой. Его взгляд сосредоточен за дальним столиком рядом с дверью с табличкой «no entry. staff only». Там стоит Юнги, окружённый Рыбкой Джоном и его ребятками. Мин упирается спиной в стену, как самый популярный парень в школе из типичного подросткового сериала. Да, сейчас к нему подойдёт самая популярная девчонка в школе, поцелует в щеку, прошепчет что-то на ухо и заставит этим Юнги улыбнуться. Но вместо этого вокруг него стоят чуваки в кожанках, они хмурят брови и что-то беспрерывно и явно громко говорят. Юнги улыбается как в сериале. — Какого черта происходит? — спрашивает Чимин, но не грубо. Напугано. Намджун не меняет выражение лица. Он даже головы не поворачивает. Все так же следит взглядом за обстановкой. Тогда и Чимин поворачивает голову обратно, тут же находя взгляд Юнги. Они удерживают зрительный контакт ровно две секунды, после чего Мин хватает Рыбку Джона за куртку и утягивает за дверь. Подальше от любопытных глаз Чимина. — Никто не знает, — бросает Намджун слишком легко, — если ему понадобится помощь, он, конечно, не скажет, но мы заметим. У Чонгука хороший нюх на дерьмо, которое преследует Юнги. Но взгляд его, тяжёлый и точный, продолжает давить на дверь. А у Чимина мысли такие же тяжёлые, как взгляд Намджуна, но ни капли не точные. Он чувствует то же самое, что чувствовал в поезде, когда сидел рядом с Тэ и ждал, пока остынет чай. Машина все ещё едет на бешеной скорости, у Чимина все еще нет руля. Он вот так веселится, проживает свою юность, а потом в какой-то момент его бьёт по голове эта мысль: он в столице без денег в окружении бандитов, у которых, кажется, до жути темное прошлое. Такое темное, что никто и разглядеть ни черта не может. И вот так он сидит на этом чертовом белом диване, опустив руки на колени, смотрит на размазанную по коже кровь и думает. А потом какой-то чувак предлагает ему закинуться. Просто подходит и говорит: «Хочешь?» и протягивает белую таблетку на раскрытой ладони. Стоит отметить, раскрытая ладонь — очень доброжелательный жест. Чимин не успевает даже удивиться, как Намджун выставляет руку вперед, закрывая Чимина своим плечом: — Сперва закинется тот, кто предложил, — говорит он, — половина ему, половина — тебе. Этот парень не возражает. Он даже ничего не говорит. Просто переламывает таблетку пополам, подбрасывает одну половинку вверх и ловит ртом. Напомню, это чертов клуб: здесь полутьма и постоянно мигает свет. Чимин не может разглядеть половину таблетки, лежащую на чужой ладони, не то, что летящую в воздухе. Но этот чувак ловко закидывает её в рот, чуть играется, зажимая зубами и пару раз перекручивая губами. — Если хочешь, возьми, — говорит Намджун, — если что, я здесь. «Я здесь». Чимин оборачивается к Намджуну, чтобы сказать «Спасибо» и даже, наверное, «Я всегда мечтал услышать эти слова», или «Я бы сделал для тебя тоже самое». Но Ким, будто бы все сразу поняв, улыбается и кивает. Святой человек. И тогда Чимин принимает странный подарок. Когда он тянет руку к чужой ладони, он думает о том, что этот чувак, наверное, ужасно одинок, раз бесплатно предлагает всем только ради компании. Ну, или он хотел получить безвольное тело, с которым можно было бы делать все, что угодно. Но он только что принял половину, так что они в равных условиях, а ещё у Чимина за спиной стоит Намджун. У этого чувака — никого. Таблетка сперва безвкусная. Чувак наклоняется к уху Чимина, говорит, что нужно протолкнуть её языком за губу. Ещё он говорит, что может помочь с этим, но Чимин не слышит. Он сосредоточен на ощущениях: немного странно, даже горько, а потом твою ж мать. Ладно, последнее Чимин сам себе придумал, но так даже веселее. — С помощью наркотиков ты можешь пережить все, — говорит Намджун, отпуская Пака на танцпол, — но ничего не поймешь. Для Чимина время замедляется (или просто начинается менее ритмичная песня), он вдруг чувствует нужду в движениях и прикосновениях. Взглядом ищет Хосока или Тэ. Хотя бы Чонгука — он точно знает, где те двое. Но никого не находит и решает, что люди на танцполе, наверное, тоже неплохие.

***

У добычи форма зрачка горизонтальная, чтобы концентрироваться на малейшем движении даже на огромных территориях. У хищника же зрачок вертикальный, чтобы концентрироваться на добыче. Юнги смотрим внимательно, не замечая ничего вокруг. Рыбка Джон тоже смотрим прямо, но периодически переводит взгляд на говорящего. Говорит его друг в кожанке с мутными глазами. Он говорит быстро, на удивление, чётко. Что-то об обиде, о мужественности и о долгах. — Блять, ты что, не видишь, что я не хочу с вами говорить, — Юнги перебивает говорящего. Тот сразу замирает. Стоит так, смотря в никуда. После чего приподнимает брови и говорит: — Чувак, я слеп. Юнги открыто издевается. — Я знаю, — говорит он. Рыбка Джон не медлит ни секунды. Он уже сжимает кулак. Люди вокруг оборачиваются и пытаются поскорее отойти от зоны поражения. Менее смышленые продолжают танцевать рядом, пока Джон делает широкий шаг. — Будь мужиком и говори с нами, как мужик, — басит Рыбка. Юнги закатывает глаза. Медленно, показательно, что и доводит Джона. Он заводит заранее сжатый кулак за свою голову, чтобы в следующую секунду нацелиться в голову Юнги. Мин делает шаг в сторону. Кулак попадает в стену. Стоит отметить, что Джон и не хотел начинать драку. Нужно было просто показать, что терпения у него осталось мало. Третий дружок Рыбки, что стоял все это время неподвижно, вздрагивает, благодаря чему Юнги замечает его и понимает, что их все это время было трое. У этого дружка высокий рост и широкие плечи. Ему даже не нужно будет прикладывать много силы, чтобы сложить Юнги в самолётик или кораблик, или что он там любит из оригами. Но этот громила не трогает Юнги. Он хватает Джона за плечо, что-то говорит ему на ухо. Тот успокаивается. — Умение бить не делает тебя мужчиной, — говорит Юнги, явно забыв об инстинкте самосохранения. Да какое там самосохранение?! Ему абсолютно похуй. Он уже раз увернулся, и то теперь кажется, что это была случайность. Случайностью было и то, что, бросив взгляд в толпу, Юнги увидел Намджуна. Тот сидит на белом диване, что ярко выделяет его среди танцующих. Ещё одной отличительной чертой является готовность: в любую секунду Ким вмешается. «Он здесь», — думает Юнги. Но вместо того, чтобы быть уверенным в том, что он будет не один, он думает только о том, как бы не втянуть в это дерьмо Намджуна. — Ладно, Юнги, мы уже поняли, что ты — знатная сучка, — медленно, будто бы объясняя что-то ребёнку, говорит третий, который огромный и спокойный, — Все, что нам нужно, чтобы ты признал, что ты был не прав. Юнги тяжело вздыхает. Что ж, все-таки есть в мире люди, способные заебать даже тех, кому явно похуй. — Ты можешь говорить ещё медленнее? — спрашивает Юнги, а потом добавляет. — Я не успеваю класть хер на все, что ты говоришь. Видишь ли, он у меня только один. Последние два предложения он сказал с выражением. Прямо-таки отыграл каждое слово. Это была смесь насмешки и наигранных оправданий. Он сперва развёл руки в стороны, а потом опустил их к своему паху, заставив троих хмурых чуваков в кожанках уставиться на его член. — Смотри, блять, сюда, — снова начал Рыбка. Он, как заебавшаяся учительница математики, которая никак не может заставить детей пользоваться теоремой Виета, а не Дискриминантом, — Тебе нужно сказать два слова: «Мне жаль» или там «Простите». Похуй вообще. И все это закончится… Он на секунду замолкает, размышляя над тем, стоит говорить следующие слова или нет. И он все-таки говорит: — Ты даже сможешь вернуться… С моей точки зрения, это лучший из вариантов развития событий. Запал Джона пропал. Он даже как-то погрустнел. Наверное, вспомнил прошлое: старые дела, старые знакомства, старая крепость дружбы и пива. Но Юнги не даёт ему с головой уйти в воспоминания: — У каждого человека есть ограниченный его принципами и убеждениями кругозор, — ставит он тезис, а после доказывает аксиому, — когда этот кругозор сужается до бесконечности малого порядка, то он обращается в точку. Тогда люди и говорят, что это — их точка зрения. Стоит признаться, Юнги украл эти слова у Тэхена. Но я все же дам Мину наклеечку в дневник с надписью: «Ты старался» за то, что выучил такие сложные слова. Наклеечка в виде звёздочки. Юнги любит звёздочки. Юнги не любит, когда его перебивают во время того, как он думает о звёздочках. — Ты понимаешь, что если он прознает, что ты здесь, — продолжает Джон, — то тебе пизда. Юнги уже было начал злиться. Он был готов к этому разговору, как и к каждой вспышке гнева, которую он подавил внутри себя во время этого разговора. Но сейчас его стойкость даёт трещины. И он уже было подобрал все маты, которые красиво впишутся в контекст, он уже подготовил пару угроз, как вдруг среди толпы, шума и гама, он поймал на себе всевидящий взгляд Чимина. И будь это кто угодно: Тэ, Чонгук или Хосок, он бы только подмигнул и продолжил бы этот разговор. Но Чимин… чертов любопытный мальчишка. Ровно две секунды он молчит. После чего хватает Рыбку Джона за куртку и затягивает за дверь, чтобы там закончить разговор. — Давай, зови своего друга и вы оба пойдете нахуй, — говорит Юнги, и это последнее, что Вы можете услышать, потому что дверь закрывается. Видите ли, «staff only», а я не вижу у Вас ни бейджика, ни фирменной одежды. Даже я не могу пройти через эту дверь, а я, между прочим, эту дверь придумала.

***

А Чимин снова танцует. Пока ад временно закрыт на реконструкцию, он отдаётся музыке. Он двигается легко, заставляя людей вокруг оборачиваться и улыбаться ему. Но сам он этого не видит. Потому что будущее началось уже сейчас. Каждое дело, которое он откладывал до следующего понедельника, будет выполнено здесь и сейчас. Каждая эмоция, которую он хотел выплеснуть, но не делал этого, потому что боялся осуждения, будет возведена в квадрат и поставлена на вечно растущий график. Потому что, если и плакать, то только рыдать; если смеяться, то только истерически и с надрывом; если и жить, то так, чтобы не жалко было умирать. Но прямо сейчас, танцуя в клубе, название которого он даже и не знал, Чимин думает только о том, свободен он или одинок. Это чувство вседозволенности появилось только от того, что стало похуй на людей вокруг? Эта возможность действительно жить появилась только от того, что ему не нужно делить свою жизнь на двоих? Это чувство абсолютной чистоты появилось только от того, что он перестал судить другого за то, что тот грешен не так, как он сам? Чимин сейчас не то, чтобы в состоянии философствовать. Он сейчас может только задавать абстрактные вопросы и оставлять их висеть в воздухе, пропитанном спиртом и потом. Зато он приходит к одному единственно верному выводу: «Никто не вправе запретить человеку жить так плохо, как он того хочет». — Ты же друг Мина? — плеча Чимина легко касаются, заставляя повернуться. Пака резко возвращают в реальность, но это его не расстраивает, потому что его мысли были такими же отвратительными, как потные пьяные люди вокруг. Потом взгляд Чимина фокусируется на говорящем. Это тот одинокий чувак с таблетками. — Да, — отвечает Чим, — а что? Он, конечно же, не думает о том, сколько в этом мире людей с фамилией «Мин» и сколько у этих Минов друзей. Ладно, будем честными, если уж и говорить о Мине, то только о Юнги. — Просто я тоже знаком с ним, — они продолжают танцевать рядом, — меня, кстати, Бэм зовут. Вообще-то Бэмги, но ты можешь звать меня Бэмом. И улыбается так тепло, будто они стоят вечером на той веранде и курят одну за одной, разговаривая о вселенной или об Алисе. — Юнги был мне хорошим другом, — говорит Бэмги, хотя Чимин не спрашивал. Он вообще сейчас не очень хочет поддерживать разговоры. Ему всегда тяжело это давалось: выдавливать из себя заинтересованность, придумывать, что такого сказать, чтобы человек не обиделся и не ушел. Хотя сейчас очень хочется, чтобы ушел. Но речь о Юнги. О его прошлом. — Почему был? — спрашивает Чимин, на этот раз не выдавливая из себя заинтересованность. — Юнги уже бывал в Сеуле, — отвечает Бэмги, но говорит он так отвлеченно, будто сам не хочет об этом говорить. Но это он завел разговор о Юнги, — Он натворил здесь дел и сбежал. Бэмги постоянно смотрит по сторонам. То ли ему кажется, что он на пешеходном переходе, то ли на чьем-то прицеле. Но отсюда мало, что можно разглядеть: вокруг только человеческие тела, что движутся мимо ритма музыки. — Сбежал? — Чимин неосознанно вытягивает из Бэмги информацию, а тот с радостью ею делится: — Ага, — отвечает он, — такие, как он, только и могут, что натворить всякого и сбежать, поджав хвосты. Знаешь почему его и его ребят называют дворняжками? — Почему? — теперь Чимин осознанно вытягивает. — Потому что они только и могут лаять, а потом прятаться, — злоба сквозит меж словами и легко залетает в уши Чимина, — Ты думаешь такие люди, как они, оставались бы в своей дыре так долго просто так?! Чимин вдруг понимает, что он перестал танцевать. Его теперь шатает из-за движения людей вокруг. Он позволяет им качать себя из стороны в сторону, потому что так становится легче. Люди указывают движение, ты его выполняешь. Отсутствие сопротивления позволяет течению расширять берега, чтобы затопить все. — Они кричат, что за тебя убьют любого, а кого они в итоге убивают? — вопрос явно риторический, но Чимин не хочет знать ответ, — Тебя, разве что. Бэмги все же говорит это. И с этим невозможно спорить. Чимин с самого начало это знал, просто не хотел себе признаваться. Боже, он же и маме своей сказал, что «это не лучше, это в какой-то степени ужасно», но тогда это были лишь абстрактные фразы. К тому же, сейчас догадки Чимина были произнесены другим человеком как утверждение. Как что-то, что знают и признают все, но не Чимин. И Пак отвечает на это вполне ожидаемой реакцией неуверенного ни в чем человека. Сбегает. Это было довольно просто. Убежать всегда просто. Достаточно было сделать два шага, как Бэмги исчез за толпой людей, а Чимин почувствовал свое одиночество и опьянение. В голове полно неразборчивых догадок и вопросов, но одно ясно точно: нужно найти Тэхена. Поэтому Пак подходит к их столику. На деревянной столешнице лежит оплаченный счет, несколько стульев не задвинуты, а шесть бокалов для виски пусты и испачканы. На белом диванчике никого нет, а дверь «staff only» так и не открывалась. Тогда Чимин выходит на улицу, потому что на танцполе, может, все еще танцует Бэмги, в туалете Чимина лапают, а на белом диване никто его не спросит, что случилось, таким взволнованным и одновременно обыденным тоном, как Намджун. В метрах пяти от входа стоит Чонгук. Он курит нервно, уронив перед этим сигарет пять, наверное, если не десять. Его руки дрожат, а глаза опущены в пол. И не ясно: ему стыдно или больно. Чимин видит только его силуэт, но и этого хватает, чтобы многое понять. И Пак уже было открыл рот, чтобы спросить о Тэ, как Чонгук говорит: — Он… он на парковке, — и рукой в сторону заднего двора указывает. Чимин уже повернулся. Он уже перебрал в голове все вопросы и составил список, чтобы четко и последовательно все разузнать у Тэхена. Он уже сделал один шаг к парковке, как Чонгук схватил его за запястье и пробормотал: — Помоги ему.

***

В Дроби Любви не учитываются обстоятельства, которые всегда уводят число в минус. Нужно помнить об этом и перестать удивляться каждый раз. Чимин все понял сразу, как Хосок тогда все понял, только взглянув на злого Юнги; как Юнги все понял, говоря тогда с Намджуном о Сеуле и о том, как много в нем людей (их интересовал один определённый человек); как Тэ все понял, увидев пустые бутылки у ног Хосока; как Чонгук все прекрасно понимает, но ничего не может поделать. Тэ сидит на холодном бордюре, поджав ноги под себя. Фонарь за его спиной периодически включается, чуть мигает, рисуя ему огромную одинокую тень на асфальте. Он вытянул руки чуть назад за себя и оперся на них, запутав пальцы в чуть отросшей траве в огромной клумбе, у которой он сидит. — Как ты, Тэ-тэ? — спрашивает Чимин, используя уменьшительно-ласкательную форму имени, чтобы успокоить самого себя. Будто все в порядке. Будто это обычный разговор. — Я мысленно возвожу в квадрат двойку. Это меня успокаивает, — говорит Тэхен, не отводя взгляда от своей тени, — Я дошел до 33 554 423, то есть до 2 в 35-й степени, но это ещё ничего, потому что перед этим я уже один раз возвел 2 в 50-ю степень. Фонарь гаснет. Тень исчезает. И когда глаза Чимина привыкают к темноте, когда он подходит чуть ближе, то замечает тело, что лежит рядом с Тэхеном. Хосок. Он лежит у рук Тэ, прямо на траве. Ким поворачивается к нему и тянет руку, чтобы поправить на нем куртку. Чуть приподняв ткань, он натягивает её выше по плечам, закрывает живот и застегивает молнию. В руках у Хосока, какого-то черта, находится руль из салона машины. Чимину хочется все расспросить. Подробно и честно, но он понимает, что это никому не поможет. Это только утешит и приласкает его любопытство, но сердцу Тэхена это не поможет. Может, даже наоборот — добьет. — Звезды поют, — вдруг сам начинает Тэ. От него достаточно странно слышать такое. Ты скорее ожидаешь какую-то загадочную теорию или красивые слова про космос. Ким всегда говорил о звездах как о небесных телах, а о небе — как о вместилище этих самых звезд и его заветных слов, что неудержимо шли из-под его ребер. Но эта метафоричность Тэхена граничит с ложью. В целом, Искусство всегда на грани. Чимин тоже. — Что они поют? — спрашивает Чимин, потому что по-другому он не может. — Небесную песню, — отвечает Тэ, уставившись на небо, пока фонарь над его головой снова не загорится и не скроет небесный свет, — Но я ее не понимаю. И вдруг Чимин забыл про все остальное. Тэ так ловко увёл его мысли в небо, так легко заставил переключиться. Так что, раз дело касается Тэхена, Паку ничего не остается, кроме как спросить: — На каком языке поют звезды? Тэхен действительно задумывается. Наверное, он пересчитывает языки, которые знает, или вслушивается в голоса небесных тел. Он сгибает руки, теперь упираясь на локти и закидывает голову ещё больше. Чимин может видеть мокрые дорожки на его лице, что блестят в свете фонаря. От глаз к подбородку и пара капель на футболке. — На всех, которые я не знаю, — говорит Тэ. Он ложится на спину прямо так, как сидел. Его голова оказывается чуть выше головы Хосока. Они лежат под углом в девяносто градусов, но если бы этот момент описывал Тэ, он бы сказал, что здесь 88 градусов, потому что из Хосока не вышло прямой. У него углов — больше положенного. Он скрутился, как бродячий обмороженный кот. Голодный и явно одинокий, если судить по тому, как нежно и в то же время сильно он прижимает руль машины к своей груди во сне. Тэхен отводит взгляд от неба, приподнимает голову и смотрит на Чимина. И Чимин вдруг понимает, что он стоит посреди парковки, глупо опустив руки и уставившись на двух парней, что пьяные валяются в клумбе. И вот они втроём лежат в клумбе, а небо над ними действительно прекрасное. Трава сперва неприятно царапает кожу лица и открытых рук, а потом, приняв и, кажется, полюбив, обнимает, прижимаясь каждой чуть влажной травинкой к телу. Какие-то люди периодически проходят мимо, заглядывают, а потом продолжают свой путь в неизвестность. Никто еще ни разу не остановился, не спросил, не спас. — Мне кажется, что я лечу, — говорит Тэхен, — но это обманчивое чувство. Скорее всего я падаю. Точно подмечено: «обманчивое чувство». Вся его жизнь — одно обманчивое чувство. Между Тэхеном и Чонгуком двадцать шагов. И если Тэ делает девятнадцать, то Чонгуку страшно сделать даже один. Обманчивость заключается в том, что Тэхен был уверен, что Чонгук сделал тридцать и прошел мимо. Штиль. Обычно в его груди штормит. Его море всегда живет, поднимает волны высоко-высоко и сбрасывает пену вниз стремительно, резко. Его море всегда живет, двигается, балуется, но сейчас его девятый вал упал. Тихо и без чувств. Похоже на смерть. — Однажды ты почувствуешь радость так же сильно, как сейчас чувствуешь боль, — Чимин берет Тэ за руку, сжимает сильно, впиваясь ногтями, — Это гармония в тебе. Чтобы встать, тебе сначала нужно упасть. Просто помни, что потом ты обязательно будешь смеяться. Тэхен поворачивает голову к Чимину. Слезы начинают течь в другом направлении. Быстрее и горче, чем до этого. Они пересекают его лицо и маленьким дождем проходятся по итак влажной траве. Травинки тоже не выдерживают: под множеством чувств, вложенных в каждую слезинку, они гнутся и ломаются. — Да, после дождя выходит солнце, — шепчет Тэ, потому что голоса нет, — Ужасно банальная фраза, но мама любила ее повторять. Прошедшее время. Чимин не успевает спросить, потому что Тэхен говорит: — Спасибо, что увязался за нами, Чимини. Чимин чувствует, как по его щекам начинают течь слезы. Тэхен на это улыбается. Он тепло посмеивается, протягивает руку вперед и большим пальцем стирает слезы с лица Чимина. Пак не может пошевелиться. Так они лежат еще долго. Их слова перемешиваются со слезами, а мысли — с травой. Это напоминает исповеди Дворняжек. Чимин даже спрашивает, не нарушает ли это какие-нибудь правила, потому что они только вдвоем, на что Тэхен только смеется. Он говорит: «Мы никому не расскажем». Это был их момент. Это была передышка в бесконечной гонке жизни, которую они друг другу разрешили. В этот момент они не думали об этом огромном Сеуле, в котором вмещается так много людей, они не думали об этом маленьком клубе, в котором не вместилась Шайка дворняжек. Они думали о том, как велик и прекрасен этот мир иногда. И как он иногда ужасен. Они пытались не упоминать то, что приносит боль, но говорили они о том, что их волновало. Поэтому Чимин спросил о Юнги. — Не обижайся на человека, который утаил от тебя правду, — говорит Тэхен, прекрасно понимая, что речь идет о прошлом Мина, — Ты сам постоянно утаиваешь ее от себя. — Что? — тут же восклицает Чимин, хмуря брови, — Конечно, нет. Как я могу врать себе? Тэхен смотрит на Чимина, как взрослый на ребенка, прекрасно зная, сколько боли и разочарования ждет это наивное чадо; как человек, изувеченный шрамами, смотрит на чистую кожу перед дракой на ножах; как Смерть смотрит на Жизнь. — Когда ты впервые почувствовал, что тебя привлекают парни, ты сразу это принял? — спрашивает Тэ, заранее зная ответ. — Нет. — Но это оказалось правдой, не так ли? И это был только один пример из миллиона. Так они лежали еще неопределенное количество времени. Раскрывали свои маленькие тайны и большие несбывшиеся надежды. Честно сказать, они говорят о глупостях: о первой школьной влюбленности, о первой выкуренной сигарете и о домашних животных, которые умирали всегда слишком рано. В конце концов, как и все пьяные люди, они начинают говорить, как любят друг друга, как уважают и как они рады, что встретились. — Навсегда? — Чимин вытягивает руку наверх, прямо к фонарю. Он оттопыривает мизинец. Его рука слегка дрожит. — Навсегда только умирают, — отвечает ему Тэхен, но все же вытягивает руку к фонарю. На фоне звездного неба их руки такие маленькие, но они соединены мизинцами, так что им ничего не страшно. Чуть позже, когда они станут циничными и жестокими, вопрос страха даже не будет подниматься, а сейчас, когда каждую секунду хочется закричать, они будут любить и улыбаться, потому что молоды, потому что пока что глупы. И этот момент станет их точкой опоры. Теперь в страшные жестокие моменты жизни или когда просто грустно можно будет вернуться сюда: в холодную траву и к таким же холодным звездам. А когда их тьма засияет, они назовут это звездным небом. Ну, или вновь заработавшим фонарем. А Намджун, стоящий над ними и закрывающий им свет фонаря, назовет происходящее сумасшествием, а потом добавит, что сумасшествие — единственное нормальное состояние человека в наши дни. Но скажет он это, конечно, используя более сложные слова и выражения, но в конечном итоге получается, что он назвал всех нас ебнутыми. Намджун поднимает сперва Хосока. Даже не разбудив, он закидывает безвольное тело на плечо и закидывает в машину. Черт знает, откуда у него машина, но Тэ сам залезает в нее, не забыв отобрать у Хосока руль. Намджун чуть кивает Чимину, а потом в сторону машины, намекая, чтобы он уже садился. Но у Пака другие планы. — Где Юнги? — Он приедет позже, — тут же отвечает Намджун, даже не удосужившись придумать хоть какую-нибудь ложь для оправдания Мина. — Он тоже на машине поедет? — Спрашивает Чимин и, не дожидаясь ответа, продолжает, — Значит, ему придется зайти на парковку. Я подожду его здесь. Намджун прожигает взглядом. Смотрит, подавляет, но Чимин пьян, еще и влюблен, так что его не сломить. Он был создан, чтобы делать глупости по типу этой. Ким подходит к дверям задних сидений машины. Он сначала отворачивается от Чимина, чтобы ударить открытой ладонью по крыше машины. Тэхен вздрагивает от резкого звука. После чего Намджун открывает заднюю дверь автомобиля и, придерживая ее, поворачивается обратно к Чимину. Вид у Намджуна суровый, он, как надзиратель, которому просто нужно выполнить свои обязанности, стоит и явно выигрывает в эти гляделки. Чимин опускает глаза, но не сдвигается с места. Это продолжается ровно минуту. После чего Намджун молча захлопывает дверь машины. С такой силой, что будь это маршрутка, водитель вышел бы и избил его, потому что наклейка на двери гласит: «Не хлопать ебаной дверью». Конечно, без мата, но водитель всегда добавляет это слово, когда разговаривает с пассажирами. Тэхен, сидящий на переднем сидении, не отводит взгляда от Чимина, когда машина трогается с места. Он поднимает правую руку, прижимает ее ребром к стеклу и оттопыривает мизинец. Ким улыбается и одобрительно кивает. После он, конечно, отводит взгляд и руку опускает. Опускает он ее на руль. — Какого черта?! — спокойно спрашивает Намджун, кинув взгляд на второй руль в машине. Тэ двумя руками держит руль и поворачивает его, подстроившись под движение колес. Водители на встречке охуели. — Мне надо было спрятаться ото всех… ну, я и залез в чужую машину, — отвечает Тэ. — А руль зачем спиздил? — все так же спокойно спрашивает Намджун. Тэхен пожимает плечами, будто не знает, но голову чуть набок склоняет и губу прикусывает. — Я был очень зол… — тянет он, — ну, и в общем, оторвал я этот руль. Его пальцы крепче сжимают руль. Проявляются мышцы, набухают вены. Но лицо его — железо. — Кто разозлил тебя? — снова Намджун задает вопрос этим своим до бешенства спокойным голосом. Он смотрит исключительно на дорогу, впрочем, как и всегда. Даже расхлябанность, которая сидит на соседнем сидении, не может отвлечь его от вождения. К слову, Тэхен тоже не поворачивает головы. Он смотрит на машину, что едет им навстречу по соседней полосе, и считает секунды. Пальцы на спизженном руле немеют. — Чонгук, — бросает Тэхен и резко выворачивает руль в стороны машины на соседней полосе. Последний поцелуй капотов не состоялся, потому что руки Намджуна не дрогнули.

***

Юнги заходит на парковку с другой стороны. Он застегивает ширинку и затягивает ремень туже. Легко выдыхает. В кармане он находит ключи от машины, нажимает на кнопку и ждет звука сигнализации. Он просто поднимает голову и оглядывает парковку, чтобы узнать, ключи от какой машины он спиздил. Когда Мин выходит на свет фонаря, лопнувшая губа становится видна, да и размазанная по лицу кровь, которая минут десять назад шла из носа. Юнги садится в светлую машину, которая стояла в самой глубине парковки. Он поправляет зеркало заднего вида, а потом замечает свое отражение и сразу же кривит лицо. Вытирается он резко и немного агрессивно. Сначала он трет только те места, где есть кровь, а потом закрывает глаза и двумя руками очень сильно растирает лицо, пытаясь прийти в себя. Достает из кармана таблетки. Закидывает две в рот. Не запивает. Наконец заводит машину, проезжает несколько метров и чуть не сбивает Чимина. Этот придурок стоит посреди дороги и вытягивает руку вперед, будто может остановить триста лошадиных сил своей ладонью. Фонарь светит ему в спину, подсвечивая растрепанные рыжие волосы, а дрожь, что тормошит ноги, становится заметна. Юнги открывает дверь и ставит ногу на асфальт. Он опускает стекло, чтобы поставить локоть и опереться на него. Мин клонит голову на бок и хмурится, вглядываясь в лицо Чимина. Но он не задает вопросов и даже не материт Чимина. Он только говорит: — Намджун заберет тебя. Чимин не сдвигается с места. Теперь дрожат и руки. — Намджун уехал, — говорит Пак достаточно громко, чтобы Юнги услышал. На эти слова Мин хмурится еще сильнее. Он даже выходит из машины, но к Чимину не подходит. Он так и стоит, закинув локоть на крышу машины. — Он не мог уехать без тебя, — утверждает Юнги, выставляя свои слова аксиомой. Но Чимин пьян, а еще взял у какого-то левого чувака таблетку (скорее всего, она была от кашля), так что он здесь, чтобы оспорить любую аксиому, выдвинутую Мином. Это была, откровенно говоря, хуевая идея, и именно поэтому Чимин и решил это сделать. Он резко вздернул подбородок и посмотрел на Юнги так прямо и уверенно, как еще никогда не смотрел. А Мин стоит там у этой машины — весь из себя герой бандитского фильма. Но их фильм не романтизирован. У Юнги грязные волосы и на штанах протерты колени. Его взгляд усталый, честно сказать, заебавшийся. Так что Мин еще раз повторяет, что Намджун должен был забрать Чимина и что глупому Чимину нужно было уехать с ним. — Я сказал ему, что останусь, — отвечает глупый Чимин. Взгляд Юнги на секунду оживает и колит Чимина в живот. Пак в шаге от того, чтобы согнуться пополам и упасть под колеса машины Мина. — Нет, ты не останешься здесь, — отвечает Юнги, попав прямо за ребра.