Великая шайка дворняжек

Дереализация — дело людей, уверовавших в реальность. Чимин забыл об этом слове в тот день, когда врезался в Юнги на пороге банка. А сейчас он сидит в машине, которую ведет Мин, и думает о том, что не зря некоторые люди до мелочей планируют свои дальнейшие действия, не зря, наверное, они верят в реальность. Потому что они-то точно знают, где они сейчас, где будут завтра и что делать, если они не будут там, где им надо быть. Они-то точно знают, что за люди их окружают и что за темное прошлое может скрываться за их спинами. Или они могут все это выдумать, если становится совсем уж тяжко. Пак поворачивает голову к Юнги и в сотый раз вспоминает слова того парня из клуба (да, он забыл его имя). Осознание того, что все может оказаться правдой, бьет прямо в нос — в одно из самых уязвимых мест на теле человека. Они едут в тишине. Чимину хочется сказать что-то, ляпнуть глупость, спеть или открыть дверь и выпрыгнуть из машины к чёртовой матери — он готов на все, чтобы не сидеть в этой тишине. А Юнги, кажется, плевать. Он в тишине как рыба в воде. Король молчания. Но страшна здесь не тишина, а напряжение, застрявшее в метре между ними. Оно такое жалкое, оно такое маленькое, но, на удивление, вместившее в себе кучу слов. Здесь даже радио включать не надо — этому напряжению не поможет даже джаз. Даже если Тэхен снова споет, усевшись на колени пианиста. Но Чимин не думает сейчас о Тэ, он вообще ни о ком не думает, потому что Юнги за рулем как рассвет — далёкий, важный и такой красивый. А ещё холодный. Да, февральский рассвет. Он, в отличие от Намджуна, часто отводит взгляд от дороги и даже иногда полностью отворачивается, чтобы посмотреть в окно. Наверное, какие-то мысли делают его голову тяжелее, и тогда он пытается отвлечься и пересчитать фонари. Он сейчас, впрочем, как и всегда, не чувствует контроля над собой. Он поэтому никогда и не садился за руль в компании дворняжек, боясь потерять их. А себя потерять не страшно. Себя он теряет каждый раз, когда сдается злости. — Ну и где твой былой энтузиазм? — спрашивает Юнги, увидев нахмуренные брови и немного боязливый взгляд у Чимина, — Ты же так рвался за нами. Мин посмеивается расслабленно, но все же продолжает постукивать пальцем по рулю. Они на секунду встречаются взглядами, но после закрывают глаза. Даже не отводят. Наверное, это произошло неосознанно. То ли страх, то ли избыток эмоций заставил их просто закрыть глаза, чтобы потом, не открывая их, отвернуться друг от друга. Это называется скачкообразное движение глаз. Все просто: Вы видите то, на что смотрите. Если бы Вы видели и то, что находится между Вашим правым и левым глазом, то Ваш мозг не справился бы с управлением. Скачкообразное движение глаз — это научное определение выражения «Мы видим только то, что хотим увидеть». И прямо сейчас Чимин видит только Юнги и только те слова, которые он слышал о Юнги. — Я рвался за вами, потому что многого не знал, — за Чимина отвечает алкоголь в его крови и неизвестно откуда взявшаяся смелость. Юнги сжимает руку на руле. Он бросает на Чимина взгляд, на этот раз через зеркало заднего вида, наверное, чтобы не напороться на ответный взгляд. А Чимин всем корпусом повернут к Мину и смотрит вызывающе, будто его не могут просто выбросить из машины и уехать. По нему явно видно, что он наслаждается этим, будто он ставит Юнги на место, будто здесь может быть кто-то прав или неправ. К слову, опасный трюк — отвлекать водителя, который и без машины может сбить тебя. — Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает Мин, уставившись на дорогу. Юнги все еще спокоен, даже его пальцы больше не выстукивают ритмы о руль. Но это спокойствие напускное, явно притянутое за уши. Это спокойствие, как у преподавателя, разговаривающего с глупым дерзким учеником. Он просто обязан сейчас быть спокойным. Потому что сейчас из них двоих именно Юнги — ответственный взрослый. — Тебя многие знают тут, — глупый ученик продолжает испытывать чужие нервы, — И о тебе многое говорят. Машина резко тормозит. О нет, они не в школе. Здесь учитель тебе ничем не обязан. Здесь — в жизни — твой главный учитель — это опыт, и он не будет долго терпеть, чтобы надавать тебе по голове. А самое страшное: его не останавливает ни устав, ни тот факт, что тебя нужно выпустить из школы хоть с какими-то знаниями. В этом случае тебя могут вышвырнуть. И надеюсь, вы понимаете, что здесь речь уже не о школе. — Выходи, — гаркает Юнги. Он на секунду замирает: закидывает локти на руль и голову поворачивает к Чимину, чтобы кинуть этот свой многозначительный взгляд. А потом и сам выходит из машины. Хлопает дверью. У дороги тихо. Трасса, немая и необъятная, пустует: ни машин, ни диких животных, бросающихся под колеса. Только эти двое: злые и запутавшиеся. А вокруг высокие деревья и рёв ветра. Если посмотреть вдоль дороги, можно увидеть чёрную дыру, из которой невозможно выбраться, но с каждой секундой все больше кажется, что оттуда вот-вот и появится машина, чтобы сбить их. А в ночном небе — зеркало, что отражает дорогу сплошной темнотой. Звезд не видно. Кожу морозит, терзает. Хочется спрятаться. Чимин как можно мягче закрывает дверь машины, потому что этот хлопок разбудил бы монстров, что прячутся здесь повсюду. И ступает он тихо, но асфальт смеётся над ним, шаркает и перекатывает камушки. Два шага и он оказывается у передних фар, Юнги — с другой стороны. Он останавливается у капота машины, оставляет на гладкой поверхности два лёгких удара ладонью, а после опирается о холодную машину. Так они и стоят друг напротив друга, пока ветер бьёт их по боку и залетает в сквозные дыры в груди. Сквозняк насвистывает какую-то детскую песенку. А нет, это тот самый свист из «Убить Билла». И освещение — как в лучших экшенах: фары машины пускают прямые лучи света, которые, врезавшись в две запутавшихся друг в друге личности, оставляют их тени на смеющемся асфальте. Это прекрасный театр теней, и я надеюсь, что наши герои в конце останутся счастливы. — Иди, — говорит Юнги и рукой указывает на дорогу. В ту сторону, откуда они приехали. — Что? — спрашивает Чимин, хотя стоило бы спросить «Какого хуя?!». Все это напоминает сеанс у психотерапевта-любителя неординарных методов. Чимин готов стать на гвозди и вырыдать все свои детские травмы вместо того, чтобы сейчас гадать, какие его слова приведут к тому, что доктор решит, что пациент безнадёжен. — Ты можешь идти за ними, за теми, кто так много говорит обо мне, — продолжает Юнги, — Или за мной. Последнюю фразу он говорит тихо, но Чимин читает по губам и боится смотреть в направлении, которое указывает Юнги. Потому что там, кажется, все то, что Мин скрывает. Да, Чимин сейчас обернётся и узнает все о Юнги, но, кажется, больше никогда его самого не увидит. А найти то, что ты так долго искал иногда самое ужасное, что может с тобой случиться. — Знаешь, с этими твоими речами, — говорит Чимин, — Тебе следовало бы пойти нахуй. Громко. Даже оглушающе. Но Юнги это не злит, а удивляет. Он меняется в лице, оставляет на коже только вопрос, как дети, впервые увидевшие, что мир не такой, каким они хотели его видеть. Но Мин видел многое, так что эта заминка кратковременна. Юнги делает один широкий шаг к Чимину, оказываясь на расстоянии, которое граничит с нарушением личного пространства. Но Пак этого не замечает. Будем до конца честными, он виновен в том, что расстояние так сократилось. Черт, он даже шею вытянул вперёд. А Юнги поднимает руку и касается лица Чимина. Сперва он касается левой щеки тыльной стороной ладони, а потом поворачивает её, переводит большой палец на другую щеку и вот Юнги сжимает щеки Чимина, заставляя его вытянуть губы вперёд и нахмурить брови. Взгляд у Юнги изучающий, проникающий, всезнающий. Мин чуть двигает лицо Пака, заглядывает в глаза и спрашивает: — Что ты принял? Чимин сейчас не думает о том, как Юнги мог узнать об этом. Он не удивится, даже если Юнги сейчас назовет имя того чувака, который предоставил все Чимину. — Мне нужно отчитываться перед тобой? — Пак еле шевелит губами, но не собирается менять своего положения в пространстве и в чужих руках. А Юнги вдруг дергается и расслабляет руку. Он смотрит сперва на места на лице Чимина, где секунду назад была его рука, а потом и на саму руку. Мин немного потерян, даже смущен. — Нет, — он отворачивается, смотрит на дорогу, по которой им предстоит ехать, опускает уголки губ ещё ниже и говорит, — Тебе ничего не нужно делать для меня. Они стоят так ещё немного. Юнги пинает камень под ногами, а Чимин чувствует, как горят его щеки. Ощущение, будто в щеках теперь сквозные дыры: с одной стороны находится четыре дыры, а с другой — одна. Пак не знает, хочет ли, чтобы они заживали. Руки неосознанно тянутся коснутся щёк, проверить, потому что кажется, что чужие пальцы все ещё припечатаны. Но нет, только кожа мягкая, полыхающая огнём. Чужие пальцы сейчас касаются машины, чуть гладят холодную поверхность, чтобы потом Юнги, сделав шаг вперед, сел на приласканное его рукой место. Он вытягивает ноги вперед и закидывает голову назад, чтобы взглянуть на беззвездное небо. Но Мина не расстраивает тот факт, что он не видит звезд. Он знает, что они там есть и этого достаточно. — Знаешь, сейчас мне кажется, что даже неплохо, что ты поехал с нами, — Юнги поворачивает голову к Чимину, пока тот все еще стоит, держа руки на щеках, — Без тебя было бы меньше проблем, но… было бы не то. И да, возможно, бывают моменты, когда Юнги не так хорош в словах. Возможно, посидев над своим черным блокнотом, нарисовав пару бессмысленных линий в попытках подобрать слова, он бы и сказал то, что хотел так, как стоило бы. Но Чимин — спонтанность. С этим ничего не поделаешь. Вот Юнги и приходится меняться, пытаться делать все на ходу, а не просчитывать погрешности. Наверное, Чимин — та самая погрешность, которая испортит механизм. И ему будет безмерно жаль, но ничего не поделаешь. Сейчас только и можно, что сесть рядом с Юнги, вытянуть ноги и смотреть на его профиль. На то, как грязные волосы откинулись назад, чтобы не мешать глазам смотреть; на то, как футболка близко-близко прислоняется к телу, чтобы не мешать ветру касаться кожи; на то, как его мизинец касается мизинца Чимина. — А мне все еще страшно идти за тобой, — говорит Пак, заставляя Юнги отвлечься от бессмысленного созерцания невидимого, чтобы перевести взгляд на говорящего, — Я уверен, впереди меня ждет что-то ужасное… но я готов к этому. Не бывает все хорошо. Сейчас они говорят не как люди, которых тянет друг к другу, а как личности, делящиеся опытом и чувством реальности (если, конечно, они верят в нее). Сейчас важно не то, как быстро бьется сердце, а то, насколько точно одно сознание понимает второе. И второе сознание отвечает: — Вау, это действительно смело. — Смело? — не понимает Чимин, — я только что сказал, что мне страшно. Юнги поворачивает голову в сторону дороги, которую им придется преодолеть. Он смотрит вперед, понимая, что ничего не видит, но будет там, в той темноте, где ему придется либо зажечь свет, либо пробираться наощупь. Там звезд тоже не видно, но Юнги знает, что они там есть. Этого ему достаточно. — Смело — говорить, что тебе страшно, — первый неоспоримый факт, — смело — знать, что впереди тебя ждет провал и все равно идти, — второй. Чимин на секунду замолкает. Его сознание тоже имело такую мысль, но она была выражена другими образами. Впрочем, ничего удивительного: каждое сознание мыслит по-своему. И по-своему рождает эту мысль на свет: — Смелость — это не бояться обосраться? Юнги тоже на секунду замолкает. Потом смеется. Так тихо и хрипло, тепло. А после кивает чуть заметно и произносит: — Точно. И они сидят, слушая эхо от этого согласия, от единения их сознаний. Сейчас где-то, наверное, катаклизмы, войны и голод, а у них здесь — тишина и свет от фар, который по контуру обводит их ноги. Завтра солнце раскрасит эти контуры, заставит их двигаться, возможно, слишком быстро двигаться. И я бы сказала, что сейчас это неважно, что сейчас это их момент и все в этом духе, но нет. Они ведь только что говорили о том, как им страшно. Это никуда не ушло. Но теперь они могут бояться вместе. Это что-то да значит. Наверное, это — все, что нужно в этой жизни: стоять рядом, облокотившись о машину, на которой предстоит ехать, и смотреть на свой дальнейший путь, пусть даже он такой темный; соприкасаться мизинцами, чувствуя ногами тепло от света фар, пусть даже это, кажется, невозможно. — Я подрался недавно, — вдруг хвастается Чимин, наверное, вспомнив слова Намджуна. «Юнги будет гордиться». Но Юнги сперва удивляется. Приятно удивляется. — С кем? — Не знаю, какой-то чувак в туалете… — что ж, теперь Чимину это кажется не таким классным. Теперь кажется, что лучше бы они продолжали уютно молчать. Но Мину стало интересно: — Из-за чего вы дрались? — Он лапал меня, — отвечает Чимин, — ну я и сказал ему, что б своего отца так лапал, а не меня… ну а потом… ударил его, получается… Что ж, теперь это просто смешно. Собственно, эта ситуация с самого начала была такой. Чимин поворачивает голову к Юнги, ожидая увидеть насмешку или даже осуждение. Пак сам начал себя стыдить буквально секунду назад, так что вытерпеть еще и чужое осуждение будет просто губительно. Но Юнги только слабо улыбается, как отец, услышавший о первой драке сына. Это, конечно, плохо — романтизация насилия, плохое воспитание и в целом, что выйдет из такого ребенка, если такое поведение имеет место быть, но… эй, этот мальчик растет! Все делают ошибки, а на ошибках строится наша личность. Так что, тетя-воспитатель, поменьше криков! И вот уже Чимин, поняв, что не все в мире стремятся подловить его на чем-то стыдном и осудить за это, вдруг сам наслаждается этим стыдом. Ну да, смелость — это не боятся обосраться! Вы слышали это, тетя-воспитатель?! Он не боится обосраться! (ну да, Вам потом придется это убрать, ну что ж поделать, Вы сами выбрали эту профессию). И где-то среди шепота ветра и общего тихого смеха слышится вопрос Юнги: — Если бы я лапал тебя, ты бы ударил меня? Наверное, Юнги пользуется моментом: Чимин пьян, еще и под чем-то. А Пак усиленно выискивает на чужом лице издевку: вот поисковая система, дядя полицейский и даже собак подключили. Целая поисковая система не смогла обнаружить на лице Юнги ничего подозрительного. Я больше скажу, он слишком серьезен для такого вопроса. И сначала Пак решает, что стоит продолжить шутить. Да, сейчас можно еще поулыбаться, потому что быть серьезным — отвратительно. И вот он уже готовиться сказать то самое легендарное «своего отца будешь так лапать», а потом он резко видит перед собой картинку: темный коридор отеля, «Алиса в стране чудес» в руках Юнги и рассказ о семье. Слезы. Сейчас обосраться будет не смелостью, а самым ужасным поступком в мире, о котором потом придется еще пару жизней наперед жалеть. Так что вместо шутки Чимин выбирает честность. — Я за многое хочу тебя ударить. Это, конечно, метафорично. Мы не будем устраивать здесь «Бойцовский клуб». К тому же, даже если бы и устроили, то Вы бы не узнали об этом, потому что Первое правило Бойцовского клуба. Юнги клонит голову к правому плечу и улыбается сам себе, уставившись на дорогу. — Значит, если ты хочешь меня ударить, — говорит он, — то хоть какие-то эмоции я в тебе все-таки вызываю. Чимин хмыкает. — Надеюсь, не надо объяснять, что желание ударить — смесь негативных эмоций. Кажется, пленку заело. — Дежавю, — легко бросает Юнги, продолжая ухмыляться. Чимин удивленно кивает. Стоит отметить, очень приятно окунуться в это чувство с головой. Это целая философия жизни: ты не сопротивляешься этому чувству, не пытаешься выяснить, из-за чего, зачем и как. А самое приятное, когда человек рядом чувствует тоже самое. И да, здесь бы прекрасно вписалась любовь в роли «этого чувства», но у нас пока что только дежавю. Вот такие дела. — Поехали домой, золотой акита-ину, — полубормочет Юнги и первый идёт к машине. Этот момент — зажжен фитиль, и бежит искра к пороховой бочке. Фитиль длинною в часы, дни, может, в годы. Но взрыв будет. Неизбежно будет. Чимин садится следом за Мином, закрывает дверь, и в ту же секунду машина трогается с места. Юнги невоспитан. Он не улыбается людям, когда не хочет этого делать. Он не улыбается людям, когда на самом деле хочет врезать им. Он не улыбается, он просто бьет. Но он улыбается Чимину сейчас. Или своим мыслям. Возможно, о Чимине. Эта улыбка всегда с насмешкой, но не злой. О мой бог, это же умиление. И прямо сейчас он явно зол, но смешок, который невольно вылетает из его рта, подтверждает тот факт, что Чимин просто глупый влюбленный ребенок. Потому что он сидит сейчас, рассматривая свои пальцы, запутывая их друг в друге да так усердно, что, кажется, не развяжет потом. При этом брови хмурит, будто головоломку разгадывает. А это не головоломка, а жизнь. Значит, ее нужно не разгадывать, а жить. — Скажи то, что хочешь сказать, — А Юнги явно издевается. Он, кажется, и сам понял, что этот момент дублирован из прошлого, потому что короткий смешок вырвался нечаянно и резко. И если напрячь немного память, то можно вспомнить, чем закончился прошлый такой «скажи то, что хочешь сказать». Повторить ту сцену сейчас будет до безобразия просто. Но пока Юнги так улыбается, Чимину кажется, что это невозможно. Будем честными, нет ничего невозможного, если ты охуел до нужной степени. — Итак, я иду за тобой, за всеми вами, но я совершенно не знаю вас, — начинает Чимин, — я не знаю, куда ты идешь… или за чем… или от кого… Юнги сжимает челюсть и не отводит взгляда от дороги. Фонари за окном сменяют друг друга каждую секунду, заставляя профиль Мина вспыхивать светом. Видно каждое движение лицевых мышц. — Я сотворил много хуйни, — признается Юнги и как маленький ребенок добавляет, — но я больше не буду. Чимин, ожидавший большего от этого разговора, мягко говоря, удивлен. Он даже замер на секунду, дернув смешно головой. Конечно, это все романтично: мужчина с темным прошлым, пообещавший исправиться ради тебя. Но это обещание, явно не подкрепленное совестью. Это только в фильме смотреть или читать в дешевом романе, а не проживать. — Ты поверишь мне? — Юнги продолжает отыгрывать свою роль. Черт возьми, да он и вправду отлично играет. Повернулся всем корпусом к Чимину и в глаза заглядывает, будто они не едут сейчас по темной трассе. — Да, — что ж, Чимин подыгрывает. Оказывается, это очень приятно. — Плохое решение, акита-ину, — говорит Юнги, — но, пожалуйста, не останавливайся. Мин не смотрел в глаза Чимину, когда говорил это, но мурашки все равно были в качестве подтверждения чувственности этих слов. Оба почувствовали это и, смутившись, решили не продолжать разговор. Чимин только думал, что Юнги, наверное, раскаивается, когда называет то, что он делал раньше «хуйней». И хуйня не в плане «что-то неважное», это скорее что-то плохое. И судя по тем ребятам в клубе, это точно что-то плохое. Эти мысли успокаивали, но недостаточно, чтобы быть уверенным. Но то, как Юнги смотрел Чимину в глаза, когда спрашивал о том, поверит ли он в это. В этом взгляде что-то было. Что-то, что могло бы перекрыть просто смешные слова, прозвучавшие ранее. К тому же, что может быть интимнее, чем видеть за суровостью нежность, откопанную из-под тонны грубости только для тебя. Даже если это заранее было прописано в сценарии. Пак думал об этом, уставившись взглядом в окно машины, так что не сразу заметил, что Юнги снова принимает свои таблетки. Он уже даже не запивает их, просто прикусывает и проглатывает, наверняка царапая глотку. — Тэ сказал, что это пустышки, — бросает Чимин. — Заткнись, — наверное, Юнги и сам знает об этом.

***

«Заткнись» — последнее, что сказал Юнги перед тем, как высадить Чимина у их отеля и уехать в закат. Ладно, в их случае в рассвет. И вот, чёртовых 4 утра. Может, начало пятого. Солнце уже встаёт, чтобы подсветить спины дворняжек, которые сидят в кругу посреди одной из их комнат. Минут 5 назад, ещё когда и намёка на солнечные лучи не было, они сидели в кромешной темноте, а сейчас видно, что они сидят плечо к плечу вокруг гребанного произведения искусства, спизженного Тэхеном с какой-то дешёвой выставки. Чонгук сидит с закрытыми глазами. Он из детского принципа не идёт в кровать, а Тэ, сидящий напротив, пытается взглядом на него не напороться, потому что знает, что поранится. Ну да, он признался, но ничего не изменилось. Они же семья. Иногда мужья признаются своим жёнам в таком, что семьи распадаются, а тут… назовём это ссорой. Они сейчас отмолчатся, и все забудется. Все вернется на свои места. Это следствие второго закона термодинамики. Проще говоря, прошлое в прошлом. Если что-то случилось, мы не сможем вернуть это обратно каким бы сильным ни было наше желание. Разбив что-то, мы не сможем вернуться в прошлое и быть аккуратней, потому что нужно было сразу. Конечно, мы можем повторить этот момент из прошлого: прокатив мячик по полу, мы можем вернуть его на исходное место, но это не значит, что он вернулся в прошлое. Это значит, что мы очень хотим что-то вернуть и исправить, но Тэ не собирается катать мячики туда-сюда. И даже если бы его заставили это делать, он бы вернул мячик в исходное положение не для того, чтобы вернуть в прошлое, а для того, чтобы просто ещё раз прокатить по полу. Честно сказать, он ещё немного путается в этой теории. А Хос путается в дырках на своих штанах. Он, к слову, не покупал их такими. Каждая дыра, обвисшая кучей ниток, была сделана во время какой-то незабываемой истории, которую Хос забыл. И каждый раз, когда Хосок встречал кого-то в рваных джинсах, он обязательно спрашивал: «Откуда раны у твоей одежды?». Но всегда оказывалось, что никакой истории за этим не стоит. Чона всегда поражал тот факт, что у кого-то есть дыры на штанах, но кожа цела. Это как завязывать узелки на память, понимаете? Сейчас смотря на всё это тканевое бедствие, Чон знает, что каждая дыра была сделана параллельно шраму на его ногах. Он почему-то улыбается этому. И пока на него накатила эта волна философии, Хосок решает, что нужно превратить ее в цунами и утопить всех вокруг: — Мы бежали так долго, но в итоге оказались нигде. Намджун всегда готов к потопу: — Так и бежали мы из ниоткуда. — Наверное, просто не существует этих ваших «где-то» и «куда-то», — встревает Тэхен, — Мы в любом случае в дерьме. В этот раз Тэ решил не ранить несчастные фигуры прямыми, сейчас в его воображаемом пространстве мячики и игры со временем. Черт, Ким ненавидит игры со временем. Они всегда были запутанными и такими безнадежными. Наигравшись со всеми минутами, ты в конце концов понимаешь, что лучше было их и не трогать вовсе. Потому что они брезгливые и мстительные. — Мы многого не сделали, — говорит Чонгук, заставляя Тэ уронить пару мячиков. Но этого никто не видит, потому что почти все в этом мире — воображаемое пространство. — Не сделали, — поддакивает старший Чон, — и переделывать не пришлось. Кажется, Хос понимает всю трагичность игр со временем. Или он просто устал и не хочет ничего делать. А у младшего Чона все наоборот: нереализованные (по разным причинам) амбиции рвут ему грудную клетку. — Мы снова в такой жопе, что хуже и не придумаешь, — говорит он, заставляя Хосока хихикнуть. — Фантазию надо иметь, — бросает Намджун, а потом поясняет, — и «иметь» не в том смысле, кокой хотелось бы иметь ввиду. И «иметь ввиду» не в том смысле, какой хотелось бы… впрочем, не важно. Тэ кивает на слова Нама, продолжая витать в своем пространстве. Он рисует временным мячикам различные препятствия, чтобы высчитать погрешности, но те постоянно справляются. Или просто Тэхену хочется, чтобы у них все получилось. — Нам нужна точка опоры, — вдруг говорит Ким скорее своим мячикам, а не ребятам, но те поддерживают. — Да, — говорит Нам, — чтобы мы об нее споткнулись и носы поразбивали. Хос снова хихикает. Поразительно, как один из самых печальных людей на свете может так заливисто смеяться по мелочам. — У меня и так штаны дырявые, — спасибо тебе, Хосок, за то, что выжимаешь последние капли смеха из безысходности, — мне нельзя падать. Чонгук вытягивает руку к брату и указательным пальцем прокрадывается под ткань у колена Хосока. Прямо как в детстве, когда Хос упал с велосипеда и мама обрабатывала ему рану, Чонгук тыкал пальцем по уже зажившим шрамам под дырками. — Жизнь трудна, но, к счастью, коротка, — говорит Чонгук, потянув за нитку джинс. Порвалась. — Самые яркие вспышки всегда коротки, — поддерживает Нам. Мячик Тэхена не справляется с препятствием и разбивается, пролетев расстояние в бесконечность. Тэ смотрит на осколки и говорит: — А я собираюсь жить вечно, — он не собирается собирать эти осколки, — и пока что получается неплохо. Я уже говорил об этом, да? — Ну, как надоест, — бросает Хос, — ты знаешь, где меня найти. — Попытка, — вдруг начинает Намджун, хотя вроде как на этом можно было красиво закончить этот разговор, — попытка — будущая пытка неудачи. Все на секунду поднимают головы, чтобы бросить взгляд на Намджуна. Неосознанный страх пробирается под кожу, когда вечный наблюдатель вдруг роняет пару слов. А слова-то жгучие. Проедают одежду, стремясь к мягкости твоей кожи. Потом, конечно, все опускают головы обратно. — Нет, — одновременно говорят Тэ и Хос. Переглядываются, кивают друг другу мол «Я уступаю», но как это всегда бывает между двумя вежливыми людьми, они не могут определиться, кто первый начнет говорить. Но зная Хосока — старшего брата даже для неродных — он отдаст лучшее не себе. — Надо пытаться, — говорит Тэ, — даже самое слабое действие в разы сильнее абсолютного бездействия. Намджун кивает. Помнится, у него тоже когда-то давно была такая мысль. — Пока я здесь на Земле, пока я в своем теле и в своем рассудке, — рассуждает Хос, — я буду делать столько попыток, сколько смогу, чтобы достичь того, чего я хочу. — Ты и будучи не в своем рассудке продолжишь это делать, — добавляет Чонгук. Хос хмыкает: — Ты так хорошо меня знаешь, мой любимый братишка, — и треплет Чонгука по голове, а тому блевать хочется от слащавости. Они немного борются друг с другом играючи, хотя нахмуренные брови Чонгука намекают на легкую злость. Хосок продолжает играться, наверное, пытаясь этим отдалить свой разум от непрошенных мыслей. А они, хитрые, поняли, что эта дверь заперта, так что начали стучаться в открытую. И Намджун их принял с гостеприимством, и даже высказал: — Чтобы достичь того, чего ты хочешь, Хосок? — явно риторический вопрос, а после серьезный, — а чего ты хочешь? — Отстань, — по-детски отнекивается Хос. И они бы ещё долго так сидели, говорили, смотрели на спизженное произведение искусства, которое, к слову, сейчас не имеет никакой ценности (денежной). И, возможно, если бы они и вправду посидели чуть дольше, то пришли бы к какому-нибудь выводу или хотя бы к согласию. А так… слова на ветер. Ничего не поменяется после этой беседы. Собственно, как и после их жизней. А может дело в сонливости. Может, у них уже головы кипят, вот и смысла нет рот открывать, потому что они повторяют давно понятые истины. Может, если бы они начинали эти разговоры утром… Хотя сейчас утро, да и к тому же: — Юнги до сих пор нет, — уже засыпая на плече брата, говорит Чонгук.