Великая шайка дворняжек

— Для меня авторитет — мой дед, — заявляет Хосок, поднося ко рту бокал пива. Они в каком-то баре в окружении ужасно уставших людей. Хотя только около 7 вечера. Здесь играет тихое радио с попсовыми песнями, но оно такое тихое, что разговоры посетителей перекрывают любую радиоволну. Бар этот совершенно обычный. Наверное, хозяин брал кредит на открытие бизнеса, вот всё и такое посредственное. Потому что хорошие бары создаются только в гараже за три копейки, а потом уже разрастаются во что-то великое. — Твой дед? — уточняет Намджун, — Это который спился? Голос у Нама ужасно низкий и ужасно не подходит к его розовым волосам. Зато этот голос идеально подходит к речам о пьянстве. — Но у него была прекрасная жизнь, — защищает своего деда Хос, — Он побывал почти во всех уголках мира. — И везде бухал, — продолжает Нам. — Он хоть что-то помнит из этих твоих уголков? — спрашивает Чонгук, хотя сам прекрасно знает ответ. Дед рассказывал это им двоим. — Ни черта, — радостно восклицает Хос и поднимает бокал. Почему-то они все направляют свои бокалы в центр стола. Ни капли пива не разливается при их столкновении. Не знаю, почему: может, из-за в целом спокойной обстановки вокруг, или может, дело в ни самих, в привычках, выработанных бедностью. Сами дворняжки не издают ни звука, из-за чего люди за соседними столиками переглядываются и пожимают плечами. После чоканья все ставят свои бокалы на место и продолжают свою беседу: — Так и смысл тогда? — спрашивает Нам, — Бухал бы дома, меньше денег ушло бы. Все равно ж ничего не запомнил. — А он пешком и на попутках, — отвечает Хос, — так что недорого вышло. Все кивают, соглашаясь, как бы принимая аргумент. Только Тэ не следит за развитием этого разговора. Он слишком занят своей обувью. У отрезанной пятки кроссовок висят кишки — нитки, которыми эта пятка и была пришита. Конечно, нитки эти декоративные, так, для виду. Кроссовки держались на клею и грязных ругательствах маленького китайского мальчика, который, собственно, и клеил эти кроссовки, наверное, в качестве подделки на урок труда. Тэхен поставил бы ему высший балл. Да и Намджун потом отводит взгляд к окну и изучает людей, проходящих мимо. Иногда его поражает мысль о том, что у каждого прохожего своя жизнь, свои переживания и трагедии. Ну, и радости, конечно. Только представьте, сколько сюжетов, сколько разных жизней в каждом прохожем. Естественно, многие из этих сюжетов написаны под копирку. Не будет же Бог прописывать каждую жизнь как для фильма, правильно? Ким заостряет взгляд на парне, что курит у входа, и пытается догадаться, о чем тот думает. Потом, конечно, Нам вспоминает, что он в матрице и все прохожие лишь иллюзия, массовка, а главное — как только он отвернется, все исчезнут. Чонгук, наверное, тоже об этом думает. Он уставился в окно, но не на людей. На что угодно, но не на людей. Как и Чимин, что сидит, разглядывая свой бокал. Он так внимательно следит за тем, как пена его пива меняет свою форму, что эта пена должно быть уже засмущалась от такого внимания, от этого и скукожилась. Честное слово, такое бывает очень редко. Им просто не о чем говорить. Или они не хотят говорить. Точно не знаю. Но знаю точно то, что молчание в их кругу — редкое явление. И что с ним делать, никто не знает. Кроме Хосока, который был создан для того, чтобы заполнять неловкие паузы. — Хочу сделать что-то такое же крутое, как сделал дед, — заявляет Хос. Ну, оригинальная предвыборная компания, ничего не скажешь. Но шансы явно есть. — Ты считаешь крутым то, что твой дед бухой был почти во всех странах мира? — уточняет Нам, не отводя взгляда от окна, — И самое странное: побывав во всех странах мира, он вернулся в нашу яму. Чон задумывается, но от своей позиции он отрекаться явно не намерен. Велика вероятность, что он говорит это не потому, что действительно верит в это, а лишь для того, чтобы дворняжки думали о его дедушке, а не о том, о чем они сейчас думают. Конечно, маловероятно, что мысль о дедушке Чоне спасет их от печали, но — почему-то Хос уверен — мысль о его дедушке явно лучше, чем то, о чем сейчас думают дворняжки. — По сравнению с тем, что другие люди вокруг меня делали со своей жизнью, мой дед явно выигрывает, — говорит Хос, — а еще это будет неплохая история, которая останется после меня. Хосок на самом деле не так уж и хотел оставить после себя какой-то след. Делать что-то великое ему не позволят лень и алкоголь, а насрать у подъезда может каждый. Занимательная история — вот лучший след в жизни, который рассчитывает оставить после себя Хосок. И пока у него отлично получается. — Что конкретно ты намерен сделать? — Тэхен внедряется в разговор, как всегда требуя точности. — О-о, — тянет Хосок, улыбаясь и откидываясь на спинку стула, — ты даже представить себе не можешь, на что я способен. — Ни на что, — бросает Чонгук. — А нет, — говорит Хос, — можешь. Пока ребята тепло улыбаются этой шутке, Чимин чуть наклоняет в сторону Тэхена, который сидит на соседнем стуле, чтобы тихо спросить: — Ты же разговаривал с тем парнем в клубе… — делая огромные паузы, начинает он, — в кожанке… Тэхен слегка хмурится, вспоминая тот день, а после говорит: — Да, точно. Его зовут Марк, — а после улыбается, — если наш охранник заведет новую рыбку, надо будет предложить ему это имя. Чимин задумывается над тем, когда они успели обзавестись охранником. А потом, вспомнив одного единственного охранника, с которым они знакомы, он пытается понять, с каких пор он стал «нашим». Но это все не важно, потому что: — А что там про Юнги? — спрашивает Пак. Да, дорогой читатель, ты правильно понял: Чимин не успокоится. Он, конечно, покажет Юнги, что будет играть по его правилам; он, конечно, сыграет свою роль в этой странной школьной постановке, но при любой удобной возможности он попытается все разузнать. — Да-а, он что-то говорил… — тянет Тэ с виноватым видом, — но… прости, я забыл. Я постоянно забываю, о чем шла речь, если говорил на другом языке. Странное жизненное явление: если у человека есть выдающийся талант, значит есть и огромный изъян. Гении всегда страдают то от пьянства, то от неразделенной любви, то от странной тяги к дуэлям, ну, или забывают о чем шла речь, если говорили не на родном языке. От этого, как ни странно, гении становятся еще гениальнее. Еще более странно то, что если человек понемногу талантлив в разных сферах, то и жизнь у него складывается неплохо. Все просто: чем обычнее человек, тем обычнее его жизнь. Только прошу, не думайте, что обычность это плохо. И не забывайте, что Тэ отрицает талант так же, как отрицает удачу. Чимин, как представитель обычного человека, не собирается винить Тэхена в том, что он забыл что-то. Пусть это было и важно для Чимина. Да не то чтобы действительно важно. Это было любопытно. Не более. Так что Пак легко вздыхает и говорит: — Так даже лучше, — а потом задумавшись, — наверное… — Кстати! — восклицает Тэхен достаточно громко для того, чтобы его услышали все за их столиком. И за соседними, но это не столь важно. Ребята оборачиваются к нему медленно, даже не вздрогнув от резкости. Хотя, кажется, Тэ сам себя напугал, так неожиданно повысив голос. — Я во сне говорил на английском, — начинает он, — тоже не помню, что я там говорил и с кем, но я почему-то знал, что я снимаюсь в романтическом фильме… типо в какой-то мелодраме… Тэхен задумывается, наверное, пытаясь вспомнить название этого фильма. Никто бы не удивился, если бы Ким сейчас действительно назвал его, а потом пересказал бы сценарий и по каким дням можно посмотреть его в кинотеатре. Но сейчас это не главное, потому что важно вот что: — Меня поздравляли с тем, что я играю в одном фильме с самым красивым актером Кореи, — Тэ чуть наклоняет голову набок и глаза к потолку подводит, наверное, чтобы легче вспоминалось, — там какое-то голосование было среди зрителей… и других актеров… еще почему-то просили не говорить с ним о личном… Намджуна оглушает слова о «самом красивом актере Кореи». Его мозг отключается в ту же секунду. Его психика так работает: малейший намек на травмирующее воспоминание и происходит полное обновление, переустановка и долгая последующая очистка мусора. Будь то запах, голос или конкретные слова, он тут же останавливает работу процессора. Этого, конечно, никто не замечает, потому что Намджун всегда выглядит безучастным. Но вся проблема в том, что Киму было бы плевать, если бы кто-то заметил, что это его ранило. Важно лишь то, что это до сих пор приносит ему боль. И Намджуну было бы легче, если бы ребята продолжили разговор, не заостряя на нем внимание. Тогда он спокойно пережил бы этот укол и незаметно для всех вернулся в привычное состояние. Но Хос тут же касается плеча Тэ и, когда тот оборачивается, шепчет ему что-то на ухо. Услышав это, Тэхен вздрагивает и тут же переводит взгляд на Намджуна, что сидит все так же уставившись в окно. И Чонгук тоже все понял и тоже смотрит на него, явно сопереживая. Только Чимин несколько мгновений перемещал взгляд то на одного, то на второго, то на третьего, пока не вспомнил несколько фрагментов с разговоров с Юнги. И тоже все понял. По одному лишь взгляду все понял. Как и мечтал когда-то, но это не принесло ему радости. Они ушли домой как только стало ясно, что начинается самое веселье. Они шли пешком, прямо как дед Чон, только они не были пьяными и они не были в каком-то новом месте. Все тот же отель. Все те же места. Они даже работу не нашли (только Чонгук преуспел), хотя столько разговоров было. Как всегда, на ветер. Только Чимин в какой-то момент роняет тихое: — А Юнги уже долго нет.

***

Юнги возвращается к половине первого ночи вдрызг пьяный. Он широко распахивает входную дверь с такой же широкой улыбкой и, оперевшись о раму двери, замирает, будто деревенский парень, пытающийся впечатлить юную доярку. Не наклоняясь, он снимает обувь и прямо с ног выкидывает ее на середину комнаты. Это действие, конечно, можно посчитать за хамство, но дворняжки-то прекрасно понимают, что это — баловство. Так что Хосок молча подходит к старым, но чистым кроссовкам Юнги и по одному буцает их в тот угол, где они обычно оставляют свою обувь. Отличное попадание, но это уже не важно, потому что счет «дохуя: ноль» не в пользу Хосока. — И тебе привет, — говорит Чон Юнги, на что Мин не отвечает. И эту неразговорчивость тоже можно было бы принять за грубость, но дворняжки-то знают, что это всего лишь обычное поведение Мина. Но нет. Это необычное поведение, потому что Юнги пьян, а у Юнги только два возможных сценария пьянства: баланс между абсолютным спокойствием и абсолютной агрессией, либо баловство. И я уверена, дорогой читатель, что ты, пройдя со мной весь этот путь, поймешь, что баловство — лучшее из возможных сценариев. — Почему ему никто не помогает? — спрашивает Чимин у рядом стоящего Намджуна, — он же в ноль… Кончено, немного иронично, что этот вопрос был задан именно Намджуну, вечному наблюдателю, но это дела не меняет. Ким отвечает: — Юнги не дастся. Смотри. Нам подходит к Юнги, вытягивая руки к нему навстречу. И если бы Мин не был бы пьян, то среагировал с первым же шагом Намджуна, обернулся бы в его сторону и только лишь наклоном голову показал бы, что стоит делать, а что — нет. Но сейчас он пьян, к тому же, в хорошем настроении, так что позволяет подойти вплотную. И вот Ким уже было положил руки на плечи Юнги, как Мин разворачивается, по-детски делает из пальцев пистолетик и говорит: — Ни шагу ближе, — у Юнги ужасно выходит играть серьезность, когда он на самом деле весел, — Предупреждающего выстрела не будет — патроны дорогие. Смех дворняжек больше умиленный, чем насмехающийся. Конечно, этот смех не похож на смех с хорошей шутки, но тоже вещь приятная. — Вслед за мной, — продолжает Юн, — к вам прибудет карательный отряд. Мин поворачивается к остальным, все еще держа свое пальчиковое оружие перед собой, а дворняжки руки наверх вскидывают — сдаются. Намджун делает это, просто улыбаясь, а вот братья Чоны отыгрывают по полной программе — руки так высоко, что аж на носки встали, а выражение лиц — ну прям как в лучших криминальных драмах. Потом в голову Хосока приходит идея: он должен занять вторую главную роль этого спектакля. Его роль заключается в том, что он одним шагом подходит к Юнги, становится так, чтобы пальчиковое оружие упиралось ему в грудь и выкрикивает: — Спокойно примите ангельскую позу. Нам нужно вас опознать. И ебать весь этот мир в рот, эти два идиота одновременно выпрямляют спины, чуть разводят руки сзади на манер крыльев и откидывают головы назад, уставившись в потолок. Они спокойно приняли позу ангела. И Намджун, придумав, что у него в руках средство опознавания, начал процесс опознания. Он проводит этим самым средством сначала по блаженно закрытым векам ребят, потом и по всему лицу, дальше — плечи, все тело и задницы. Когда средство опознавания проходится по заднице Юнги, Намджун издает звук, как металлоискатель, наткнувшийся на еще одну сережку на общественном пляже. — Там пробка, — бросает в оправдание Хосок, как и планировал Нам, — привычное дело. Юнги хватается за задницу и делает такое лицо, будто его с поличным поймали. Потом руки к лицу прикладывает в таком невинном жесте, как школьницы впервые увидевшие эксгибициониста в действии. А потом якобы злится. Такая быстрая смена эмоций выглядит странно, похоже на то, как психолог, работающий с трудными детьми, показывает карточки с эмоциями, чтобы ребенок научился их идентифицировать. — Да как ты смеешь?! — говорит он басом и уже заводит кулак назад для большего размаха. Но бьет он слоу-мо. Кулак медленно приближается к лицу Хосока, касается щеки и вот уже Чон со всем своим багажом актерского мастерства медленно отлетает назад. Отлетает на два шага от Юнги, и вот уже Тэхен стоит перед Юнги. — А теперь будем драться как черти! — восклицает он и нападает первым. Ну, и правильно, если драка неизбежна — бей первым. И вот они накидываются друг на друга: Тэ на Юнги, Хосок — на Чонгука и где-то сзади стоят Намджун с средством опознавания и Чимин с ахуем. Это, наверное, лучший момент, который будут помнить дворняжки. Момент детской радости и увлеченности игрой. Момент, когда отважный опекун позволяет своему внутреннему бейбику выйти погулять с другими бейбиками. И, возможно (точно), завтра им предстоит решать серьезные вопросы и делать важные дела, но сейчас они дерутся в слоу-мо, даже не думая о победе в этой драке. Потому что это то сражение, в котором действительно важно только участие. Если так подумать, во всей их жизни участие важнее победы хотя бы потому, что они почти всегда проигрывают. Чимин делает из одной руки пистолет и молча наводит на Намджуна. Ким уже тянет руки в позу сдавшегося, как вдруг резко выбивает из рук Чимина пистолет, что удивительно, потому что пистолет — это буквально пальцы Чимина. Ну, как бы то ни было, пистолет в руках у Намджуна, и сдаваться теперь приходится Паку. Мама Чимина сказала бы сейчас, что всем им нужно повзрослеть. Дворняжки на эти слова скорее всего показали бы язык. Возможно, они и дети, возможно, у них и ментальный возраст — 10 лет (у Намджуна — 15), но это не отменяет того факта, что живут они по-взрослому. И вся эта хуйня, что с ними случалась, оправдывает их ребячество. Ведь во всем нужен баланс, а еще нужно позволять своему внутреннему ребёнку хотя бы на выходных гулять, иначе он устроит шоу в будний день. — Был виноград — теперь изюм, — говорит Юнги, взявшись рукой за спину, да-да, прямо за поясницу, — Завтра непременно возьмусь за ум. Он отходит от Тэ, заканчивая бой непонятно чем, и направляется к столу. Хосок продолжает драку с Чонгуком, а Чимин с Намджуном так и стоят, выхватывая друг у друга пальчиковое оружие. Только Тэ следит за тем, как Юнги подходит к столу и берет рюкзак с деньгами (очень странно, что они все ещё хранят деньги в рюкзаке и очень странно, что у них до сих пор столько денег, что приходится хранить их в рюкзаке). Мин спокойно пересчитывает купюры. Ребята останавливаются и, переглянувшись, замолкают. Вообще и дрались они тоже молча, но теперь тишина повисает неловкая и задумчивая. Дворняжки думают о том, что Юнги не договаривает и о чем врёт. Конечно, они никогда не клялись друг другу в честности и всегда оставляли личные границы личными. Но деньги эти общие, выходит, и судьба у них общая. Но почему-то за эту скрытность Юнги никто не обвиняет, даже мысленно. Наверное, все потому, что ни разу никто из-за этой скрытности не пострадал. И вот они стоят, наблюдают за тем, как Юнги молча складывает деньги и ничего не делают. И вроде как не собираются. Только Намджун наклоняется к Чимину и говорит: — Ну, он не дастся нам, но ты можешь попробовать.

***

И вот Юнги лежит в своей кровати в своем номере. Как маленький ребенок, он сжимает одеяло пальцами у себя на груди, укрывшись до самого подбородка. И кажется ждет сказку на ночь. А над ним возвышается Чимин, усевшись на край кровати, но без книги. Сказка им бы только мешала. Потому что в этой тишине под светом одной только прикроватной лампы Юнги хочет слышать только тихое дыхание Чимина. А Чимин оглушен своим сердцебиением, потому что Юнги так смотрит. Просто не отрываясь и, кажется, даже не моргая, Юнги смотрит на Пака. Чимину ничего не остается, кроме того, что смотреть в ответ. И черт, может, Юнги и не самый хороший человек, но сейчас, когда он так смотрит, Чимин видит в нем только хорошее. Очень странно, что Юнги не спал прошлую ночь, как, кажется, и позапрошлую, а сейчас он еще и пьян, но все равно не закрывает глаза. К тому же, он выглядит очень уставшим. Чимин рассматривает его синяки под глазами, лопнувшие капилляры глаз и, не удержавшись, спрашивает: — Ты страдаешь бессонницей? Юнги медленно моргает. — Да… точно… — медленно и даже тяжко улыбается, — я страдаю. Чимин, наверное, меняется в лице от этих слов, потому что Юнги умиленно улыбается. А потом он переводит взгляд в потолок и бросает: — Ничего, отосплюсь в гробу. Кажется, это где-то уже было. У Чимина от напряжения вырывается смешок, и он на долю секунды разрывает тишину. В то же мгновение зрачки Юнги возвращаются к зрачкам Чимина. Я бы сказала, они соприкасаются. И как-то тяжело теперь соблюдать эмоциональную дистанцию. Хочется лечь рядом, зарыться в шею — прямо носом под подбородок — и дышать им, но Чимин робеет. Даже от одной только мысли об этом у него сбивается дыхание. Он теперь боится, что если и вправду сделает это, то задохнется к чертовой матери. Пак всегда был стеснительным парнем. Делать первый шаг он никогда не умел. И вот Чимин снова опускает свой взгляд, пока Юнги продолжает смотреть вплотную. Белые простыни ослепляют, но Пак продолжает в них вглядываться. И вот на них уже вырисовывается красная линия — Тэхен сказал бы: «Это вообще-то называется «прямая», тут же ясно видно, что у нее ни начала, ни конца. Она бесконечна». И эта бесконечная линия имеет две точки в своем основании: Чимин и Юнги. Чимин боится потеряться в том, чего нет. Вдруг у Юнги эта линия другого цвета. — Знаешь, я ж не самый лучший на свете человек, — говорит Юнги, заставляя Чимина поднять взгляд и задрожать от теплоты чужого голоса, — Но я ни о чем не жалею. А ты? Жалеешь о чем-нибудь? Чимин почему-то сразу понимает о чем речь, но идет в обход. — Ты говоришь о чем-то конкретном? — Да, — без единого колебания отвечает Мин. И Чимин собирает в кулак всю свою волю, чтобы снова не опустить взгляд. Он делает глубокий вдох — настолько глубокий, насколько это возможно при его сжимающихся ребрах — и говорит: — Я не жалею о том, что пошел за вами, — улыбается, — и сейчас не жалею, что пошел за тобой. Юнги одним движением поднимается к Чимину и, не дав Паку отпрянуть назад, целует. Дверь в номер резко открывается и напуганный Чонгук, даже не обратив внимание на акт чувств, происходящий в этой комнате, говорит: — Джин здесь.

***

— Да ладно тебе, — играючи обиженно тянет Джин, закатив глаза, — так было всегда: последняя пятница месяца, восемь утра… Ким смотрит на свои часы — должна отметить: ебать какие дорогие часы — и нахмурив брови, поправляет себя: — Ну, ладно, задержался на 10 минут. Ну, тут пробки — ничего не поделаешь. А Хосок стоит перед ним, придерживая входную дверь рукой. Хотя нет, в данном случае дверь морально и физически поддерживает Хосока, потому что тот уже готов упасть без сил. Чон смотрит на старого друга с такой тоской, как дети на ушедших из семьи отцов, когда встречают их в суде по делу о разводе и выплате алиментов. Кончено, хочется обнять его своими маленькими руками, заплакать, очень хочется плакать, но вместо этого Хос обессиленно бормочет: — Тебя не было 3 года… и 10 минут. — Не-ет, — тихо тянет Чонгук за спиной брата. Но это было не грубое «нет», даже не злое «нет». Это было самое печальное «нет» на свете, потому что на балконе сейчас стоит Намджун и докуривает свою утреннюю сигарету. И по идее он должен был докурить, вернуться к ребятам и сказать, что их бутыль с окурками почти полный и скоро нужно будет собраться и в камень-ножницы-бумага и решить, кто скинет всю эту красоту к соседям. Но есть одна проблема: в дверях их номера стоит любовь Намджуна и закатывает глаза. Чонгук не думает ни секунды перед тем, как пройти мимо Джина, задев его плечом, и отправится в номер Юнги. Сокджин удивленно смотрит вслед Чонгуку, взявшись за плечо, но ничего не говорит ему. Вместо этого он оборачивается к старшему Чону и уже ему высказывает: — Без меня он совсем отбился от рук, — и улыбается. Хосок молча наблюдает за тем, как Джин качает головой и улыбается своим словам. Так странно видеть перед собой человека из своего прошлого: его лицо, его запах, его жесты и слова. Все это Хосок уже знает — видел, чувствовал, слышал — но сейчас они совсем чужие. И человек, такой близкий когда-то, теперь так далеко, хоть и стоит рядом. И черт, Хосок ведь знал, что Джин приедет. Хосок знал, как и Тэ, что это случится, но он не думал, что это случится так скоро. И несмотря на то, что они ждали этого, это случилось внезапно. Случайно, как и планировалось. Из соседней двери вылетает разъяренный Юнги, за ним напуганный Чонгук и ничего не понимающий Чимин. Джин грациозно оборачивается на них, и снова эта его выработанная годами работы улыбка. Взглядом он проходится сперва по Мину, по его нахмуренным бровям и уже сжатых кулаках. Конечно, Джин знает о проблемах с гневом. Это ведь он был тем, кто разговаривал с Юнги ночами на кухне, чтобы узнать причину гнева или хоть как-то отвлечь. Это он был тем, кто первый замечал, что драка неизбежна и загораживал собой Юнги, потому что знал, что ему Юнги не хочет делать больно. Но это было давно. Сейчас кажется, что это вообще выдумка. На Чонгука Джин смотрит с толикой нежности, как на ребенка своего дальнего родственника. Ким подмигивает этому ребенку, но Чонгук отводит взгляд. Он отводит взгляд так же, как делал это, когда Джин говорил с ним о Тэ. Ну да, это были разговоры из разряда: «А вот в соседнем дворе такой завидный жених живет, сходи покрутись перед ним». Чонгук всегда краснел, а Джин пальцем тыкал в его румяные надутые щеки. На Чимина он смотрит с удивлением, но быстро останавливает себя, вводит Пака в список зрителей этого фильма и больше не обращает на него внимания. Юнги уже было открыл рот и даже поднял кулак, как дверь балкона открылась и Намджун, заметив столпотворение в коридоре, направился к ним. Немая сцена: они стоят в коридоре, Намджун выглядывает из-за спины Хосока и видит Джина. Тут по сценарию сердце Намджуна должно было ёкнуть, а в груди не ёкнуло, а взорвалось. На лице Намджуна все было написано, так что Юнги не медлил. Он кинулся на Джина с мало понятными матами, больше похожими на крик. Никто его не останавливал. Не знаю, может, от шока, может, все считали, что так и нужно сделать. Но Намджун, мягко и быстро обойдя Хосока, становится перед Юнги. Закрыв собой Джина. Просто без лишних слов, смотря прямо в глаза, он стал и стоит между Юнги и Джином. А Джин, полностью закрытый спиной Намджуна, сразу роняет свою улыбку на пол и она проваливает в щель между плитами пола и, кажется, теряется навсегда. Он был готов к встрече с дворняжками: он продумал, как будет говорить о десяти минутах Хосоку, как подмигнет Чонгуку, он даже тренировался для того, чтобы вытерпеть осуждающий и обозленный взгляд Юнги. Но он не был готов увидеть спину Намджуна прямо перед собой. А в голове у Нама была только одна мысль: «Нельзя, чтобы Джину испортили красивое лицо, ему еще в фильмах сниматься». А в остальном — он не думал. Юнги замолкает. Он все-таки слегка ударяет Намджуна в грудь, но совсем слабо. Скорее всего, чтобы выпустить изначальный импульс. Ну и конечно, из злости на друга, на такого глупого и до смерти влюбленного друга. И повисает тишина. Даже Хосок не хочет ее нарушать, пусть она и ужасно давит на виски. А Намджун ужасно боится поворачиваться, потому что после взрыва в груди пыль только осела, не хочется поднимать вторую взрывную волну. Да и Джин сзади боится даже пошевелиться. Сейчас он точно не в лучшем виде для кадра, особенно если учесть, что это сцена встречи возлюбленных, где они должны заново влюбиться. И только Чимин, не выдержав давления любопытства, уточняет: — Джин? Ким Сокджин? — все оборачиваются на него, — тот самый, признанный самым красивым в мире актером? Джин молча кивает. Блять, Намджун сейчас так горд. Он ведь еще два года назад с таким же любопытством и восхищением говорил дворняжкам, что Джин номинирован на звание самого красивого актера в мире, а год назад его уже признали таковым. Боже, сколько было радости тогда. Но праздновали они уже без Джина. Юнги замечает все это, он прямо в зрачках у Нама видит все эти воспоминания и обреченно вздыхает. — Остановите пленку, — говорит он, — я уже видел этот фильм.

***

— Да, Намджун, конечно, Намджун, — в гневе кричит Юнги, размахивая руками, — он знал себе цену?! Ха! Конечно, Намджун! Он знал себе цену, поэтому и продался. Юнги прямо бешеная дворняга, увидевшая новорождённого, ещё не утопленного котёнка без мамы-кошки. У него глаза налиты яростью и язык прямо горит адским пламенем, рождая такие ранящие, прямо-таки смертельные слова. Ещё чуть-чуть и пена из рта. — Я же просил, Юн… — все, что говорит Намджун. И это выглядит ужасно: Юнги, как разговаривающая кукла, вышедшая из строя, говорит все, что есть обидного в запасе быстро и без перерыва, а Намджун, стоящий напротив, — ребёнок, напуганный, сжавшийся в клубок, готовый заплакать. Ким молча принимает каждое колюще-режущее слово, выровняв спину, но печально сдвинув брови к переносице. — Ладно, прости, — бросает Юнги, — я говорю это со зла, но не на тебя. И, конечно, он бросает взгляд на Джина. Они уже в номере. Здесь беспорядок, но не такой большой, как в их отношениях. Самое время прибраться. (Или убраться кому-нибудь, сказал бы Юн) Посередине номера стоит Юнги, громкий и злой, перед ним Намджун, а за Намджуном — Джин. Тэхен стоит у журнального столика и чтобы занять себя, перебирает свои бумажки, параллельно думая о том, что их всех стоило бы выкинуть. Чонгук сидит на подоконнике, свесив вниз ноги и засунув кисти рук между ляшек. Его плечи сгорблены, а голова вдавлена в шею. Он — пятилетний ребёнок, наблюдающий ссору родителей. Рядом стоит Хосок, копчиком облокотившийся о подоконник. Левым боком он прикасается к колену Чонгука, и оба считают это поддержкой. Хосок — семилетний ребенок, наблюдающий ссору родителей. В отличие от Чонгука, он знает, что в случае чего ему нужно позвонить сначала бабушке, а потом — в скорую. Он мысленно повторяет себе из раза в раз: «Номер скорой: 103». А Чимин стоит у двери, потому что заходил последний, и не может поверить, что это — тот самый Джин. Дело не в том, что Ким знаменитый или что он там непонятно кем признан самым каким-то-там, просто в дорамах он был таким прекрасным. По крайней мере в той дораме, которую они смотрели в поезде в вагоне-ресторане, Джин был прекрасным человеком: он говорил нужные правильные вещи, а главное — он не только говорил, но и действовал хорошо. А сейчас этот вид самоуверенного, знающего себе цену отталкивает. И Чимин задумывается о том, что актёры на то и актёры, что не похожи характером на своего персонажа. Они играют. Притворяются. — Как ты узнал, где мы? — спокойно спрашивает Хосок, потому что точно знает, что не говорил Джину адрес. Он даже не говорил, что они в Сеуле. Они просто добыли номер, ясно? Это довольно просто на самом деле. Ты просто знакомишься с менеджером или стилистом, можно даже с уборщицей, работающей в его агентстве, и за определённую сумму получаешь номер. Кончено, это сделать сложно, не находясь в одном городе с зданием агентства того, чей номер вы хотите достать, но им подвернулась такая возможность оказаться в Сеуле, так что они не долго думали. Если быть до конца честным, это была идея Хосока. Не знаю точно, чем он руководствовался в то время, но случилось то, что случилось. Джин здесь. И ребята, не знаю, как — а главное, зачем — он их нашёл. — По всему Сеулу ходит слух, что ты, Юнги, вернулся в город, — отвечает Джин на вопрос Хосока и смотрит при этом на Юнги, — Тебя видели в каждом баре поблизости, а милая девушка на ресепшене сказала, что в этом номере живёт очень нелицеприятный молодой человек со своей компанией. Тяжело было не узнать ваш почерк, ребята. И снова он улыбается, хотя поводов для радости не было. И снова эти его элегантные жесты руками, этот поворот корпусом, хорошо расставленные смысловые акценты в предложении и подходящий для этих слов тембр голоса. Он идеально вписывается в эту сцену, если учесть, что он сейчас отыгрывает роль главного злодея. Чимин думает: «Наверное, Джин знает больше, чем остальные, о прошлом Юнги». Чимин думает: «Я должен узнать». А Юнги не думает. Он снова бездумно и зло бросается словами: — А какого черта ты вернулся?! — должна отметить, Юнги тоже хорошо расставляет смысловые акценты, хотя бы потому, что смысл его речи — выливание злобы на того, кто это заслужил, — Фильмы закончились?! Больше негде играть, поэтому ты пришел сюда к нам, чтобы устроить сцену?! Или ты оказался не таким талантливым, каким тебя считал Намджун?! Что, не прижился в кинобизнесе?! Джин издает короткий смешок и качает головой. — Можно сказать и так, — он явно издевается, — в кинобизнесе не было таких уебков, как ты, а я так соскучился. Намджуну физически больно. Он молчит, потому что понимает, что говорят сейчас не с ним, но стоит он по-прежнему прикрывая Джина своей спиной. Это все, на что он сейчас способен. (А ещё он знает, что ему не хватит сил на то, чтобы обернуться и взглянуть на Джина). — Да-а, — тянет Юнги, — настоящий друг не вставит тебе нож в спину. Настоящий друг зарежет тебя, смотря в глаза и улыбаясь своей этой голливудской улыбкой, мать ее. Теперь все стоят с опущенными головами. Это тот самый ужасный момент, когда перед тобой стоит твое прошлое, в котором сочетается и плохое, и хорошее, и ты вроде как готов бежать к нему навстречу с распростертыми объятиями, но здравый смысл (читай: Юнги) указывает на то, как ужасно все закончилось. Ты всем своим видом показываешь, что да, я понял, идея плохая, но он все продолжает и продолжает припоминать все плохое, что и сил нет возразить. Кажется, и у Юнги силы заканчиваются. Скорее всего, его силы закончились бы сразу же, как он ударил бы, но его вовремя остановили, так что теперь на болтовню у него сил больше. Ну да, говорит он дольше, чем бил бы. Но гнев не вечен. Я бы сказала: даже гнев не вечен. Так что теперь Мин измучено бормочет: — И какого черта ты вообще делаешь? — он тоже опускает взгляд и обессиленно разводит руками, — Исчезаешь однажды без единого слова, а теперь появляешься неожиданно и вдруг… Прячешься за его спиной, но даже в глаза ему взглянуть не можешь… — Так может ты прекратишь это и оставишь их наедине? — спрашивает Чимин из угла комнаты. Что ж, признаюсь честно, дорогой читатель, даже я этого не ожидала. Должна отметить: это не было угрозой или хамством, в голосе не было ни нотки дерзости. Это был весьма весомый аргумент и дельное предложение, но никто не ожидал этого от Чимина. Почему-то. И Юнги не воспринимает это как укол в свою сторону. Он на секунду застывает, просто смотря на Чимина, но не так, как около 10 минут назад, когда они были в тишине и темноте, он смотрит, обдумывая свои слова и приходит к выводу, что да, он здесь проебался. Все смотрят на него, ожидая дальнейших криков и ругательств. И тогда он молча выходит из номера. Все переводят взгляд на Чимина, ожидая, что он что-то скажет, но он лишь кивает головой в сторону двери, и все расходятся.

***

— Это понятное дело: у него к успеху был ключ, — говорит Хосок, усевшись на кровать рядом с лежащим Юнги, — но ничего страшного, — отвечает он сам себе, прекрасно понимая, что никто не будет отвечать, — у нас — лом и отмычка. Юнги вообще не очень любит, когда на его кровати кто-то сидит, даже такой близкий, как Хос. Особенно, если в этот момент он на ней лежит. Но сейчас у него нет времени на такие мелочные разбирательства. За двумя дверями происходят разбирательства сердец. Это, конечно, важнее чьей-то кровати. Юн лежит на спине, коленями чувствуя спину Хосока. Его виски немного пульсируют из-за того, что несколько минут он очень сильно напрягался, а еще потому, что на соседней кровати сидит Чимин и неотрывно смотрит. Этот любопытный взгляд уже копается в чужих мыслях. — Знаете, я тут подумал, — снова говорит Хос, — вот наш мозг… Он сам придумал себе название, определил себя как самый умный орган в организме и сам себя изучает. Никто не винит Хосока за болтовню. Это его терапия. Он, наверное, слишком много думает. Иногда он боится своих мыслей. Иногда не справляется с ними. А когда он болтает, становится легче. Главное, чтобы рядом кто-то был, иначе он начнет говорить сам с собой и решит, что остальные люди ему совсем не нужны, ну и окончательно сойдет с ума. Или сопьется. Поэтому никто Хосоку рот не закрывает.

***

Когда Юнги сказал Джину «Какого черта ты вообще делаешь?», Тэ очень хотел обернуться к Чонгуку и сказать: «Отвечай», но он, конечно, не стал этого делать. Это чужая драма, хоть и немного похожая на его собственную. Так что вместо того, чтобы идти со всеми в комнату, — вообще-то дело не во всех, просто если бы там не было Чонгука, он бы пошел, — он пошел в коридор. Здесь утром мало народу. Лампа еще горит, а диван, что стоит в коридоре еще хранит тепло сидящих здесь людей. Тэ тихо садится и закидывает ноги на ручку дивана. Там специальное место, похожее на малюсенький столик, наверное, чтобы поставить стакан или положить книгу — неважно. Просто хотела отметить, что это прекрасное место, куда можно закинуть ноги и полюбоваться отрезанными на кроссовках пятками. Тэ вытягивает ноги и корпусом откидывается назад, положив голову на спинку коридорного диванчика и таким образом заняв весь диван. Он точно на приеме у психотерапевта. Смотрит в потолок, чтобы не разглядеть на лице психотерапевта осуждение и руки на груди в замок складывает, чтобы не начать мелкие судорожные движения пальцами или не дай бог начать расчесывать себе руки в кровь. Тогда точно получит диагноз. По крайней мере, он сам считает, что заслуживает диагноза (но не лечения). Сейчас не у кого спросить, поэтому Тэ спрашивает у себя: «Вот если бы ты был ромбом…?», но вопрос никогда не доходит до своего смыслового конца. Мысль всегда обрывается и возвращается обратно в комнату, к дворняжкам и Джину. И тогда он снова начинает: «Вот если бы ты был…?», и мысль снова убегает, но на этот раз дальше в прошлое, к первой встрече с Джином, потом к последней встречи с Джином — к тому дню, когда он исчез. И снова: «Вот если бы…?», и мысль уходит, потому что слышится шорох шагов и вот тень падает на закрытые глаза Тэ. Он открывает глаза. — Привет, — шепчет Чонгук. Тэхен каждую ночь говорит себе, что больше не может смотреть на Чонгука, а потом Чонгук появляется в его поле зрения и Тэ опять почему-то может. Ким не отвечает на приветствие. Они просто смотрят друг на друга чуть сощуренными глазами. И казалось бы, теперь они должны сесть рядом и поговорить или помолчать — не знаю, на что надеялся Чонгук, когда шел сюда к Тэ. Но Тэхен точно ломает все его планы, потому что лежит как лежал, только голову повернул в сторону Чона и молчит. Тогда Чонгук чуть мнется, глаза в пол опускает и губы поджимает, сжимая собственные пальцы опущенных рук. А потом вдруг садится на корточки перед Тэ, и тогда их глаза оказываются на одном уровне. Ким ничуть не меняется в лице, когда это происходит, он только голову наклоняет под другим углом, чтобы удобнее было смотреть Чонгуку в глаза. Тэ очень от этого устал. Он уже обнажил свои чувства перед Чонгуком, на что получил пожимание плечами и вечно отведенный взгляд в сторону. И пусть сейчас Чонгук и смотрит прямо в душу, если Тэхен сейчас скажет, что у него на душе, этот взгляд тут же будет отведен в сторону. А Чон такой глупый: сам боится чего-то и Тэхена заставляет бояться. Но в отличие от Чонгука, Тэ — смелый. Он боится, но готов что-то делать, Чонгук — нет. Что в них общего, так это слепота: Чонгук не видит, как сильно в нем нуждается Тэхен, а Тэхен не видит никого, кроме Чонгука. — Какова была вероятность того, что именно сегодня Джин окажется на нашем пороге? — шепчет Чонгук так тихо, будто Тэ спит. Блять, вся усталость Кима тут же проходит. Вот он уже тепло улыбается и блаженно прикрывает глаза. — Наша жизнь определяется не теорией вероятности, а теорией хаоса, глупый, — говорит он. Чонгук не обижался, когда Тэ-тэ называл его глупым. Наверное, он даже всегда жаждет этого. — Вот только хаос в математике — довольно строгая вещь, — продолжает Тэхен, вновь связывая их двоих железными цепями взгляда. — Так точный ответ будет? — требует Чонгук. Тэхен не обижался, когда Чонгук-и чего-то от него требовал. Наверное, он даже всем сердцем любит это. — Нет, — легко отвечает Ким, — когда дело касается людей, точного ответа никогда не будет. Почему он пришел именно сегодня? — Тэ продолжает говорить, чтобы не начать думать о том, что между ними тоже никогда не будет точного ответа, — я не знаю, математика тоже… может, звезды знают. Он улыбается и пожимает плечами, а Чонгук все так же сидит перед ним на корточках и в упор смотрит. А потом тоже улыбается и головой чуть качает. — Опять ты про космос… — жалуется Чон, будто ему не нравится, когда Тэ-тэ говорит про космос. Скажу по секрету: в их старой квартире была одна единственная выдвижная полка на замке, которую сразу же забронировал Чонгук. Ну, вообще на нее никто не претендовал, но суть не в этом. Под замком и двумя старыми журналами (для того, чтобы прикрыть ими самое важное) лежали тетради, в которые Чон записывал все рассказы Тэхена про космос. Конечно, там было пару записей про теорию вероятности и даже несколько геометрических теорем, но больше всего слов было про космос. — Снова начнешь говорить про свою эту звездную пыль? — усмехается Чонгук, хотя в его глазах читается: «Расскажи мне еще что-нибудь». Тогда Тэхен встает. Медленно и очень грациозно он оказывается в сидячем положении. Чонгук не двигается, молча следит за каждым движением. И вот Тэхен сидит уперев локти в колени, а перед ним Чонгук на корточках смотрит снизу вверх, как преданный пес. И казалось бы, вот сейчас чуть опуститься, спросить разрешения и поцеловать этого запутавшегося в себе мальчишку. Но что-то держит его, так что он может только говорить, замерев всем телом: — Радужка глаза похожа на космическую туманность, рождение клетки твоего тела в одно мгновение выглядит как смерть звезды, а клетка человеческого мозга это буквально Вселенная, если смотреть со стороны, — Тэхен почему-то говорит все это шепотом, но с таким восхищением, будто ребенок рассказывающий о своем воображаемом друге, — и ты хочешь мне сказать, что не веришь в такую глупость, как звездная пыль в твоих венах? — Нет, — таким же шепотом отвечает Чонгук, — объясни мне еще раз. Тэхен сперва удивляется и склоняет голову немного вправо, как дикая птица. А потом легко хмыкает, улыбается и придвигается ближе. И вот до губ Чонгука считанные сантиметры. — Скажешь мне что-нибудь на других языках? — вдруг просит Чонгук. — Да, — отвечает Тэхен и целует его. Тэхен вообще редко думает о будущем. В большей степени это из-за того, что ему страшно думать о будущем, и в этом плане он трус, но сейчас он целует Чонгука и думает о том, что в будущем это не повторится. Это тоже страшно. Это ебать как страшно. Но именно благодаря этому страху он может вложить все свои чувства в один поцелуй и надеяться, что Чонгук это почувствует. А Чон не знает, что он чувствует. Он просто отчаянно хватается руками за шею Тэхена, чтобы не утонуть. Да, он чувствует, что тонет, но что значат эти чувства, он и представить себе не может. «Наверное, думает он, я умираю. Утону в конце концов и все». «Или, может, Тэхен меня спасет».

***

Намджун понимает, что Джин не начнет говорить первым. И с любым другим человеком Нам продолжил бы молчание, оставаясь на месте зрителя. Тем более перед ним такой прекрасный актер, билет оплачен, место свое он занял. Он имеет полное право оставить главного героя играть свою роль. Но он не может. Джин стоит в противоположном углу, наверное, потому что это место максимально дальше от Намджуна. Он уже не улыбается, только брови хмурит и все мельтешит руками, каждые несколько секунд поднимает глаза и уже, кажется, открывает рот, чтобы начать свою речь, но слова не идут. Наверное, сценарий еще не дописан. И Намджуну теперь кажется, что время совершенно неподходящее, да и место. Такой беспорядок. У него самого голова грязная. Розовый цвет поблек, да и футболка мятая. А Джин напротив — выглядит шикарно. Впрочем, как и всегда. Только эта печаль совсем ему не к лицу. Та красивая печаль в фильмах ему хорошо удавалась, а реальная сердечная боль убивает всю его прелесть. Конечно, прелесть не только внешнюю. Его внутренняя красота души сейчас чернеет и покрывается плесенью ужасного поступка, а главное — понимание того, что только он виноват в этом. — Я и забыл, что ты отличный актер, — бормочет Намджун, тут же словив напуганный взгляд Джина, — секунду назад ты по-сучьи улыбался, а теперь глаза прячешь. Как я могу быть уверен, что ты не играешь со мной? Джин дрожит. — Никаких гарантий, — тихо отвечает он, — но ты — мой самый искушенный зритель. Ты всегда раскрывал мою игру. И слезы начинают течь сами собой. Этого в недописанном сценарии не было.