Великая шайка дворняжек

— Уже поздно сказать тебе «Прости»? — тихо спрашивает Джин. Но это уже не похоже на кадр из фильма. Главные герои стоят слишком далеко друг от друга, да и говорящего не очень хорошо видно в кадре. Свет не выставлен — на лице главного героя передано больше боли, чем планировалось, синяки под глазами, морщины эмоций. Все это не очень красиво. Такое бы не пустили на большой экран, хоть и задумка хорошая. — Я хотел тебя возненавидеть, Джин, — бросает Намджун, а потом, качнув головой, бормочет, — но не смог даже разлюбить. И вот оно! Да! В ход пошли красивые слова, чтобы хоть как-то разбавить эту отвратительную сцену. И у Джина, уже думающего о том, как он близок к тому, чтобы второй раз потерять Нама, загораются глаза — искра надежды. Ну и за что его здесь винить? Конечно, он на что-то надеется. Он надеется точно так же, как приговоренный на смертную казнь, уже сидящий на электрическом стуле, надеется на глупую шутку исполняющего казнь, мол, «А может мне не нажимать кнопку подачи тока?». Ха-ха. очень смешно. — Ты сделал мне больно. Я это прощу, — продолжает Намджун, подогревая ту искру, — но, я знаю, своим уходом ты сделал больно и себе, а я обещал, что никто не сделает тебе больно. «Ну пиздец», сказал бы Юнги, «Ну нахуй». Такого самоотвержения планета Земля еще не видала. Чувака просто растоптали, а он теперь винит себя. Ну, что я могу поделать? Намджун может и говорил умные и красивые вещи, но никто не обещал, что он будет поступать по-умному. Но, должна отметить, сказанул красиво. — Я подумал… — вдруг говорит Джин, — я подумал, что будет правильно всего добиться в одиночку, а потом позвать вас пожинать плоды. Юнги бы закатил глаза. Если у Намджуна порок самоотвержения, то у Джина — глупость. Но такую глупость планета Земля уже видала. И, судя по всему, Намджун тоже, потому что он — внимание — впервые в жизни закатывает глаза. Вот кто испортил сцену! Вот он! Хватайте его! На растерзание! Сейчас ведь нужно плакать и злиться. Сейчас нужно оттолкнуть Джина, обматерить, выставить за дверь в конце концов. Но на карме Нама было недостаточно средств для свершения этого. Вместо вполне ожидаемых действий Намджун тепло улыбается, подходит к Джину, берет его лицо в свои руки, погладив щеки большими пальцами, и говорит: — Глупый, — его глаза ярче, чем свет в конце туннеля, — ты у меня такой глупый. Все они глупы. Потому что молоды. Но кое-что Намджун все-таки знает: нежелающие зла точно так же причиняют боль, как и желающие. Нельзя сказать, что эта мысль делает его умным, но и глупым его теперь не назовёшь. Хотя бы потому, что Намджун знал об этом ещё до того, как Джин покинул его. Но все равно был удивлён, когда это случилось. — Мы могли тебе помочь, — все так же тепло бормочет Намджун, чувствуя, как Джин пальцами сжимает его футболку. В клочья, как сердце. — Да, я знаю, — о боже, Джин, кажется, задыхается, но продолжает говорить, — вы бы отдали все, чтобы мне помочь. Именно поэтому я и не сказал, что мне нужна была помощь. Намджуну вдруг подумалось: Джин ни капли не изменился. Его мальчик все такой же. Он, как и дворняжки, так давно бежит, что уже и не помнит, от чего. Не знаю, передаётся этот страх воздушно-капельным или половым путем, или может это у них ментальное. В любом случае, они одной крови. Каждый из них молчит, не говорит, о чем болит сердце, но никто ещё не додумался уйти. Наверное, просто некуда было. — Мне нужно было вырасти, — Джин пытается высказать все, что есть в словарном запасе, пока ему дают шанс, пока Юнги снова не пришёл и не заткнул его одним многозначным ударом, — мне нужно было стать самостоятельным и попробовать жить без вас… без тебя. На самом деле это так странно: прямо сейчас убийца объясняет своей жертве причину её смерти. А жертва такая понимающая попалась. Понимает и принимает каждое слово. Готова спорить на что угодно, что у убийцы прямо сейчас за спиной нож. Это, конечно, ужасно, но и по-другому они не могут. Просто мышь знала, что мышеловка её убьет, но, глупая, так любила сыр, что готова была умереть. Так и кто теперь из них глупый? Ответишь, Намджун? Ким не курил с того момента, как встретил Джина, потому что тому не нравился дым сигарет. Наверное, и сейчас не нравится. И Намджун помнит об этом, но в его голове не было ни мысли сомнения, когда он достал свою пачку сигарет. Последняя сигарета как последний шанс. Он закуривает прямо в номере. Чем-то напоминает грубый жест в сторону Джина, но оба понимают, что это не так, когда Намджун говорит: — Отвернись, чтобы дым к тебе не летел. Слова — молоко, вливаемое в крепкий кофе. Горечь пропадает. — Я не хочу от тебя отворачиваться, — дрожащим голосом говорит Джин, — больше… «Больше». И сейчас кажется, что если Намджун прикоснется к Джину, он прикоснется к горе, к устойчивой, надёжной и по-своему честной. Но честными будем мы: Джин оказался обрывом. Резким и смертоносным. И сколько не таскай к нему камушки, выше он не станет. Хоть Намджун и упертый. — От своих фильмов понабрался фразочек. Джин смеется над грубостью Намджуна, хоть это и бьёт его по коленным чашечкам. Ноги подгибаются, но он продолжает выдавливать из себя смех. А Нама вкрычивает от этого смеха, будто он — пустой тюбик пасты у студента: огромные руки чувств пытаются выдавить из него остатки. Они знают, что там что-то есть, но до этого пока невозможно добраться. Намджун боится и подумать, что будет, когда в этих руках окажутся ножницы, поэтому заранее говорит: — Не надо, — Намджун точно все знает. Все чувствует. И несмотря на просьбу, на заломанные в усталости брови, несмотря на всю принесенную им боль, Джин надеется: — Неужели мы не можем все вернуть? Тут Тэхен рассказал бы о мячиках… или там были шарики? Впрочем, неважно. Тэхен бы рассказал о том, что нет, мы не можем все вернуть. Физика и математика против. Ведь если отнять у двойки единицу, она станет единицей, а если прибавить к этой единице снова ту же единицу, она уже не станет той же двойкой. Это даже двойке понятно. Но Намджун бы не понял. У него по алгебре двойка. Все просто: ты живёшь в своих поступках. Ты — то, как ты поступаешь, и нет другого тебя. Только в фильмах есть другой ты, Джин. Только в фильмах ты можешь переигрывать один и тот же дубль миллион раз. Но Намджун не камера и даже не режиссёр. О-о, Намджун далеко не режиссёр. — А что нам возвращать? — по инерции спрашивает Намджун. Наверное, чтобы покатить мячик в сторону Джина. — Ты… — о боже, он снова готов заплакать, — ты не помнишь? — Нет. Только кончики волос помнят, как пальцы Джина вплетались в них. Наверное, поэтому Намджун давно не бывал у парикмахера. Все это слишком резко. Слишком не подумав. Скорее даже для себя. И не понятно, для чего была эта ложь. Память ведь та ещё сука. Приходит каждую ночь. И ты до утра прыгаешь по ступеням воспоминаний, по ступеням, желающим приласкать чьи-то кости. А иногда останавливаешься на одной — самой приятной ступеньке — потому что упасть со ступеней страшно, а идти по ним дальше — ещё страшнее. Поэтому останавливаешься на этой чёртовой самой приятной ступеньке, закрываешь глаза и уши и поешь: «Ла-ла-ла». Но как Намджун сейчас может позволить себе закрыть глаза, если перед ним плачет самый красивый актёр в мире? Это кощунство. Поэтому Намджун разгоняется и бежит по этим чертовым ступеням памяти — по ужасным, прекрасным и смертельным — прямо наверх, не зная, что там. Смерть? Новая жизнь? Намджуну плевать: он ни во что не верит. Наверное, поэтому и идёт до конца. — Помню только тот отвратительный чай с лепестками роз, — шепчет Намджун, — ты так любовался ими, когда бутоны раскрывались от кипятка. Джин улыбается. Намджун видит это, поэтому продолжает: — Ты говорил: «Красивые, но мертвые». Джин смеется. Хотя смеятся не над чем. — Да, — говорит он, — в магазине просто тогда был только обычный чай и тот с розами. И я подумал, что обычный чай не для тебя. Теперь смеется Намджун. Блять, он только что умирал от сердечной боли, а теперь смеётся. — Только ты так думаешь. — Я не передумаю, — отвечает Джин, даже не подумав. — Я даже не люблю пить чай… Груз вернулся. За эти две секунды тёплых воспоминаний он и забыл, как это больно. И ещё эта ебаная эмоциональная память. Сердечная боль тут же вызывает во рту вкус того самого чая, который Нам пытался пить уже без Джина. Боже! Какой же он оказывается отвратительный! Эти розы горчат, застреют в зубах, да ещё и с температурой не угадываешь и язык обжигаешь. — Я бы угостил тебя им, если бы он не заплесневел через пять месяцев после того, как ты ушёл. Да, Джин, это был самый настоящий выпад в твою сторону. Теперь бей или беги. Главное — не стой на месте, иначе Намджун сделает болевой захват. — Наверное, я слишком много говорил с тобой о философии, кинематографе, о греческой мифологии, о курсе евро, об ошибке Евы, — о боже, еще один список сожалений, — Наверное, я слишком мало говорил тебе, что люблю тебя. А нет, это был удушающий. Теперь огромные руки чувств на шее у Джина. Или они были там всегда? Намджун был так сосредоточен на собственной боли, что и не заметил, что того, кто причинял ему эту боль, тоже душат. Да, конечно, он старался оценивать эту ситуацию трезво, смотреть на неё с разных сторон и все такое, но когда тебя разрывает на части, тяжело быть непредвзятым. Тяжело быть мыслителем, когда в тебе чувств больше, чем мыслей. Тяжело быть счастливым, когда обстоятельства уводят Дробь любви в минус. Надо будет сказать Тэ, чтобы не забывал делить Дробь на обстоятельства. И сейчас, стоя в этом ебаннном Сеуле, в этом ебанном отеле, в этом ебанном номере, перед самым красивым актером, Намджун чувствовал слишком много. Но несмотря на это, одна мысль у него все же была: Джин сюда не вписывается. Ну, дворняжки вообще-то тоже… Тут дело в другом: Джин так хотел вырасти, стать самостоятельным, что вдруг перерос всех своих друзей. На две, а может и на десять голов выше. И теперь он стоит здесь, как яблоня в диких джунглях. Странно было видеть его не на экране, а прямо перед собой — в этом бардаке наравне с дворняжками. Его вытащили из океана и сунули в мутный аквариум. Прямо к Джону и Хлое, и теперь всякие придурки тычут в него пальцами. Ему бы покорять просторы океана, гнаться за волной, а не сидеть здесь и ждать, пока огромная рука соизволит подкинуть немного еды. Ради океана он однажды и оставил Намджуна. Все это понимают. Все понимают, что Джин — далеко не вечер пятницы. Он не май. Он — сломанное окно в феврале. И ему безумно жаль за это. — Сейчас у меня есть все, — шепчет Джин, коснулись своим носом носа Намджуна, — но нет тебя. Сначала шея Намджуна сама вытянулась, его голова сама двинулись вперед, глаза закрылись, а потом уже он понял, что целует. Это был вечер пятницы. Это был май. Окно починили.

***

Они все собрались в комнате с двуспальной кроватью. Не знаю, почему они постоянно выбирают именно её для важных переговоров. Назовём это традицией. Тэхен сидит на своей кровати. Рядом с ним Чонгук. Ничего необычного: они просто сидят рядом, поставив руки назад и облокотившись на них таким образом, чтобы откинуться корпусами назад. Они не подают виду, что их мизинцы крепко-крепко держатся друг за друга. Только Хосок и Чимин, сидящие на кровати в позе лотоса все зыркают на них, но отвлекаться нельзя — прямо перед ними творится история. Намджун сидит на краю своей половины кровати так, что Хос видит его напряженную спину. Юнги стоит рядом так, что Чимин видит его сжимающиеся кулаки. И Джин стоит так, что все видят как он сюда не вписывается: Ким стоит, пытаясь ни к чему не прикасаться, будто он не имеет права тут находится, будто ему хочется спрятаться, закрыть камеру рукой. Но несмотря на это, он старается держать спину прямо, как его учили, и не опускать головы. Он выпячивает грудь вперёд, как гордая птица, но за спиной нервно пересчитывает собственные пальцы. Он говорит спокойно: — Я, как старший из вас, должен был твердо стоять на ногах, но в то время я не мог, — пальцев насчитывается больше, чем следовало бы быть, — теперь могу. Красноречивость пропала. Или это Намджун украл её через поцелуй? — Ради того, чтобы твердо стоять на ногах, стоило опрокинуть Намджуна? — до ужаса спокойно говорит Юнги, — стоило своим уходом заставить всех нас упасть? — Я… — Джин готовился к крикам и матам, никак не к спокойному перечислению его грехов, — я хотел как лучше… Вы можете долго и нудно обвинять Джина в неправильности его решения, в ужасах его поступка. Но все это окажется словами на ветер. Потому что нет правильного или неправильного выбора. Есть только сделанный и его последствия. Никто не знает, как все могло обернуться, останься Джин с дворняжками. Даже и представить не могу, что было бы, не ответь Джин согласием на приглашение Намджуна прогуляться после пар в тот — злополучный, а, может, прекрасный — день. Сейчас нет смысла думать об этом, потому что сейчас Джину придётся разгребать последствия его выбора. Кто знает, может, это не самое худшее, что могло случится. А вообще, в параллельной Вселенной все они давно мертвы. И в той самой параллельной Вселенной Юнги не стоит перед Джином и не кричит на него. Но мы сейчас в этой Вселенной, и здесь все случилось так, как случилось. И в этой Вселенной Юнги не хотел играть роль злодея, но кто-то же должен был. Юнги не хотел кричать на старого друга, но кто-то же должен был. Юнги не хотел. — Хотел как лучше?! — кричит он, — Лучше бы не хотел! Лучше бы не ты! Можно было видеть, как гнев застилает его глаза. Как это чувство, копившееся 3 года и ебанных 10 минут, находит выход из тела Юнги. Хищный зверь, когда-то пойманный людьми, наконец прогрыз клетку. — Он бы пошёл за тобой на край света, — указывает на Намджуна, — а ты даже не смог проводить его домой! Ты просто оставил его на улице, как ненужного пса! Джин опускает голову. Смотрит на ноги Намджуна, на его нервно подергивающиеся руки, сложенные на коленях. Он вдруг замечает, что за спиной делает такие же движения руками. Тихо просит: — Не избивай меня словами, Юнги. — Намджун очень просил не бить тебя кулаками, но ты заслуживаешь того, чтобы быть избитым. Скажи «спасибо», что я использую слова. Джин кивает. «Спасибо». Боже! Да он ведь и сам знает, что заслуживает быть избитым! Он сам уже миллион раз оставлял свое окровавленное тело где-то за Ремонтом мгновений. Он сам уже миллион раз избил себя словами, поэтому сейчас, слушая Юнги, он будто пересматривает старый фильм. Тот самый фильм, который смотришь миллион первый раз, но все равно будто впервые. И пока Юнги требуется время на то, чтобы отдышаться между потоками слов. Пока в комнате повисла напряжённая тишина, Джин начинает свое тихое бормотание: — Я рассказал одному из профессоров Сеульского национального о Тэ, — они встречаются глазами. Тэхен готов заплакать от взгляда Джина, — он сказал, что свободные умы сейчас редкость. Можно провести собеседование и пару тестов… Джин боится вернуть взгляд к Юнги, потому что тогда зверь поймёт, что его обнаружили и кинется. Поэтому он смотрит на Чонгука. — В полиции Сеула сейчас есть свободное место детектива… Конечно, сразу им не стать, но тебе будут рады… Хосок ожидал, что следующие слова будут о нем, но все равно этот зрительный контакт спустя столько лет стал неожиданным. Чон не знает, что чувствует и как смотрит. Просто слушает. — Хосок, есть одна IT-компания, которая нуждается в таком работнике, как ты… По сравнению с голосом Юнги, с его громкостью и чувством, голос Джина звучит как моросящий дождь. Его легко не заметить, но если сосредоточиться на нем, то покажется, что он даже приятен. Тем более, приятно то, о чем он говорит. Но не для Юнги. — Я поступил ужасно, — Джин завершает свое публичное извинение, — я очень хочу это исправить. — Да, ты был мудаком в молодости, — голос Юнги — шторм, — но знаешь, ты и сейчас молодо выглядишь. Наверное, для Юнги назвать Джина мудаком было бы слишком просто и незначительно. Будь это любой другой знакомый, Мин бы так не извращался. Но здесь другое дело: близкого человека мы всегда бьём с большим размахом. — Думаешь, ты просто вернёшься, принесёшь нам эти дорогие, красиво упакованые подарки и мы вдруг забудем какими бедняками мы вдруг стали после твоего ухода?! Чимин наблюдал за тем, как спина Юнги становилась все более напряжённой с каждым словом. Пак молча наблюдал за тем, как Мин обвиняет Джина, но думал он о других словах Юнги. Думал он о холле, о диване, освещенном тусклой лампой и о так вдумчиво проговоренных: «Джин не злодей этой истории. У него просто был шанс выбраться. Любой бы так поступил». «И ты?», — на что он, конечно, не ответил. Юнги хотелось сказать, что когда Джин ушёл, он чувствовал то же самое, что и когда умер его отец, и когда его мама не признала его. Но Мин так зол, что ему не хочется показывать, как дорог ему Джин. Юнги чувствовал себя сиротой, и, как и многие оставленные дети, он был в шаге от того, чтобы возненавидеть своего старшего. Но на самом деле, как и те самые оставленные дети, Юнги не был зол — он просто напуган. Напуган тем, что снова привязавшись, лишится Джина. Кажется, каждый в этой комнате чувствует это. — Думаешь, мы теперь примем тебя любым?! — да, Юнги готов его принять, — Нет! Только морг примет тебя любым. Мы — нет! А потом, оглянунувшись на дворняжек, увидев их лица, их глаза; посмотрев на Намджуна, Мин исправляется: — Я — нет! И это не грустное «нет» и даже не грозное «нет». Это самое злое — напуганное — «нет» во Вселенной. Это — последний выстрел, который эхом проносится над головой. Никто не смог увернуться. Ранен каждый. Юнги не чувствует своего сердца, Джин — пальцев, Намджун с самого начала ничего не чувствовал. Они стоят в тишине, перебиваемой злым дыханием Юнги. Это будто кадр из прошлого: когда-то давным-давно они стояли так же в старой прокуренной двушке. Тогда они, наверное, говорили о чем-то хорошем, может даже улыбались. Но сейчас все наоборот. К тому же, есть один нюанс — Чимин. И он говорит. — Думаю, иногда цель все-таки оправдывает средства. Никто не оборачивается на его голос, только Джин. Он вглядывается в Чимина, поражаясь чему-то. А Юнги оборачивается к Паку и, несмотря на нахмуренные брови, разжимает кулаки. Говорит: — Цель оправдывает средства, если цель — спасение души, — говорит он твердо, — если берешься за чью-то мудрость, то хоть до конца договаривай. Юнги оборачивается обратно к Джину, вновь сжимая кулаки. Рефлекс, наверное. — Хоть одна душа была спасена твоим уходом, а?! — снова крик, — Джин, только не говори мне, что благодаря своему уходу ты стал счастливее! Будь так, ты бы не возвращался! А потом цунами вдруг стихает и только лёгкая волна укрывает берег: — А о наших душах и говорить нечего…

***

Не знаю, как так вышло, но они вроде как помирились. Крики стихли, холодное пиво открылось. Та лёгкая волна укрыла их всех. Только Юнги крайний - на данный момент - раз качнул лодку в сторону Джина: — Либо ты ставишь его на первое место, — сказал он, — либо не выбираешь вообще. Ну, Юнги пообещал зарыть топор войны, но запомнил, где. О-о, будьте уверены, он и карту с красным крестом нарисовал на случай проблем с памятью. Единственное неприятно, что ребята заставили их пожать руки. На самом деле изначально были объятия, но в этом случае был риск того, что Юнги не сдержится и пару раз применит кулаки. В любом случае, вот они стоят друг перед другом — бывшие друзья — и протягивают руки. — Примите мои искренние издевательства, — говорит Юнги, слишком сильно сжимая руку Джина. На удивления эти слова были сказаны с теплотой. — При первой возможности я толкну тебя под кофемашину, — так же тепло отвечает ему Джин. Да, это точно кадр из прошлого. — Без сахара, — о боже, уголок губ Юнги поднимается наверх. — Помню, — отвечает Джин. Потом Юнги, конечно, сбрасывает улыбку с лица. Он даже в удивлении касается пальцами своих губ, кожей ощущая шлейф улыбки. Добро пожаловать в пункт выдачи желаемого за действительное. Хорошего времяпровождение, дорогой читатель. Здесь Вы найдёте семерых друзей, которые притворяются, что не поразбивали друг другу сердца миллион раз подряд. В главных ролях: Ким Сокджин, который сидит за маленьким журнальным столиком, закиданным бумажками Тэ, и не может найти себе места; Ким Намджун, прижимающийся словно ласковый кот к плечу Ким Сокджина, который сидит за маленьким журнальным столиком, закиданным бумажками Тэ, и не может найти себе места; Мин Юнги, с осуждением смотрящий на Ким Намджуна, прижимающегося словно ласковый кот к плечу Ким Сокджина, который сидит за маленьким журнальным столиком, закиданным бумажками Тэ, и не может найти себе места; Пак Чимин, пытающийся разобраться в происходящем и вечно зыркающий на Мин Юнги, с осуждением смотрящего на Ким Намджуна, прижимающегося словно ласковый кот к плечу Ким Сокджина, который сидит за маленьким журнальным столиком, закиданным бумажками Тэ, и не может найти себе места; Ким Тэхен, перепуганный до смерти и одними губами говорящий «сейчас без твоих вопросов» Пак Чимину, пытающемуся разобраться в происходящем и вечно зыркающему на Мин Юнги, с осуждением смотрящего на Ким Намджуна, прижимающегося словно ласковый кот к плечу Ким Сокджина, который сидит за маленьким журнальным столиком, закиданным бумажками Тэ, и не может найти себе места; Чон Чонгук, закрывшийся в себе, как черепаха в панцирь, крепко сжимающий руку Ким Тэхена, перепуганного до смерти и одними губами говорящего «сейчас без твоих вопросов» Пак Чимину, пытающемуся разобраться в происходящем и вечно зыркающему на Мин Юнги, с осуждением смотрящего на Ким Намджуна, прижимающегося словно ласковый кот к плечу Ким Сокджина, который сидит за маленьким журнальным столиком, закиданным бумажками Тэ, и не может найти себе места; Чон Хосок, думающий, что бы такого сказать, чтобы разрядить ситуацию, старающийся поймать взгляд Чон Чонгука, закрывшегося в себе, как черепаха в панцирь, крепко сжимающего руку Ким Тэхена, перепуганного до смерти и одними губами говорящего «сейчас без твоих вопросов» Пак Чимину, пытающемуся разобраться в происходящем и вечно зыркающему на Мин Юнги, с осуждением смотрящего на Ким Намджуна, прижимающегося словно ласковый кот к плечу Ким Сокджина, который сидит за маленьких журнальным столиком, закиданным бумажками Тэ, и не может найти себе места; Именно Хос разрывает эту цепочку гениальными словами: — Когда я сплю, одна часть моего мозга придумывает сон, а вторая охуевает от поворотов сюжета. И тут Чонгук вылазит из своего панциря: — Этой ночью тебе приснилось, что ты был первым человеком, который догадался запрыгнуть лошади на спину, чтобы оседлать её. — Да, — отвечает ему Хос, — и одна часть моего мозга это придумала, а вторая — охуела. Удивительно, не правда ли?! Джин тихо смеётся. Все взгляды тут же устремляются к нему. Повисает тишина. Чимину кажется, что в самом начале этой истории все смотрели на него точно так же. Только Чимина они тогда ещё не приняли, а Джина они уже не принимают. Дворняжки отвыкли от этого смеха, от этого голоса, от этого вида. Дворняжки отвыкли от Джина. И он сам чувствует это. — Ты можешь быть тише? — просит Юнги, — Мне тебя тяжело игнорировать. Намджун выравнивает спину. — От твоего голоса можно простудиться, Юнги, — мягко и слишком тихо отвечает Джин, — Будь теплее. Вдруг в Юнги просыпается актёр. Он хлопает ресницами и слишком высоко поднимает брови в удивлении. Но в противовес этому грубо ставит руки на стол. Бумажки разлетаются. — Ох, ты не понимаешь, почему я так холоден к тебе?! — говорит будто с глупым ребёнком, — Сейчас я объясню на пальцах. И средний палец показывает. Занавес. Аплодисменты. Выступление окончено. Наверное, это останется навсегда. Это — шрам, на который Юнги будет указывать Джину до конца его дней. Боюсь даже подумать, почему Юнги считает, что Джин умрёт раньше него. Или Мин придёт к нему призраком? Но стоит отметить, это уже не те грубые слова. Это можно назвать подкалыванием. Думаю, друзья так делают иногда. Поэтому никто не обращает на это внимание. — Все хотел спросить, — Джин перебивает тишину, — а что это за ребенок? И на Чимина указывает. Все переводят взгляды на него и… улыбаются. Чимин тоже улыбается. Чувствует себя, как новенький в классе, которому сейчас предстоит представиться, и он знает, что от этих первых слов приветствия будет зависеть все остальное общение в этом коллективе. И он было уже сказал: «Привет. Я Пак Чимин. Надеюсь, Вы позаботитесь обо мне», как Хос кладет руку на его плечо и говорит: — Это наш Чимини, — треплет по рыжей голове, — он увязался за нами, когда мы занимались кое-чем ужасным. Дежавю. Чимин слышал это в Ремонте мгновений. Но тогда Хос говорил прямо о грабеже, а сейчас подбирает слова, будто перед отцом отчитывается. Будто он всю ночь распивал с друзьями дешёвую водку, а теперь врёт, что с постели встать не может, потому что заболел, типо без шапки на улицу вышел и его продуло. Но Джин и не докапывается. Он смотрит почему-то на Юнги. — Что смотришь? — тут же бросает Мин, — просто глупый мальчишка, приученный к лотку. Джин хмыкает. Говорит: — И ты взялся научить его ссать по углам, как ты это умеешь? Юн бросает взгляд на Чимина. — Да он и без меня справляется… Джин сощуривает глаза, снова как отец, на этот раз заподозривший сынишку в курении. И Юнги сдаёт эту проверку чистого дыхания, явно блефуя. Ну, отец-то знает, что у сына в куртке полупустая пачка сигарет. — Хосок, — обращается Джин, уводя взгляд от тех двоих, — как твои дела? Хос замирает, как дичь перед ружьём. Он знает, о чем речь. Джин всегда так начинал разговор о спиртном и о всякого рода зависимостях. — Жить будем, — отвечает Хос. И отвечает честно. — Чонгуки, — Джин продолжает опрос, — почему синяки под глазами? Снова помогал Тэхену всю ночь задачки решать? О боги, клянусь, Джин не вкладывал в эти слова какой-либо подтекст. Джин бы и не подумал, что в этих словах может быть какой-либо подтекст, если бы эти двое не покраснели. — Типо того, — отвечает Чонгук и все всё понимают. Про зацеловпнные губы этих двоих Джин умалчивает. Вместо этого его интересует кое-что другое: — Тэ, а тебе все еще снятся те сны? Так странно говорить «все еще». Ощущение, будто прошли века, миллионы лет. Хотя за 3 года все могло кардинально поменяться. Но, наверное, только не эти сны. Что-то ведь должно быть вечным. — Да, — отвечает Тэхен, — сегодня вот приснилось, что все плачут, а я смеюсь. Его глаза загораются как у ребёнка, увидевшего игрушку мечты в магазине. Господи, сделай так, чтобы мама её купила. — Мы сидели за огромным столом, — начинает Тэ, — Все, кого я знаю: вы, чуваки из Ремонта мгновений, мои родители, мамин доктор, соседи, соседи соседей, даже водитель автобуса, на котором я ездил в младшей школе — все, кто меня знали, сидели за огромным столом, одетые в белое, и плакали. А я, представляете, не мог перестать улыбаться. Я знал, что мне нельзя улыбаться, но не мог себя сдержать. Ким делает небольшую паузу, чтобы набрать воздуха в лёгкие. Выпрямляет спину, кладет локти на стол и с ещё большим размахом продолжает: — Я был так счастлив и не понимал, почему все рыдают. А ещё перед всеми стояли пустые тарелки, но у меня в тарелке лежали ножницы. Такие большие и блестящие. Прям новые. — Мне тоже сегодня кое-что приснилось, — перебивает его Юнги, — Ты лежал в траве и улыбался. Ты будто делал снежного ангела, но без снега. Делает глоток пива. — Трава была цвета твоей чёлки.