Великая шайка дворняжек

Они сидели так до самого утра: разговаривали, смеялись (все, кроме Юнги и Чонгука). Да, это и вправду похоже на их счастливое общее прошлое, но стоит явный запах гнили. Все это чувствуют. Но запах гнили перебивался запахом Джина. От него пахло ностальгией и печалью. Он по старой памяти пытался сложить кусочки в свой любимый пазл, но этими кусочками уже несколько лет играли дети, их грызли собаки и кот загнал парочку под диван. Ни черта не сходилось. Вроде как все объекты на своих местах и картинка вроде как вырисовывается, но это совсем не то. Не как раньше, мать твою. — Странно всё это, — в конце концов говорит Джин, — Я помню, жизнь — шутка, но я ничего не понимаю.

ваши грехи — единственное, что в вас есть интересного,

унылые тупые ублюдки.

и если ваш жизненный путь не вызывает у вас улыбки, значит, вы просто не поняли шутки…

чон хосок. ремонт мгновений.

— То, что ты ни черта не понимаешь, это понятно, а за жизнь я с тобой не согласен, — тут же отвечает Юнги. У него была миссия: перечить каждому слову Сокджина, чтобы он не выдержал и послал его. Ну, а тогда можно будет и в стадию активной агрессии перейти. — Жизнь — игра в шахматы с судьбой… — начинает Юнги, но его перебивает тяжёлый — показательный — вздох Тэ, — Ладно-ладно, со случаем, — так же показательно исправляется Юнги, смотря на Тэхена, а после продолжает, — Жизнь — это игра в шахматы со случаем. — В шахматы я играть умею… — отвечает Джин. — Да? — спрашивает Мин, но он на самом деле знал. Все в этой комнате (кроме Чимина, конечно), знают, что Юнги знал, — и какой самый сильный ход в шахматах? Глупый вопрос. — Смотря какое у тебя положение на доске, — Джин явно не понимает. Ни черта не понимает. — Нет, ты не знаешь… или забыл уже за годы отсутствия, — заключает Мин, а потом объясняет, — какое бы положение на доске у тебя ни было, самый сильный ход — удар доской по голове соперника. — А когда он согнется пополам, можно и по спине ебнуть, — Хос продолжает эту мысль. И, как вещи переходят от старшего брата к младшему, так же переходит и мудрость: — А когда он будет лежать на полу, закончить свое дело ногами, — завершает Чонгук. — И, конечно, потом, — улыбаясь, подхватывает Тэ, — все отрицать. О боги, да они же один организм. Они не то, что близкие люди, они — один человек. Это плохо, наверное, если судить по тому, как на них смотрит Джин. Юнги ловит этот взгляд. Теперь ему не надо, чтобы Сокджин что-то не то сказал, сейчас достаточно неправильного взгляда. — Что?! Не нравятся Вам наши речи, господин из высшего общества?! Что же, давайте тогда говорить о литературе и кинематографе, раз в нашей ужасной компании такой важный господин! Юнги отыгрывает свою роль по достоинству, а потом снимает с себя не пойми откуда взявшегося персонажа безымянного спектакля. — Забыл уже, как сам так говорил?! А как делал?! Забыл уже, как дома кровью пахнет?! А Джин ни капли не настроен на конфликт. Пусть и кажется, что он твёрже стали, сейчас он — треснувший хрусталь. Миллион тонких нитей раскола ждут хоть одной неаккуратной руки, хоть одного нервно дергающегося кошачьего хвоста, хоть малейшего ветерка, чтобы развалиться. Джин судорожно переводит взгляд то на одного, то на второго, как утопающий смотрит на пиратов. В его взгляде удивление и страх. — Да, я… Вы… — не может подобрать слов, — Вы изменились. Вы совсем другие. Его слова — гром среди ясного неба, молния, попавшая в водную гладь. — Раньше это было шуткой, — шепчет он, не смея дать голосу силы. Вдруг Намджун встает. Стол под его руками шатается, наверное, от испуга. Ким две секунды смотрит на свои руки, взглядом успокаивает напуганную мебель, а после, не смотря больше ни на кого, ровным и даже грубым шагом направляется к окну. Резким движением он открывает его, ветер тут же дает ему пару пощечин, но Намджуну всё ни по чем — у него есть важное дело. Он открывает окно, переваливается через оконную раму, всем торсом оказываясь на свежем воздухе. Здесь не пахнет гнилью. — Уже 8 утра! Вставай, город! — кричит он, — Иди на завтрак! Никто не кричит маты ему в ответ. Раньше это было шуткой.

***

В начале этой истории, когда Джин уходил, у Намджуна был шанс погнаться за ним, нагнать его в тёмном переулке и снова полюбить. А потом вести его до самого поезда или самолета, или, может, он на велике укатил от них, чёрт знает; в общем, идти за ним до границы дозволенного, чтобы потом, стоя на этой границе, как на пороге подъезда, строить глазки. Потом бы его забрали, как брошенного котенка. Но всё сорвалось: сначала лечили разбитое сердце Хосока, потом утешали Тэ, хотя никто не знал причину его слез, потом пришел Чимин. Всё сорвалось, потому что бог разрушает наши планы, когда видит, что эти планы могут разрушить нас. А сейчас позволим Юнги сыграть роль бога. — Когда он снова уйдет, ты будешь плакать, — говорит Юнги, даже не смотря на Намджуна. — Не буду, — словно ребенок. Они стоят на заднем дворе отеля. Здесь атмосфера им больше подходит: мусорные баки, какое-то старое оборудование и прочая рухлядь. Трава потоптана, как их психика. Намджун давно заприметил это место и теперь сбежал сюда, чтобы больше не говорить о Джине. А Юнги догнал его, чтобы поговорить о Джине. Намджун отворачивается от Юнги. Они и так стояли плечом к плечу, но теперь Нам стоит спиной к плечу Юнги. Они смотрят в разных направлениях, но дым от их сигарет летит в одну сторону. — А когда он снова вернётся, — продолжает Юн, — ты снова его примешь. Юнги — преподаватель игры на фортепиано, бьющий своего ученика линейкой по рукам. Все дело в том, что юный пианист так и не выучил конец этюда и делает ошибку в одном и том же месте в самом начале. А если ты начинаешь произведение с ошибки, то и заканчивать его не стоит. — Нет, — отвечает Нам, — я усвою урок. — Все, что нужно усваивать в этой жизни: жиры, белки и углеводы, — Юн выдыхает дым вместе со словами, — А урок, как и свою ошибку, нужно принять, а потом понять, как избежать их повторения. Этюд, которому сейчас учится Намджун, называется «Жизнь». Но он вечно путает ноты. Если, конечно, он вообще умеет их читать. — Предлагаешь убегать от проблемы? — спрашивает Нам. — Да. Странно слышать это от Юнги. От человека, который бросается в огонь, зажжённый его же зажигалкой. Он ведь из тех, кто играет роль и красной тряпки, и быка, а сейчас предлагает сбежать с арены. Но говорит он, становясь на место Намджуна, потому что: — Да, потому что у тебя кулак для сражения не поднимется. — А если я пушку добуду? — спрашивает Намджун, оборачиваясь к Юнги через плечо. Повернул только одно ухо, чтобы лучше слышать. И Мин говорит: — Если у тебя будет пистолет, а перед тобой будет стоять Джин, ты скорее себя застрелишь, чем подумаешь о том, чтобы навести курок на него. Намджун отворачивается обратно, услышав то, что ожидал услышать.

***

— Я бы не смог так легко справится с этим, — говорит Чим, — Намджун выглядит так, будто ничего не случилось. Он с Чонгуком стоит в коридоре. Они — два потерянных ребёнка, которые случайно подслушали сценарий драмы, развернувшейся среди взрослых. Они не знают, что говорить, делать и куда идти, поэтому стоят здесь, в коридоре, оперевшись о стену. — Даже если он хорошо справляется, не значит, что ему не тяжело, — отвечает Чонгук. Чимин понимающе кивает. Он понимает, что никого не понимает. Но главное, что он должен понять: никто никого и не обязан понимать. И только он хотел высказать эту мысль, как Чонгук начал говорить. Он говорит быстро, будто боится забыть собственную мысль или боится, что говорит зря или говорит чепуху, поэтому старается как можно быстрее закончить предложение и заткнуться: — И перед тем, как лечить Намджуна от любви к Джину, нужно было спросить, готов ли он отпустить то, что сделало его больным, — делает добор воздуха, — точнее, того, кто. Эти дети оказались слишком взрослыми. Наверное, изначально не было смысла прятать от них скелеты по шкафам. Но главная их проблема заключается в том, что в чужих сердцах они разбираются лучше, чем в своих. Но даже зная, как стоит и не стоит, они стоят здесь и буквально прячутся. Потому что прямо за дверью, рядом с которой они ведут свою беседу, сидит владелец сердца, в котором никто не может разобраться. Джин сидит на кровати Тэ. Сам Тэ стоит посреди комнаты и не может двинуться. Джин говорит: — Я просто очень хотел домой… Вернулся, но без вас то место уже не дом. Тэхен чувствовал каждую букву в словах Джина. Это были не то чтобы пули, но было больно, будто в грудную клетку прилетает щебень. Не знаю, может, это обида притупляла боль или, может, Тэ прекрасно понимал его. В любом случае, было больно, но не настолько, чтобы перестать смотреть со злобой. — Да, и сейчас… Мы все сильно изменились… — Джин снова наклоняется, берет жменьку щебня и кидает, — думал, с вами я снова почувствую себя дома… Кажется, я уже нигде не найду себе дом. — Дом — это не то место, где чувствуешь себя как дома, — бормочет Тэ, — дом — это место, откуда тебе не хочется сбежать. Тэхен всё так же стоит. На его лице только злоба и кажется, что кроме неё ничего нет. Но это не так — вокруг толпа чувств. Ему бы сейчас табличку эмоций и чувств, чтобы он почитал, сравнил и понял, что чувствует. Но перед Тэ только Джин. — Из этой комнаты мне сейчас хочется сбежать, — с каждым словом Тэ придавал всё больше и больше силы своему голосу, а последнее — выкинул с самого пика своей злости. А вообще, им бы всем сейчас разойтись по углам — обдумать всё. Чтобы на эмоциях не наговорить друг другу ранящих глупостей. Но они сами — ходячие ранящие/раненные глупости. Так что ничего не остается. Только ранить и глупить. — Ты можешь ненавидеть меня, — говорит Джин, — Я заслуживаю этого. Тэхен умный человек, но не рассудительный, так что, собрав все эмоции в кучу, он вываливает их на Джина. Но говорит он спокойно, даже устало: — Ты заслуживаешь не то, что ненависти… Ты заслуживаешь отсутствие каких-либо чувств. На лице Джина абсолютное принятие. — Но я так не могу, — шепчет Тэ, отрицательно шатая головой и отходя назад, будто на него идет огромное чудовище. Тэхен умный человек, но не стойкий на чувства. Никогда не умел их скрывать. — Я слишком привязан к тебе, — Тэхен продолжает шептать и топтаться на месте, опустив взгляд в пол, — Даже немного рад тебе сейчас. Правда… пахнет домом. Сейчас Тэ — сердце, требующее открытого массажа, чтобы продолжать функционировать. Кто-то должен надавить ему на грудину, сделать несколько толчков и если он не очнётся, то бросить его здесь, посреди комнаты. Но есть такие сердца, способные справляться в одиночку, способные после остановки одуматься и вновь застучать с ещё большей силой. Тэ из таких (если повезёт). Он замирает. Видит на полу фантомные отпечатки своих следов от босых ног и поднимает железный взгляд на Джина. Гребаная секунда изменила в нем что-то. То ли формула была неправильной, то ли он где-то потерял минус. На самом деле, неважно. Важно только то, что его решение привело к такому ответу: — Если ты сделаешь хотя бы одну малейшую ошибку… И замолкает. Только зубы его глухо скрипят, двигая скулы под кожей. Тэ не заканчивает предложение, потому что не знает, чем его закончить. Что он хотел сказать? Какую мысль донести? «Сделаешь хотя бы одну ошибку, и я убью тебя»? «Хотя бы одну ошибку, и я буду плакать»? «Одну ошибку, и мир снова рухнет»? Не важно, что хотел сказать Тэхен. Важно то, как это понял Джин, но по его лицу ничего не понятно. Как ничего не понятно и по лицу отца, когда спустя годы встречаешь его где-то на остановке. В детстве он был для тебя героем, а сейчас — обычный потерянный ребёнок. Из-за того, что ты сам ещё ребёнок, ты злишься на него, но придёт время, ты вырастешь и поймёшь. Ты обязательно всё поймёшь. Тэ сотню раз прокручивал в голове возможные варианты встречи и этого разговора. Так как дело касается людей, точного ответа и ждать не стоит, поэтому варианты варьируются от слёз счастья до убийства. Да и теория вероятности к людям тяжело применима. Хуй знает, чего от них ждать. Тэ никогда не готовился к экзаменам. Ну, как..? Шпоры он, конечно, писал и конспекты просил, но чтобы прям учить..? А нет, вру: было один раз. Это был единственный раз, когда Тэ действительно готовился. Это был единственный раз, когда Тэ даже 60 баллов не набрал. Он из тех, кто лучше всего сдаёт, когда не готовится, так что и с этим разговором стоило так поступить. Всё прошло бы лучше, если бы Тэ так много не думал об этом. Так что теперь и не ясно: стоило им разойтись по углам и обдумать всё или встретиться лицом к лицу и выпустить всё на парах. Так и с жизнью: ты проживешь её лучше, если будешь меньше думать о ней, но ты проживёшь достойнее, если будешь обдумывать каждую прожитую секунду. Тэхёну кажется, что иногда жизнь вообще не заслуживает того, чтобы о ней думали. Прямо как Джин.

***

Та заброшка возле фабрики ждала их все это время. Она казалась такой маленькой и одинокой, когда дворняжки шли к ней. Она кричала: «Какое счастье, что вы здесь! Я так скучала!». Охранник, наверное, тоже соскучился, раз поставил ограду на входе. Но если дворняжки не могут зайти через дверь, они зайдут через окно. Все окна заделаны фанерой, поэтому пришлось лезть через крышу. В прошлый раз они сидели лицом к городу, к огням и шуму, но сейчас им хотелось дикости и свободы. Широкие поля звали пробежаться по ним, а ветер предлагал расчесать им всем волосы. Дворняжки не отвечали на зов, наверное, ожидая, когда простые предложения превратятся в приказы. Только ногами болтали, свесив их. Джин сел с краю. У него просто не было выбора — он не поспевал за ребятами, когда те летели наверх по ступенькам, а потом, когда он всё-таки их нагнал, они уже не оставили ему тепла. Его плечо никак не могло согреться. Чонгук сел рядом с Тэ, чтобы подставить свои ноги под свисающие ноги Тэ. Так можно будет попытаться поймать его обувь, когда она снова попытается сбежать. Хос сел рядом с Чонгуком, чтобы согревать собой его бок, но для него, к сожалению, никто этого не сделал. Он уже привык к глухому чувству нехватки маленького кусочка, от которого система работала бы лучше. С другой стороны от Тэ сидит Чимин, чувствуя, как бедро горит огнём от того, что на нем лежит рука Юнги. Кажется, горит оно не от физического контакта, а от летающей в воздухе недосказанности. Со всеми этими чужими утратами и находками они совсем забыли о себе. Их сердца заняты решением проблем чужих сердец. Ну, а рядом с Юнги сидит Нам. Он всё думает, стоит ли сейчас взять Джина за руку, переплестись с ним пальцами и душами и закончить наконец это мучение. Но он этого не делает, потому что Джин сам сплел собственные пальцы. Он сам держит себя за руку. Такое неосознанное движение обычно делают в попытке поддержать самого себя. Иногда люди чувствуют, что против них идет весь мир и кроме самого себя у тебя никого нет. Обычно исповеди начинает Тэ, но сейчас он молчит. И по привычке все ждут именно его. Никто не хочет перебивать мысль и настрой. Все думаю о том, что собираются сказать, формируют мысли, превращают их в слова… — Так вот, что Хос рассказал Аллаху! — вдруг восклицает Чимин, повернув голову к Джину. Юнги от неожиданности даже убирает руку с его ноги. Хос и Тэ переглянулись, а после оба уставились на Чимина. — Что? — спрашивает он. — Ничего, — Чимин опускает голову, отрицательно качая ею. Улыбается. «Никто не должен знать об этом разговоре, Чимин». Так грозно. «Я обязательно расскажу тебе, но позже. Хотя думаю, ты и сам увидишь. Ты же у нас такой глазастый». Так мягко и честно. Хос был прав. Чимин сам всё понял. Рука возвращается на место. Все взгляды вновь устремляются вдаль. Но молча. Думаю, это страх перед чистым листом. В их случае, конечно, страх перед тишиной. Начать всегда было тяжело, но не в этом случае. Обычно дворняжки старались как можно быстрее всё высказать, чтобы успеть в ближайший магазин — украсть пару бутылочек холодненького тёмного. А сейчас все молчат, покачивая ногами в такт движениям ветра. Тогда Юн сбивает ритм и разрывает тишину: — Я хотел бы стать мумией, — говорит он, — Каким-нибудь одиноким монахом, который как помер на берегу моря в позе лотоса, так и просидел девять тысяч лет, любуясь прибоем и безмятежностью. Никаких страстей и драм, а главной моей проблемой был бы только песок в заднице. Все тепло улыбаются, теряя страх и серьёзность. — Надеюсь, перерождение не существует, — продолжает Юн, — потому что вторую жизнь, какой бы она ни была, я не потяну. Игра началась. Теперь их слова и мысли против тишины. Нельзя позволить ей одержать победу. В данном случае молчание равняется смерти. Хос заговорил резко и сурово. Своей резкостью слов и поступков он уже никого не удивит, а вот суровость пугала. Но это был не страх перед ножом, а страх перед ножом в руках безумца. — Бывает ходишь ночами, сторожишь, чтобы крикнуть «ага, блять!» и поймать с поличным, а там не то, что «блять!», там даже «ага!» не предполагалось. А теперь вопрос: смысл всего этого? Нужен ли мне золотой тазик, если всё, что я буду с ним делать — блевать в него? И замолкает. Он смотрит на закатное солнце так, будто оно обязано ему ответить. Потом вдруг кивает, будто солнце и вправду ответило, но только шёпотом, только ему на ухо. — Да-да, лучше дурачиться, чем выставлять себя дураком, — Хос тяжело вздыхает, будто ему сказали то, что говорят каждый раз, — но, может, если я буду постоянно выставлять себя дураком, то и сам поверю, что я — дурак? Может, тогда я перестану обо всём этом думать? И всё это понимать? И буду… просто буду дураком… Потом опять замолкает. Резко и сурово. Он опускает голову, и по профилю его лица видно, что он сказал не всё, что самое главное, что он должен произнести, ещё теплится в его голове, созревает, формируется. И никто не смеет перебить его молчание, потому что недосказанность газовым облаком расходится все шире и шире от Хосока. И, нахмурив брови и подняв голову обратно к солнцу, он тяжело выдыхает. Он — экспериментатор-неудачник, наконец совершивший открытие. И вот он стоит перед огромной публикой: уважаемые люди, журналисты и просто люди смотрят на него, следят за каждым движением. И, стукнув пару раз по микрофону, чтобы проверить включен ли он, Хосок говорит: — Все мы в той или иной степени так или иначе. Даже не знаю, что чувствовали и о чём думали остальные ребята. По их лицам ничего не понятно, а высказываться насчёт высказываний друг другу у них не принято. Да и как-то не хотелось мешать Хосоку грустить. Только не Чонгуку, конечно: — Пиздец, — констатирует он, смотря на солнце, — началась реконструкция мозга — задета не только кора головного мозга, но и, собственно, сама древесина, — пошутив свою шутку, он вдруг тоже грустнеет, смотрит на брата — это уже ни в какие рамки, Хос. — Рамки! — выкрикивает Хосок, смеясь, — Никогда их не видел, но слышал, что они есть в человеческих умах! — А ты не человек? — уточняет Чонгук. — Иногда мне не хочется им быть. Этим предложением Хос поставил точку в своей речи. Немного неуверенную, но всё ещё суровую. И вдруг ветер перестал дёргать деревья за ветки, так что те перестали шелестеть, да и трава отчего-то замолчала. С высоты, на которой они сидели, можно было увидеть, как тишина вместе с пылью и тоской поднимается к их ногам. Чимин поджал ноги, скрестил их в позе лотоса и, смотря вниз, прямо в глаза тишины, сказал: — Сколько бы ты себя не искал, ты найдёшь только то, что сам создал, — а потом, почувствовал, что его голосу хватило сил отогнать тишину, продолжил, — именно поэтому изучить другого человека легче, чем себя. Чимин вдруг задумался, поймут ли дворняжки, что речь идёт о них. Точнее, поймёт ли Юнги, что с какого-то момента в каждом слове Пака будет отсылка на него. — Но любопытство — оружие с сильной отдачей: потом ночами не спишь, пытаясь забыть то, что так хотел узнать, — Чимин вдруг ощутил себя расслабленным и услышанным. До этого момента он и не чувствовал, что был напряжен. Теперь говорит смело, — Потеряться в другом человеке, конечно, опасно, но уйти в себя — смертельно. Так что мне интересно: до скольки ещё можно подавать надежды на спасение? — Биржа надежд закрыта, — басит Юнги, — Она приносит временные извинения за искренние неудобства. — Биржа спасений работает до четырёх вечера по будням, — говорит Тэхен. — Какой сегодня день недели? — спрашивает Чимин. — Без понятия, — отвечают ему. Фраза «без понятия» — отличное завершение для речи Чимина, так что он замолкает. Тишина, что все это время ждала, прижавшись к стене, снова начала карабкаться по ней. Пак отводит от неё взгляд и поворачивает голову к ребятам, говоря этим о конце своей речи. Чонгук принимает эстафету: — Я прошу Всевышнего послать мне меченосца для этой войны, а Он говорит: «Взгляни на свои руки — они в крови. В них вложен меч». Чон повелевается Его словам и смотрит на свои ладони. Дрожат. Тэхен кладет свою руку в руки Чонгука и крепко сжимает, заражаясь дрожью. Немного подумав, Чонгук переводит взгляд на Тэхена, и исповедь превращается в диалог: — Воин не стоит внимания поэта, так что ты забудешь меня, как скучный фильм, — смотрит в глаза Тэхена, — как наше холодное лето. Помнится, прошлое лето было очень жарким у них в яме. Возможно, холодно было только Чонгуку. Точнее, в то лето, ознаменовавшееся первой попыткой Тэхена, холодным был только Чонгук. Тэ до сих пор не может согреться. — Мир этот не стоит того, чтобы ты делал хотя бы шаг в его сторону, — теперь не ясно, кому Чонгук говорит эти слова: себе или Тэ, — Так зачем ты бежишь за ним? Кроссовок Тэ беззвучно летит вниз, попутно ударяя тишину по макушке. Чонгук не удержал. Он опускает голову вниз, следит за полётом, и брови его слегка дергаются, когда кроссовок касается земли. Тэхен сжимает его руку сильнее. — Иногда мне кажется, — говорит он, — что всё это время поэтом был ты. Хорошо бы сейчас отругать этих двоих за то, что испортили концепцию исповеди, но на то они и шайка дворняжек, чтобы не следовать ни правилам, ни концепциям. Тем более, что концепция таких исповедей и заключалась в том, чтобы говорить и быть услышанным, вне зависимости от того, что ты говоришь или что на самом деле подразумеваешь под своими словами. Думаю, неважно, отвечают тебе или нет, главное ведь, что слушают. Странно, что раньше они так не делали: отлично переходить от одного говорящего к другому через их диалог. Так и тишина даже не успела понять, что исповедь продолжается. — Весь этот мир — хаотичный танец молекул, поэтому-то усложнять так просто, а упрощать — сложно, — начинает Тэ, смотря на свои — снова — босые ноги, — Мы никогда не выйдем из этой матрицы, потому что именно мы пишем её код, но круг уже устал быть порочным, треугольник устал быть любовным, а кривые хотят пересекаться. Это мы не даем им делать то, чего они хотят. Мне кажется, случай вложил в наши руки слишком острый меч. Голос Тэ звучит так устало и печально, что кажется, будто он устал от того, что мир устроен так, как устроен. И, возможно, он мог бы его изменить. Нет, не возможно — он точно может его изменить, но чего ради? Тэ не знает. — Пусть во мне и что-то есть, но это что-то не съесть и не продать, — продолжает Тэ, делая акцент на слове «что-то» с такой интонацией, будто это что-то противное, — Да, мне говорили, во мне что-то есть, но это что-то никого не спасёт. Даже меня. О боги, как иногда правдивы слова Тэхена. Кажется, он просчитал формулу не только любви, но и будущего, и теперь с помощью цифр и чисел может предсказывать, что случится завтра. Но зная Тэ, он будет предугадывать, где и в котором часу будут стоять патрульные машины, и когда и насколько снизятся цены на пиво. — А вообще, вы хоть задумывались о том, что горы — это медленные волны? То же самое море, — теперь в голосе Тэ появилась увлечённость, — Важен ведь не результат, а прогресс. Просто наша жизнь слишком коротка, чтобы уследить за прогрессом гор, поэтому нам остается только следить за морем. Чуть задумывается, немного щурит глаза и скрещивает ноги. — Я бы хотел быть горой, — заключает Тэхен. — Тогда я умру рядом с тобой, — улыбается Чимин, развернувшись к Киму, — тоже стану монахом, помру в позе лотоса, только у меня никакого песка в заднице не будет. Последние слова адресовались Юнги, но Чимин не повернулся к нему — побоялся, что не сможет дразнить Мина, если посмотрит ему в глаза. Тэхён улыбается ему в ответ, кивает, мол, я согласен, тогда ты сможешь увидеть мой прогресс. Юнги тоже улыбается, хмыкает и говорит: — Идите вы оба к чёрту. Кажется, ветер утих, да и погода в целом потеплела вокруг них. Они же пишут код для этой матрицы, так что их настроение меняет и погоду. А если бы вся эта хуйня действительно работала, то над Чимином, Тэ и Юнги светило бы солнышко, а Намджун сидел бы замёрзший в сугробе снега. Он изначально не слушал чужие слова и мысли, был глубоко внутри себя. Даже напряжение Джина он не чувствовал. Только в какой-то момент понял, что повисла тишина, и пусть даже она была уютной, Намджун не чувствовал угрызений совести, когда перебил её своими словами: — Как же приятно гулять по галерее своего сознания: одна иллюзия краше другой. Делает паузу, наверное, наслаждаясь видом иллюзий. Пауза немного затягивается, и дворняжки уже было подумали, что на этом все, но нет, конечно, нет. — Я предпочитаю осень лету, тучи солнцу и ливень — любой другой погоде. Наверное, поэтому из всех людей вокруг я выбрал именно его, — Нам сказал «его» потому, что он все еще не осознал, что он здесь, рядом. Или же наоборот — осознал, что он сидит, уткнувшись плечом в его плечо, и просто ждёт, готовится к тому моменту, когда он снова исчезнет, — В моём храме тебя оберегают, но не держат. Это явное обращение к Джину. Намджун всегда так делал: обращался к небу или солнцу, или рисовал образ Джина перед глазами, чтобы высказаться. И сейчас по привычке снова говорил с Джином, но не смотрел на него. — Так было всегда и всегда будет, но несмотря на то, что храм тебя оберегает, ты его разрушаешь, — слова напоминают упрек, но в голосе этого нет — просто констатация факта, — Ни то что ни копейки не пожертвовал, ты ни слова молитвы не проронил… Но если вдуматься, то храмы для этого и строятся: они принимают всех, кто постучался или даже выбил дверь с ноги, — и заключает, кивая головой, — Даже если это сам дьявол. Небо или солнце, или образ Джина перед глазами Намджуна никак не отвечал на эти слова. Кажется, даже и не слушал. Конечно, можно было обернуться к Джину и со слезами на глазах сказать: «Чего молчишь, блять? Отвечай! У меня сердце болит». Но Намджун этого не делал. Это было не в его духе. — Да, я согласен, — вместо этого говорит Нам, — Мир существует только потому, что мы в него верим. И всё, что с нами происходит, происходит только потому, что мы думаем, что заслуживаем этого. — А на дороге в новый мир валялись старенькие грабли, — заключает Юнги. Он встает, тяжело опираясь на свое колено. Что-то хрустит. Отряхивает штаны в районе задницы и смотрит на ребят. Те оборачиваются на него. — Закончили? — спрашивает Мин и, не дождавшись ответа, продолжает, — Погнали за пивом. Раньше бы они тут же подорвались и к концу предложения уже стояли бы в магазине, но сейчас они сидят с немного потерянным видом и всё смотрят на Юнги. Ветер тут же поднимает волосы Мина немного вверх, треплет их. Юнги щурит глаза, потому что ветер играется и с его ресницами, так что он не сразу замечает лишнюю голову. Дворняжки обернулись на Юнги, а Джин как сидел, уставившись в даль, так и сидит. Не двигается. — Точно, — вспоминает Юнги, — ты здесь. Всё так же не оборачиваясь, Джин грустно улыбается, и все это чувствуют. Он чуть кивает головой, точно всё понимая. Юнги уже не видит этого, потому что отворачивается в сторону — от ветра — чтобы подкурить. Явно не собирается садиться обратно. — По шкале от 1 до 10, насколько ты меня ненавидишь? — смеясь, спрашивает Джин. Юнги тоже смеётся, отвечает: — Я и есть шкала ненависти, Джин. Как ты мог забыть? Разворачивается и молча уходит, не собираясь слушать исповедь Джина. Юнги считает, что Джин больше не заслуживает того, чтобы быть услышанным. Им, по крайней мере.

***

Домой — в отель — дворняжки возвращаются уже без Джина, наверное, именно от этого их плечи выглядят расслабленнее, зато с пивом — от этого их лица выглядят довольнее. Юнги, ждавший их все это время, улыбается, кивает и принимает бутылку, протянутую ему. Он ушел и не жалел об этом, а остальные, наверное, выслушали Джина и, возможно, обняли его на прощанье. Вообще, у них не водилось такой традиции, как объятия при встрече и разлуке, это только Джин был фанатом такого. В любом случае, сейчас все расслабленно выдыхают, готовясь попрощаться с этим днём навсегда. На дворе ночь, чуть ли не во всех номерах отеля выключен свет, а дворняжки снова собираются в комнате Намджуна, Хосока и Тэ, садятся в кружочек, как сектанты, и открывают своё пиво. — Странно всё это, — говорит Хос, — будто начался новый сезон сериала про нас. В первом сезоне было знакомство с героями, во втором мы прощались с Джином, в третьем — встречали Чимина, а сейчас, в пятом, снова пришёл Джин. Все хмыкают, понимая чувства Хосока, только Чонгук говорит: — Ты, придурок, пропустил четвёрку. После третьего сезона должен идти четвёртый. Хос дает Чонгуку подзатыльник. — Сколько раз повторять?! Я — твой хён! — говорит возмущённо, — Ты не можешь звать меня придурком, придурок. Все смеются. Если это и вправду сериал, то этот момент — спэшл, который не влияет на развитие сюжета. Этот момент нужен только для прикола. И это дворняжки тоже чувствуют. Только, конечно, не Намджун. — Джин позвал нас на вечеринку к себе, — говорит он, — какой-то там фильм наконец-то досняли или просто кучка актеров будут тусить на выходных. Мы приглашены. Юнги, уже успевший забыть о Джине пока был один в номере, хмурит брови. Все они при упоминании этого имени немного напрягаются. А ещё их смущает слово «вечеринка». В Ремонте мгновений никогда не было вечеринок. У их гулянок не было точного названия, да если бы и было, то точно не «вечеринка». Это как слово «свидание» — они понимают, что оно значит, но на своей шкуре никогда не пробовали. — Перед тем, как принять решение, нужно пропустить его через сито-хуито, — торжественно говорит Юнги, подняв свою бутылку, будто говорит тост, — Если что-то или кто-то может пойти нахуй, то оно, — делает паузу и громко завершает, — идет нахуй. И дворняжки поднимают свои бутылки, чокаются и выпивают до дна. Аминь.