Великая шайка дворняжек

— Хорошо, я не помню, кто это придумал… Наверное, какой-то умный дядька, но есть 4 вопроса, которые нужно себе задать, чтобы принять решение, — говорит Тэ следующим днем. — Задавай, — отвечает Хос, садясь в грязных джинсах на чистую постель. Они по традиции в комнате с двуспальной кроватью. В ней убирались, пока дворняжки ходили на поздний завтрак. Это было часа в 3 дня, сейчас же ближе к 5 вечера, а они ещё не обедали. Ну, зато можно открыть свою вечернюю бутылочку пива. — Итак, первый, — Тэ загибает один палец, — Что я получу, если сделаю это? Они все задумываются. Речь идёт о вечеринке Джина, и они не могут понять, сильно они не хотят туда идти или просто не хотят туда идти. — Бесплатная выпивка, — отвечает Хос на первый вопрос, и все согласно кивают. — Следующий, — продолжает Тэ, — Что я потеряю, если сделаю это? — Своё спокойствие, — отвечает Юнги. Все ещё думают, сразу не соглашаясь с Мином. Чимин, сидящий рядом с ним, вообще не понимает смысла того, что происходит, потому что ничего не имеет против Джина. Видимо, пока что. — Ну, лично я ничего не теряю, — говорит Хос, и Чонгук, сидящий напротив на подоконнике рядом с Тэ, кивает. Тэхён продолжает: — Что я получу, если не сделаю это? — и загибает третий палец. И вот тут они действительно задумываются. Они ведь никогда не думают о том, что будет, если они что-то не сделают. На самом деле, они не задумываются и о том, что будет, если они это что-то сделают. Они просто не знают, что такое думать о последствиях. — Ладно, странный вопрос, — заключает Тэ, — не я его придумал. Чонгук поворачивается к нему, кладет руку ему на бедро и говорит: — Тогда следующий. Тэхен немного медлит. Сидит несколько секунд неподвижно, чтобы прочувствовать каждый палец, который отдаёт теплом ему в ногу и в сердце. — Что я потеряю, если не сделаю это? — всё-таки говорит он. Снова повисает тишина. Только бутылки легко звякают, когда их поднимают со стола и ставят обратно, сделав глоток. Вся эта херня, честно сказать, кажется им глупой, потому что они не мыслят в таком плане, в каком предлагают мыслить эти вопросы. Они просто либо делают, либо не делают. Только то, что касается Джина, заставляет их задумываться о таком. — Ну, мы ничего не теряем, — говорит Чонгук, — Мы ничего не потеряем, если пойдём и если не пойдём. А потом он хмурит брови и переводит взгляд на Намджуна. Он, конечно же, с самого начала был не с ними. Впрочем, это неудивительно. Даже если бы дело не касалось Джина, он бы опять же не принимал участия в таком опросе. Он бы, конечно, послушал и сделал бы свои выводы, но не озвучил бы их. И сейчас не озвучивает, только водит глазами по дворняжкам, не понимая, чего они все вылупились на него. Юнги, наверное, подумал, что Намджун чувствует давление от этого. И изначально это он предложил пойти. Бывало такое, что кто-то из «Ремонта мгновений» предлагал Наму взять «своих ребят» и пойти куда-нибудь, и если Киму не нравилось, кто его приглашает и куда его приглашают с «его ребятами», то он ни слова не говорил «своим ребятам» о том, что их вообще куда-то звали. Это, наверное, немного эгоистично, но Намджун знает, что дворняжки отказались бы. И сейчас дворняжки скорее всего отказались бы, если бы Намджун не выглядел таким разбитым. — Ладно, — вздыхает Юнги, — думаю, мы все знали ответ с самого начала, — и теперь, когда все пялятся на него, он говорит, — Бесплатная выпивка была решающей. Тэхён разгибает свои пальцы, улыбаясь, и кладет руку поверх руки Чонгука. Они продолжают сидеть, попивая своё пиво, но теперь ни слова не говоря ни о Джине, ни о его приглашении. Им немного страшно от того, что раньше они не бывали на такого рода мероприятиях. То, что они устраивали, тяжело назвать мероприятиями, так что они даже не знают, чего ожидать. Наверное, это будет как фильмах. Намджун уже написал Джину о том, что они согласны, и Джин ответил, что взял им билеты. Нам, конечно, не понял, зачем им для тусовки билеты, но спрашивать не стал, чтобы не выглядеть глупым. И дворняжкам не стал говорить, чтобы они снова не начали эту херню с вопросами. Сказал только, что нужно прийти к 8 вечера красивыми. Этого дворняжки, конечно, ожидали. Весь день они занимались своими обычными делами (пинали хуи), но было что-то напряжённое в их движениях и словах. Это было похоже на предновогодний мандраж в начале декабря, но с негативной окраской. Виду они, конечно, не подавали. Даже когда к ним заглянул Джин, Юнги по привычки продолжал над ним словесно издеваться. — Ваше приглашение ещё в силе? — спрашивает он у Джина. — Конечно, — мягко отвечает тот. — Тогда я снова отказываюсь.

***

Фрустрация от абстрактного осознания ситуации, в которой под влиянием различных факторов вы терпите колоссальное фиаско — именно то, что имел ввиду Юнги, когда сказал «Пиздец», а потом ещё вполголоса: «Ебать вас всех в рот». Он стоит с дворняжками у входа в пентхаус, его мятные волосы уложены, а одет он в ебучий пиджак на чёрный гольф. Ещё более неловко было его покупать, стоя перед продавцом в элитном магазине в потрёпанных джинсах и старом худи с матерной надписью на груди. Но денег Юнги взял с собой много, поэтому продавец ему улыбался. Рядом с ним стоит Чимин в чёрном плаще на белую рубашку. Грёбаные пуговицы рубашки постоянно расстёгиваются и заставляют смотреть на открывшуюся кожу. Повезло, что плащ закрывает его до колен, потому что высокие брюки обтягивают его ноги. Страшно и подумать, как хорошо ткань обтягивает его задницу. Одежда Чонгука и Тэ выглядит как парная: у Чона тонкий свитер под горла того же темно-фиолетового, почти чёрного цвета, что и шёлковая накидка Тэ, больше похожая на халат. Единственное, что Чонгук додумался надеть обычные туфли, а Тэхен в этих своих кожаных тапках с открытой пяткой. У этой обуви точно есть название, вот только дворняжки и не хотят его знать. Хос слишком любит спортивный стиль одежды, поэтому единственный из всех выглядит, как подросток. Как подросток, родившийся в богатой семье. А Намджун… Ну, Намджун, кажется, пришёл на похороны. На чёрную рубашку чёрный пиджак и волосы на глаза, чтобы не было видно, как он плачет. Единственное яркое пятно — свежесрезанная роза в нагрудном кармане. «Красивая, но мёртвая». Со стороны они может и выглядят солидно, вот только по лицам видно, как им всё это не нравится. А ещё слышно. О-очень хорошо слышно весь словарь военных матерных слов. Но как только перед ними открывается дверь, как только их встречает Джин, представляя охраннику, они замолкают. Им открывается зал с огромными панорамными окнами и люстрой во весь потолок. Такие в фильмах обычно падают и убивают всех гостей своим весом. К слову, здесь уже есть, кого убивать: красиво одетые люди ходят туда-сюда с бокалами шампанского, то садятся, то встают с диванов и болтают друг с другом под мебельную музыку на фоне. Но дворняжки не успели к ним присоединиться, потому что на фоне их встречает фотограф. Джин поясняет, что от этого можно отказаться, но это что-то вроде традиции, мол, как на кастинге, перед тем, как попасть в актёрский состав, ты сначала присылаешь фотографии. Тэ спрашивает что-то вроде: «Разве не модели так делают?». Джин говорит, что иногда между актёрами и моделями стирается грань. — Ну, давайте, — говорит Хос, — на память о том, что я был трезвым в начале. Фотограф предлагает разделиться и не фоткаться всем вместе. Дворняжки ещё трезвые, поэтому не спорят. Первым, конечно, вызывается Тэ. Он встаёт в специально отведённое место: там на фоне мраморная стена, а под ногами чёрный ковролин. Он позирует несколько минут, да так позирует, что фотограф ни на секунду не перестаёт нажимать на кнопку фотоаппарата. А когда палец устаёт, фотограф выравнивает спину и смотрит на экран, улыбается. В этот момент Тэ поворачивается к дворняжкам и вытягивает руки, приглашая. К нему выходят Чонгук и Хос. Они становятся, обняв друг друга. Когда фотограф замечает, что Тэ посередине, то говорит: — Вы знаете, наверное, это неважно… но я японец, а у нас есть примета о том, что тот, кто стоит на фото посередине, между двух людей, тот… — Я — человек науки! — улыбаясь, восклицает Тэ, — Какие приметы?! Немного расстроенный, Тэ закатывает глаза и, покрепче ухватившись за Хосока и Чонгука, уходит с ковролина. Фотограф провожает их опечаленным взглядом, жалея, что потерял такую модель. Но потом его глаза загораются интересом. — Проходите сюда, — говорит он Юнги и Чимину, — вы примерно одного роста, будете отлично смотреться друг с другом. Чимин немного мнётся, но потом чувствует на своей пояснице холодную руку, которая тепло толкает его вперёд. Они становятся перед камерой. Вся эта атмосфера немного пугает и смущает Чимина, но глянув на Юнги, он увидел спокойствие, поэтому тоже заставил себя успокоится. И вот фотограф чуть-чуть наклоняется и приближает камеру к лицу. От этого Чимин напрягается ещё сильнее, поэтому снова поворачивается к Юнги, чтобы напитаться его спокойствием, но видит, что Мин уже смотрит на него. И в этот момент слышится звук щелчка камеры. Несколько секунд фотограф заворожённо смотрит на экран фотоаппарата, чуть приоткрыв рот, а после говорит: — С вашего разрешения я бы хотел разместить эту фотографию на будущей выставке… — Её вряд ли возьмут, — говорит Юнги, вновь положив руку на поясницу Чимина и собираясь уйти вместе с ним. — Возьмут, — твёрдо отвечает фотограф-японец, а после чуть теряется, — вы тут… так смотрите… только такие фотографии и берут… я плох в словах, но тут прям чувствуется… Они снова стоят одной толпой у входа с серьёзными лицами. Чимин краснючий от смущения. — Тогда, если за неё заплатят, поделим прибыль пополам. Фотограф сначала теряется, немного удивленный и словами, и тоном, с которым они были сказаны. А после, наверное, списав это на шутку, улыбается и даже выпускает неловкий смешок. Юнги хмурит брови, потому что был серьёзен в своих словах. Но высказать это не успевает, потому что Намджун берет Джина за руку и тянет к стене. — Меня уже фотографировали, — говорит Джин. — У нас нет ни одной общей фотографии, — отвечает Намджун, даже не оборачиваясь. И вот они стоят на чёрном ковролине. Джин в светлом, а Намджун сливается с полом. Они неловко обнимаются, и Джин даже умудряется улыбнуться голливудской улыбкой. У Намджуна нет сил стоять. Японец показывает готовые фотографии, не сфоткав Хосока, потому что тот уже у барной стойки. Что ж, не быть подтверждению его трезвости. На фотографии они выглядят просто смешно. Скорее всего, это только им так кажется, потому что последний раз они видели друг друга в пиджаках на фотографиях с младшей школы. Все фотографии японец листает с одинаковой скоростью, но на кадре Юнги и Чимина он останавливается. Скорее, чтобы самому подольше поглядеть. Мин смотрит на фотографию, а после на самого Чимина. Несколько раз его глаза бегают туда и обратно, а потом — в пол. Он задумывается над тем, что фотографии ни черта не запечатляют момент. Эта фотография, как бы не настаивал фотограф, ничто по сравнению с Чимином, стоящим рядом. На этой фотографии может и передан их внешний вид, но фотоаппарат не в силах передать как приятно было коснуться спины Чимина, как красиво его глаза отражали в себе глаза Юнги и как сильно от Пака пахло свежестью и смущением в тот момент. Чимин на фотографии и Чимин рядом — два разных существа, потому что статическая красота никогда не сравнится с живой. Может, статуя какого-нибудь атлета и выглядит красиво и захватывающе, но это не сравнится с тем, как если бы вы сами лично видели, как он напрягает мышцы и поднимает огромные веса. — Идём, Юнги, — говорит Чонгук, хлопнув его по плечу. Юнги поднимает глаза, замечая, что ребята сделали уже несколько шагов вперед, а он всё так же стоит и держит свою руку на спине Чимина. Пак тоже смотрит на него, и тогда Мин думает, что это всё из-за Чимина. Да, это всё он виноват: эти высокие мысли, эти элегантные касания, эти взгляды. Это он делает из Юнги порядочного и милого, культурного, блять, интеллигентного, нахуй. А самое страшное, что за это Юнги не злится на него, а злиться — это ведь единственное, что Мин умеет. Ладно, ещё он умеет ходить, поэтому он идёт вперёд. И они все заходят в зал, в сердце этого пентхауса. Здесь люди привыкли, что на них смотрят и оценивают, поэтому сами смотрят и оценивают. И дворняжки не стали исключением. Конечно, они сейчас выглядят подобающе, но их выдаёт даже дыхание. На них смотрят, как монахини смотрят на манекен в бикини: с испугом, отвращением и, не буду врать, некоторым восхищением. Да, что-то такое мелькало в глазах людей вокруг. Но монахиней возмущает излишняя открытость, а людей вокруг — явная бедность дворняжек. Все здесь одетые по-разному, поэтому даже если бы дворняжки пришли в пляжных шортах, никто не удивился бы. Все дело было в их поведении: в том, как они стоят, как они смотрят и — повторюсь — как они дышат. Во все лёгкие — так, будто это их последний вдох. — Если много мужчин собираются вместе, то это либо война, либо дешёвый стриптиз, — говорит Юнги достаточно громко. Но люди здесь и так громко разговаривают, да и музыка играет — целый мать его аркестр играет — поэтому никто не обращает внимания. — Здесь есть и женщины, — исправляет Джин. Юнги смотрит внимательнее. Действительно, женщины есть, но на троих мужчин приходится только одна женщина. Конечно, эта статистика была определена на глаз, но я могу подтвердить, что она близка к истине. Все дело в том, что здесь не только актёры и модели. Есть еще продюсеры, режиссёры и просто пузатые важные дядьки с деньгами. Очень жаль, что нет ни одной пузатой важной тётки с деньгами. — Их не видно за огромными мужскими пиджаками, — отвечает Юнги. Джин кивает, наверное, понимая, а, может, и нет. Юнги похуй на это. Его больше волнует то, что он все ещё чувствует себя обезьянкой в зоопарке, стоя посреди огромного зала. Конечно, на самом деле никто на него не смотрит с таким посылом. Это вопросы только к самовосприятию Мина. И чтобы отвлечься от этого и не начать злиться раньше времени, он спрашивает: — Так, а где Хос? Все устремляют свои взгляды к барной стойке. — Блять, он уже с кастрюлей, — вздыхает Чонгук.

***

Юнги был прав: действительно, это была фрустрация от абстрактного осознания ситуации, в которой под влиянием различных факторов вы терпите колоссальное фиаско. Юнги находит себя на курилке. Он вышел из здания, сделал два шага в сторону и здесь же закурил, поэтому и назвал это место курилкой. Многие люди сделали так же, если судить по тому, что они тоже стоять здесь и курят. Не хватает только надписи: «Место для курения». Был бы у Юнги маркер, он бы написал. Были бы они в «Ремонте мгновений», он бы написал, потому что в «Ремонте мгновений» всегда есть маркер для таких случаев. Тут же, на этой курилке, Юнги нашел себе собеседника. Ну, не специально, конечно, но нашел. По этому парню видно, что он успешен, что в паре-тройке фильмов он снялся, что пару-тройку миллионов он с этого поимел. Они оба в дорогих пиджаках, но Юнги все равно чувствует себя проигравшим. — Ты богатый, я — бедный, — говорит уже выпивший Мин, — но наши трупы будут вонять одинаково, понимаешь? — Но сейчас мы не в морге, — тут же отвечают ему, улыбаясь, — а сейчас — это всё, что у нас есть, — и явно с издевкой, — понимаешь? Это битва. Словесная битва. Сейчас Юнги прекрасно понимает Намджуна, который после каждой такой словесной битвы возвращается побитым и с ободранными костяшками. А этот хуй еще и улыбается, улыбка аж душит пидора. Юнги рос в окружении хмурых лиц, так что и ироничной улыбки от него хуй дождёшься. Поэтому он хмурит брови ещё сильнее и говорит: — Да, может, сейчас ты и высоко забрался, может, сейчас, чтобы на тебя обратили внимание, нужно родится с высоким ростом, хорошим телосложением и такой хитрой, милой мордашкой, — Юнги тушит бычок о свою ладонь, — но королей выбирают по крови… или по силе. И да, Юнги признает, что в словесной битве проиграл, признает, что и в жизни своей не то чтобы одержал победу, зато сейчас, готовя свои кулаки к удару, он понимает, что победил. Что даже не сражаясь, уже одолел противника. Потому что этот парень опускает голову, уставившись на руки Мина, и делает шаг назад, понимая, что от этого пьяного придурка (Юнги) можно ожидать чего угодно. Просто этот парень, которого, по несчастью, встретил Юнги, хорошо одет, причёсан и красиво накрашен. Он точно сейчас не собирался драться. Более того, этот парень скорее всего вырос в таких условиях, что ему никогда и не приходилось драться для того, чтобы просто спокойно докурить сигарету. Именно поэтому Юнги один закуривает вторую сигарету, слушая, как знакомая мелодия доносится из сердца пентхауса. Эта мелодия звучит в главном зале, прямо там, где находится оркестр. Но все люди уже переместились вглубь здания, туда, где играет попсовая музыка и ярко светят светодиоды. Там сейчас Чимин, который из-за своей нервозности не может нормально напиться, и Тэхён, который из-за своего похуизма уже нормально так выпил, выходят на танцпол. Чимин просто все думает, какого хуя он здесь делает. Очень иронично, конечно, вспомнить, что об этом он думал еще в вагоне, когда он, только познакомившись с дворняжками, ехал в Сеул. Но сейчас мысль: «Как я здесь оказался?» звучит еще более пугающе. Потому что это место — место, куда приходят восходящие звезды кино или уже взошедшие. Место, где обитают успешные и богатые люди, а среди них — Чимин, который считал последние копейки, сбежав от родителей, потому что тем не понравилось, что их сын гей. А сейчас, держа за руку Тэ, который уже сам не может нормально идти, Чимин выходит в центр танцпола, чтобы сказать: — Тэ, — он кричит ему в ухо, — я стесняюсь здесь танцевать. Тэхен двигается в такт музыке, задевая локтями танцующих рядом. Он немного хмурит брови, пытаясь осмыслить, что ему сказали, а потом закатывает глаза. Видимо, понял. Ким хватает Чимина за воротник его легкого пальто, притягивает к себе, словно угрожая, и кричит в ухо: — Что было бы, если бы солнце постеснялось светить? Чимин на секунду замирает. Немного ругает Тэ за то, что тот сравнил его с солнцем, а потом кивает. Мол, да, я солнце и я буду для вас светить. И его обдает свободой. Прямо как тогда, когда они бежали домой, прямо как тогда, когда был момент «делать последний раз что-то впервые». Это был самый настоящий приход, но не от таблеток, а от себя. Чимин наслаждается собой, тем, как он хорошо выглядит, как хорошо двигается, тем, какие прекрасные люди рядом с ним. — Я люблю себя, когда я пьян и танцую, — снова кричит Чимин в ухо Тэхену. А Тэхен танцует, забыв, где он и кто он. Но танцует так хорошо, что люди немного отходят в сторону, чтобы дать ему больше места для танца. Для пьяного искусства. — Или ты просто сексуализируешь себя прямо сейчас? — уточняет Тэ. И будто ни в чем не бывало танцует дальше. А Чимин ловит себя на том, что слишком развязно двигает бёдрами, что пальто спало с его плеча, что губы его уже покусаны и опухли. И он замирает. Тэхен сказал вслух — более того, прокричал ему в ухо — то, что всегда крутилось в голове, то, что всегда чувствовалось. Может, Чимин по-прежнему недолюбливает себя. Может, он сейчас просто притворятся, что любит себя и живет. И тогда Пак решает танцевать не так, как нужно; не так, как он видел в клубах и на видеороликах с миллионами просмотров. Конечно, он всегда мечтал танцевать так же красиво и сексуально, но сейчас он просто обязан танцевать так, как хочет его тело, так, как он чувствует. И он начинает танцевать дебильно. На самом деле, только он думает, что это дебильно. Он просто отключает мозг и чувствует музыку. Теперь люди вокруг делают шаг в сторону и от него, так же как делали шаг в сторону от Тэ. Теперь он не смотрит на людей вокруг, ища в их взглядах одобрение. Теперь он танцует так, как хочет. — Я очень изменился благодаря вам, — говорит он Тэхену, — из-за вас. Ким улыбается. — Нет, ты не меняешься, — отвечает он, — ты всё больше становишься собой. Чимин не в состоянии сейчас думать об этом. Он в состоянии только кивнуть, улыбнуться и продолжить танцевать. Но Тэхен танцует отчего-то не в полную силу и всё бросает взгляды к главному залу, а когда Чимин спрашивает, что не так, Тэ говорит только, что музыку эту он где-то слышал. А вот Хосок, что сидит за барной стойкой рядом с каким-то толстым дядькой в пиджаке, ничего не слышит и готов анализировать каждое слово, лишь бы продолжить спор. — Ну, вот вы говорите: душа… — тянет Хос, — Так а душа первая или тело, а потом уже в него душа? Мужчина рядом тоже хорошо выпил, но видно он прожил больше Хоса, соответственно и за эту жизнь выпил больше Хоса, поэтому и не так пьян. Дядька улыбается, наливает ещё. — А что было первым, — мужчина отвечает вопросом на вопрос, — Курица или яйцо? Хосок принимает стопку и тоже лыбится. Даже смеётся. Выглядят со стороны они, конечно, комично: мужчина в дорогом пиджаке и Хос в спортивках и худи. Дорогих, конечно, но всё же. — Вы мне мозги не пудрите, — отвечает Хос, — Яйцо и курица — это про эволюцию, а вот душа — дело веры. А можно ведь верить и в отсутствие веры. Они выпивают, перед этим со звоном соединив рюмки. Выпивают, синхронно откинув головы назад, и ставят рюмки обратно на стол. Бармен тут же наливает еще, хоть у барной стойки и стоит еще толпа людей. Наверное, важный дядька действительно важный. — Можно делать и отсутствие дела, — поддерживает этот мужчина, — Но помни, что Бог всегда наблюдает за тобой. Хос задумывается. Прикладывает руку к подбородку, чуть массирует его. — Где-то я уже это слышал… — говорит он. — Наверное, от мудрого человека, — смеётся дядька. И Хос вспоминает, что в туалете «Ремонта мгновений» была надпись: «Сатана наблюдает за тобой». Да, Чимин еще говорил, что заметил её, когда блевал. — Да, один мудрый человек говорил мне такое про дьявола. — Правда? — спрашивает мужчина, снова взяв в руки рюмку, — и кто же? Хос снова выпивает с ним. Они легко выдыхают, не запивая, и снова поворачивают друг к другу головы. — Ваша мамаша, — отвечает Хос. Конечно, странно обращаться на «Вы», когда говоришь такое, но Хос готов признать себя странным человеком. Также Хос готов назвать своего собеседника странным человеком, потому что обычно после таких слов ему прилетало и начиналась драка. Стоит отметить, что обычно он говорил такое всякой шпане в дырявых спортивках, а этот важный дядька в дорогом костюме смеётся. Смеётся он вальяжно, положив руку на свой живот. — Смешной ты, Хосок, — говорит мужчина. Чон не помнит, как говорил этому мужчине своё имя. Да и это его сейчас не волнует, ведь им снова налили, и они снова, соединив свои стопки, выпивают. Слова о «Вашей мамаше» стали их тостом. — Ладно, — продолжает Хос, — тогда объясните мне про Кота-Богоеда. Важный дядька, наверное, тоже представился, когда представлялся Хос, но Чон не запомнил его имя, поэтому в его памяти тот навсегда останется важным дядькой, с которым он пил за его счет. А значит, в памяти Хосока, важный дядька запомнится, как хороший человек. И собственно важный дядька делает какой-то неопределенный жест, но по этому жесту ясно, что он требует пояснений. Наверное, этот важный дядька сидит на какой-то важной должности, и этот жест выработан годами, чтобы его подчиненные сразу после него объясняли все в мельчайших деталях, лишь бы не потерять работу. Хос сразу понял это, и именно потому что он понял, он не стал объяснять, а ждал пока этот мужчина сам не скажет: — Кот-Богоед? Не слышал о таком. Не знаю, Хос это сделал, чтобы показать, что он — не подчинённый или просто потому что он отвлёкся на что-то и потерял нить разговора. В любом случае, разговор продолжается: — Ну, Кот-Богоед, — говорит Чон, будто всё и так понятно, — Бога съел кот, а теперь докажите, что Кота-Богоеда нет. Мужчина, наверное, обдумывает слова Хосока или просто думает о том, что это полнейшая бредятина. В любом случае, он некоторое время молчит, именно поэтому Хос решает, что это время для его речи. — Бога съел Кот-Богоед, так? Если это так, то Кот-Богоед есть, а Бога нет, потому что его съели, — поясняет Хосок, — А если Кота-Богоеда нет, то и Бога он не ел, а это — его главная функция, значит Бога нет. И сидит довольный после своих размышлений вслух. Выпивает ещё одну рюмку в одиночку, засчитав свою речь за тост, а потом поворачивается к важному дядьке, а тот снова смеётся. — Бред, — говорит тот. — Ну и ладно, — отвечает Хосок, — давайте тогда пить вино — кровь священного фокусника. Насмеявшись вдоволь, мужчина тоже поднимает свою рюмку и выпивает в одиночку, засчитав свои слова за тост. Каждый выпил за своё. Хосок смотрит на него, ожидая продолжения бреда, но его собеседник встает, поправляет свой пиджак и говорит: — Вино я с тобой пить не буду, — и уходит. Бармен больше в сторону Хосока не смотрит, так что Чон сидит один, развернувшись к танцующей толпе. И пока важный дядька не успел скрыться, Хос окрикивает его: — Конечно, невозможно доказать отсутствие, но меня волнует кое-что другое: Вам не кажется, что звучит какая-то знакомая мелодия? Мужчина оборачивается, смотрит на Хосока и прислушивается. Но дело в том, что прислушивается он к музыке, которая играет здесь. Это просто какой-то бит, который нарастает, доходит до пика, а потом снова спадает. И так раз за разом. Хос отворачивается, не собираясь слушать, что там ему ответят. Мелодия, что он слышит, не здесь. Возможно даже, она только у него в голове. А вот в голове у Намджуна только маты. Он сидит, вытянув ноги вперёд, на бордюре на заднем дворе пентхауса рядом с каким-то странным парнем и слушает историю его любви. Здесь Нам хотел найти немного тишины, но музыка из здания доносится и сюда, да и люди, что выходят сюда поговорить по телефону, слишком громко разговаривают. Имени своего собеседника Нам, конечно, не помнит, он из их разговора понял только, что перед ним художник. И по виду тоже художник: печальные глаза, трясущиеся руки и даже пятно краски на его рубашке есть. Красная клякса прямо в районе грудной клетки. — Вот так мы познакомились, — продолжает собеседник Намджуна, — но потом что-то случилось… Я так и не понял, что не так, но она постоянно мне говорила: «Ты меня не замечаешь со своими красками. Между нами стена»… Намджун кивает, чтобы не выглядеть безучастным. Почему-то когда он пьян, он выходит из роли наблюдателя. — А самое страшное, — говорит художник, — что я смотрел на неё и думал, что на той стене, что между нами, я бы тоже что-нибудь нарисовал. Намджун смеётся. Он берёт бутылку шампанского и делает несколько глотков с горла. Его собеседник тоже поднимает свою бутылку, и между ними на несколько секунд повисает тишина. Бутылки шампанского у них появились от того, что когда Нам выходил из здания, официант предложил ему шампанского, но вместо бокала он взял бутылку. Откуда у его собеседника бутылка — Нам не помнит. — Все дело в том, — говорит Намджун, — что ты — сознание, которое в поисках себя потерялось в ощущениях и людях. Художник воодушевлённо кивает, будто его впервые поняли. На самом деле Ким сказал это потому, что он хотел сказать хоть что-нибудь. — Да-да, — говорит его собеседник, — я раздвигаю стены своего сознания, но каждый раз, как я уже сношу одну из них, она оказывается несущей. Намджун снова смеётся. Даже закатывает глаза. Кажется, это становится привычкой из-за возвращения Джина. Он резко и, наверное, громко (из-за музыки плохо слышно) ставит свою бутылку на асфальт у ног и, покачивая головой, говорит: — Ин нон вагина, ин нон рубен легионес. Художник вытягивает голову вперед и придвигается ближе от того, что плохо расслышал. А потом, видимо, осознав, что это на другом языке, спрашивает: — Что это значит? — «Продолжай в том же духе», — врёт Намджун. Художник кивает, принимая ответ. Нам надеется, что он запомнит эти слова и потом скажет кому-нибудь, кто знает, что это на самом деле значит. Что ж тогда шутка будет хороша, а пока это можно назвать просто издевательством над незнающим. — А что у тебя? — спрашивает художник Намджуна, — Окунался в романтику? Намджуну больше не смешно. И будь он трезв, он бы молча ушел сразу же после вопроса, но сейчас ему лень и кажется, будто если он встанет, сразу ляжет. Так что он прижимает ноги коленями к грудной клетке и опускает глаза. — Да, — все-таки отвечает Нам, — когда-то у меня было чувство, что я встретил саму романтику в облике человека. Да что там… в то время я сам был романтикой. И тепло улыбается. Пьяная улыбка вызвана воспоминаниями прошлого, на которые сейчас, из будущего, ты смотришь в розовых очках. Память людям на то и нужна, чтобы помнить прекрасные моменты своей жизни. Но люди — ужасные существа — часто помнят всякое дерьмо. И Намджун рассказывает обо всём: о розах в чае, о долгих разговорах, об уходе и чужой славе, об одиноких ночах в раздумиях и обо всех экранах, которые он разбил, потому что на них Джин целовал не его. — И почему ты винишь себя? — спрашивает художник. Намджун не понял, когда он такое говорил, но этот художник, кажется, еще и психолог, потому что да, Намджун всегда чувствует вину за случившееся. Будто это он виноват в своей потере. — Ага, — саркастично поддакивает Нам, — Я невиновен, как крюк на скотобойне, как нож меж рёбер прохожего, как ребёнок, зачатый на вписке. Нам снова берет в руку бутылку, выпивает, откидывая голову назад. Он никогда не мог нормально напиться шампанским. Оно даже жажду не утоляет. Художник не повторяет его действий, сидит, раздумывая, а потом говорит: — Видимо, некоторые люди рождены, чтобы им разбили сердце… А у Намджуна какой-то сбой в системе. Ну, он не то чтобы неожиданный. Он случается каждый раз, когда он так беседует с каким-то незнакомцем. Нам ухмыляется, поправляет штаны и встаёт, проговаривая: — Да, некоторые люди рождены, чтобы им разбили сердце, некоторые — чтобы сидеть у реки, в некоторых ударяет молния, а некоторые рождены, чтобы получить от меня по ебалу под такую красивую мелодию. Не хочу насилием портить тебе настроение, дорогой читатель, поэтому лучше послушаем, о чём говорит Чонгук Джину. Они сидят за столиком в главном зале, там, где играет оркестр. Наверное, они сидят там только из уважения, потому что никто здесь не слушает эту прекрасную музыку. Все её, конечно, слышат, но никто не слушает. — Красиво, — всё, что говорит Чонгук. Джин кивает. Он бы начал какой-нибудь диалог ни о чём, но не может, потому что перед ним Чонгук, потому что перед Чонгуком Джину особенно жаль. Джин сам не знает, почему так. Просто из-за того, что Чон всегда мало говорит о своих чувствах, от того, что Чон ненавидит говорить о своих чувствах, он так точно и не сказал, как теперь относится к Киму. И из-за этого Джин не знает, как теперь с ним говорить и о чём. Но их спасает Хос. Он появляется из ниоткуда и, оперевшись на Чонгука, говорит: — Я, кажется, видел Рыбку Джона, — будто это новость о конце света. Чонгук выравнивает спину, будто готовится к сражению. — Кого? — спрашивает Джин. — Бред, — говорит Юнги. Он появился не из ниоткуда. Он зашел через дверь и услышал, о чем идет речь. Он становится перед столиком и говорит Хосоку: — Какого хуя он может здесь делать? Мы же не в дешёвом клубе, — а потом хмыкает, — Мы в высшем обществе. — Кто такой Рыбка Джон? — снова спрашивает Джин, но никто его не слышит. Хос тоже смеётся над словами Мина. Чонгук под его рукой расслабляется и поворачивается, чтобы объяснить Джину, кто такой Рыбка Джон, но почему-то этого не делает. Он даже уже было открыл рот, но молча его закрыл. Джин не стоит того, чтобы рассказывать ему эту замечательную историю. Чонгук надеется, что это только пока что. Намджун заходит со стороны комнаты, где громко играет музыка. Все оборачиваются на него, подняв брови в удивлении. У него капли крови на шее, и он потирает покрасневшие костяшки своих пальцев, но — что удивительно — ни одной раны. Он тоже удивляется, увидев дворняжек здесь, но быстро возвращает своему лицу нейтральное выражение, подходит к их столику и берёт в руки полупустой (полуполный) стакан Джина. Нам прикладывает его сначала к одной своей руке, а потом к другой, надеясь, что из-за холода костяшки перестанут свербеть. — Опять беседы беседовал? — спрашивает Чонгук. Намджун тепло улыбается, но не отвечает. И так всё понятно. — Здесь нет твоего врача, который заштопает тебя за стопку водки, — напоминает Юнги. Но никто не успевает улыбнуться этим словам, потому что Джин встаёт со своего стула, берёт салфетку со стола и вытирает шею Намджуна от чужой крови. Джин делает это молча, даже не спрашивает, что случилось и где Нам потерял розу из нагрудного кармана. Намджун уже не помнит, был ли тогда Джин, когда он начал драться со своими случайными собеседниками, или Джин этого уже не застал. Да и Наму сейчас все равно, потому что его шеи касаются мягкие руки, а сам Джин стоит так близко, что будь они планетами, давно взорвались бы из-за разницы в гравитации и атмосферах. И чтобы не сказать чего глупого, Нам бросает: — Да здесь люди какие-то странные, — и объясняет, — не бьют в ответ. К ним подходит официант, спрашивает всё ли в порядке и нужна ли помощь. Нам говорит, что помощь нужна кому-то на заднем дворе, на что официант говорит, что за то, что происходит за стенами здания, они ответственности не несут. Оба пожимают плечами, и официант уходит. Несколько секунд они так и стоят в тишине, а потом Чонгук начинает отчитывать Хоса за то, что тот снова много выпил, Хос отнекивается; Намджун с Юнги разговаривают о враче, который никогда и не был врачом, просто умел штопать раны, а Джин молча слушает. Джин теперь проходит те же стадии принятия, которые проходил Чимин. Разница только в том, что Джин теперь должен заслужить принятие, а не просто побыть с ними какое-то время, чтобы его начали замечать. Открывается дверь, впускающая громкую музыку, а потом, когда дверь закрывается за вошедшими, громкая музыка чуть утихает. Тэхён тащит Чимина за руку и что-то ему доказывает. Теорему, наверное. Они замечают дворняжек за столиком и ничуть этому не удивляются, тут же идут к ним. Теперь доказательства Тэ хорошо слышно, он говорит: — Знакомая мелодия, что-то такое знакомое. Вы не можете не знать. Дворняжки прислушиваются. Они все чуть ли не одновременно закрывают глаза, чтобы услышать и прочувствовать, а Джин улыбается. Тэхён ловит его взгляд и хмурит брови, не понимая. — Да, очень знакомая, — говорит Джин, будто зная что-то, чего другие не знают, — Всё время где-то рядом звучит знакомая мелодия. Тэхён смотрит на Джина внимательнее, но не вспоминает. Точнее, его мозг давно стер из головы это воспоминание, но тело помнит. Он начинает покачиваться из стороны в сторону в ритм джаза, как делал это когда-то давно. Когда Юнги написал свое первое — как он считал — хорошее стихотворение и положил его на музыку. А у Джина удивительно хорошая память на мелочи и достаточно возможностей, чтобы воссоздать эти мелочи в большем размере. Тэхен резко разворачивается и подбегает к оркестру. Пианист кивает ему, потом находит в комнате Джина и кивает и ему. Джин улыбается и кивает пианисту в ответ, говоря этим, что это тот самый момент. — Прошу вас, объясните, — начинает петь Тэхен. Микрофона нет, поэтому он кладет обе руки на плечи пианиста и крепко сжимает их, помяв чужой пиджак. — Прошу вас, объясните, — подпевают музыканты, удивляя этим Тэхена. Он широко улыбается, смотря на Джина и на дворняжек. В зале еще несколько людей, которые искали здесь тишины, тоже смотрят на Тэхена. Комната огромная и пустая, поэтому голос Тэ проносится по залу и, отскакивая от стен, возвращается к исполнителю. — Что здесь происходит? — продолжает Тэ, и музыканты ему подпевают, — С нами происходит. Тэхен обходит фортепиано и кладет локоть на край инструмента, при этом не опираясь на него. Он поворачивается к пианисту и дает силу голосу, изображая, будто обращается к музыканту: — Кто все эти люди? Я ведь просто посетитель. Эта музыка обречена… Вытягивая звук «а», он откидывает голову назад и, сделав небольшое вращение, делает шаг к скрипачу, который сидит, опустив инструмент и не сводя глаз с Тэхена. Ким садится на корточки рядом, кладет руку ему на плечо и поёт, обращаясь к нему: — Мне нужно срочно выпить. И скрипач, подыгрывая, поворачивается к зрителям и, указывая на Тэ, подпевает: — Ему нужно выпить. — И как можно больше, — кивает Тэ. Скрипач продолжает обращаться к немногочисленным зрителям, но уже так, будто они не понимают: — Ему нужно больше. И пока остальные музыканты просто щелкают пальцами в ритм музыки, Тэ встает, опирается на спинку стула и продолжает: — Чтобы все это забыть и никогда не вспоминать, — и особенно громко, — Добро пожаловать в обитель зла. А после он перестает петь и начинает кричать. Он выкрикивает слова припева так, будто ему больно, будто эти слова нужно, но больно произносить. Каждое слово он выделяет паузами и движением. Сначала он стоит ровно, но с каждым звуком его тело опускает всё ниже до того момента, пока он не согнётся пополам. — Скажи, зачем ты так сильно в него, а он будет жалеть. Ты всё знаешь сам. Твои чувства — ничто, всё решает джаз. Особенно громко и долго он протягивает слово «джаз» и, выпрямившись, улыбается. — Выдыхай и танцуй с нами до утра. И он начинает танцевать. Во время проигрыша он танцует и пропевает ритм, выкрикивает различные звуки и просто наслаждается моментом. Ему не нужны зрители — он на них даже не смотрит, они ему за это даже не заплатят, так что он позволяет себе танцевать не красиво и элегантно, а так, как того хочет. Начинает звучать труба, и Тэхен, не ожидающий этого, резко оборачивается и подходит к музыканту. — Полегче, маэстро! — говорит он, смеясь и заигрывая, — Эти детки еще не доросли до такого, маэстро! А потом он откидывает голову назад, приложив ко лбу руку тыльной стороной, как страдающая девица в дешёвом театре. Он заламывает брови, будто и вправду страдает, а официанты, которые каждую секунду проходят мимо него с подносами в руках, даже и не замечают этой замечательной актерской игры. Он снова восклицает: — Хватит, маэстро! И заливисто смеётся, окончив свою маленькую театральную постановку. Смеётся так громко и красиво, что его зрители тоже улыбаются, хоть у них секунду назад и были какие-то серьёзные дела, раз они не с самого начала смотрят выступление. Тэхён подходит к музыканту за спину и, оперевшись на его плечи, заглядывает в ноты, будто бы умеет их читать. — Ах, — выдыхает Тэхён, — Окей, а что там у нас дальше? Его руки соскальзывают с плеч музыканта, и Тэ грудью упирается в спинку стула, обнимая трубача. Он раскрывает пальцы, кладет руку на руку и медленно ведет вверх по торсу музыканта. — Прошу остановитесь, — поёт Тэхён, музыканты отвечают тоже пением, — Это невозможно. — Я умру сегодня ночью, — продолжает Тэ. — И это невозможно, — снова подпевают музыканты. Ким отходит от трубача и снова подходит к фортепиано, на этот раз ставя на инструмент обе руки. — Я вас прошу, остановитесь, эти ритмы меня в клочья, — быстро проговаривает Тэхен и, слабо ударив кулаком по инструменту, поднимает глаза к потолку, — Чёрт, я буду танцевать. — Так что же ты не вышел? — поет пианист, обращаясь к Тэ. — Так что же я не вышел, — повторяет Ким, делая такое лицо, будто у них серьёзный разговор. — Ты ведь просто посетитель, — продолжают музыканты. Тэхён, вспомнив о том, что у него есть зрители, отталкивается от фортепиано и выходит в центр. Он щёлкает пальцами в ритм и пританцовывает, обращаясь к публике: — Я не просто посетитель, — убеждает их, вытягивает руку вперёд и пальцем указывает, — Я читаю ваши мысли. Знаю, что бы не случилось, есть «да-буди да-буди дай». — Скажи, зачем ты так сильно в него, а он будет жалеть, ты всё знаешь сам, — он снова забывает о зрителях, уходя в слова, — Твои чувства — ничто, всё решает джаз. С каждым словом он ударяет себя кулаком в грудь и от каждого удара, его корпус, чуть шатаясь, сгибается, опускается вниз. Его волосы разлетаются в стороны, зелёной пряди уже не видно, от того, что волосы спутались. Он хватается за голову и прямо-таки кричит: — Выдыхай и танцуй с нами до утра. Он долго тянет ноту, сжимаясь всем телом, отдавая каждую частичку себя этой ноте. Официант, который шёл мимо с подносом в руках, от испуга немного отходит в сторону, переводя широко открытые глаза на Тэхена. Работник заведения останавливается, открыв рот и кажется, почувствовав то же, что чувствует Ким. А сам Тэхён уже сидит на полу, не чувствуя ни рук, ни ног. Он продолжает то ли петь, то ли кричать и легко бьет по полу открытой ладонью в ритм музыки. Смеётся. Горько и от того прекрасно. — Резче, — выкрикивает Тэ, он поворачивается к музыкантам и подбадривает движениями рук, — резче! И когда музыканты играют с большим энтузиазмом, он снова поворачивается к публике. Щёлкает пальцами и смеётся. Он ставит ноги перед собой, согнув их в коленях, и ставит на них руки. — Ах, ух, — снова выдыхает Тэ, улыбаясь, а потом вдруг, — Что это? И его выражение лица меняется. Он перестает смеяться. Закусывает губу, смотря на свои переплетенные друг с другом пальцы. Тяжело вздыхает, но тихо, видно только по движению плеч. Прокашливается для виду, а потом и вправду кашляет, содрогаясь всем телом. — Это… — начинает Тэ, обращаясь к музыкантам, — Пацаны, это он… Музыкальные инструменты замолкают. Полнейшая тишина. И Тэхен не успевает поднять взгляд на Чонгука, потому что очередной официант, идущий мимо, спотыкается о ноги Тэ. Секунду назад вино было еще в бутылке на подносе, но теперь Ким чувствует, как влага впитывается в его одежду и подбирается к коже. Он смотрит сначала на бардовое пятно у себя на груди, а после устремляет взгляд к официанту. — А вино отстирывается? — спрашивает Тэхён. Ему не отвечают. В полнейшей тишине и всеобщем удивлении звучит только тихий голос Чонгука: — Похоже на кровь.