Великая шайка дворняжек

После выступления Тэ Чимин всех потерял. Или потерялся сам. Просто Тэхён пошёл отстирывать рубашку, Джин благодарить музыкантов, Намджун — за ним. Хос и Чонгук снова ругались из-за выпивки, а Юнги… Ну, он тоже куда-то делся. Или, опять же, может, это Чимин куда-то делся. В любом случае, он стоит один посреди зала и думает, что было бы неплохо исчезнуть, или на крайний случай — обратно в квартиру дворняжек, которая осталась в яме вместе с соседкой, которая, наверное, всё ещё готовит тот вкусный рис с овощами. И дело даже не в месте, в котором Чимин находится. Здесь хорошо, приятно и люди красивые вокруг, вкусно пахнет. Дело в самом Чимине — он хочет домой, но уже и не помнит, где его дом. Поэтому он идёт куда-то, лишь бы идти куда-то в надежде, что куда-то придёт. Пентхаус двухэтажный, а ступеньки наверх ничем не загорожены, поэтому можно засчитать это за приглашение. Ступеньки, к слову, мраморные, но, как и в «Ремонте мгновений», они были бы не против приласкать чьи-то кости о свои выступы. На втором этаже нет никакого большого зала или даже гостиной, здесь прямо как у дворняжек в отеле — длинный коридор с кучей дверей. Зато в конце этого коридора, как в конце туннеля, балкон, освещённый фонарём, и Чимин идёт туда. Балкон этот растянут на всю стену пентхауса, по размерам такой же, как номер Чимина. Только здесь негде сесть и вдоль перил стоит куча полных пепельниц. Одну из них Юнги показательно игнорирует, струшивая пепел прямо вниз с балкона. Мин надеется, что кому-то на голову. — Разве наш щеночек уже не должен спать? После холодных слов Мина Чимин чувствует, как здесь холодно. Пусть даже весна уже близиться к лету, но ночной воздух не даёт забыть, что совсем недавно была зима. Однако Юнги улыбается… Только одним уголком губ, едва заметно, но Чимин успевает этим согреться. Ветер бегает среди волос Чимина, забегает под его плащ и в лёгкие. А Юнги стоит напротив — весь из себя поэт. Он где-то потерял пиджак, поэтому стоит в одном чёрном гольфе и выдыхает дым в черноту мира. Он локтями опёрся на перила балкона, позволяя ветру трепать его волосы и огонёк его сигареты, а ещё позволяя Паку увидеть, какая широкая у Юнги спина. Хочется прикасаться. — Я потерялся, — говорит Чимин, — Кажется, ты тоже. И они замолкают. Пак становится рядом с Юнги, уперевшись руками о перила балкона. Мин даже головы не повернул, чтобы глянуть, подошёл ли Чимин или вообще ушёл с балкона. В его голове сейчас явно что-то творится, что-то, что может выльется на всё вокруг. И Юнги думает, что ладно, если вылить это через перила балкона или на пепельницу, да даже если бы вылить всё это на себя — ничего страшного, но вот Чимин… Он всегда лез куда не стоило, и сколько бы Юнги не предупреждал, ничего не меняется. Но Мин невзначай двигает рукой и ставит локоть так, что тот прижимается к локтю Чимина. Голова немного яснее. И вдруг думается, Юнги даже рад, что Чимин ни разу не послушался его и не стал держаться подальше. — Скажи то, что хочешь сказать, — по привычке говорит Юнги. Чимин вдруг чувствует, что он дома. Он с лёгкой улыбкой несколько секунд смотрит на невозмутимое лицо Мина, а после переводит взгляд в тёмную даль с горящими огнями города. — Думаешь, мне всегда хочется что-то сказать? — спрашивает Чимин. Да, рядом с Юнги ему всегда хочется что-то сказать, спросить. Юнги поворачивает голову в его сторону, и Пак ловит его взгляд. — Я по глазам вижу, как много мыслей в твоей голове, — отвечает Мин. И почему-то не отворачивается обратно. Стоит и молча смотрит в глаза Чимина, а Пак чувствует, что действительно, Юнги в его голове, читает его мысли. Кончики пальцев покалывает. Глаза у Мина такие серьёзные, с лисьим разрезом, что-то пытаются донести, а Чимин не может сейчас нормально мыслить. Только и может, что смотреть в глубокие глаза напротив и чувствовать теплоту чужой руки. — Чего молчишь? — подняв только один уголок губ говорит Мин, — Хочешь, чтобы я сказал то, что хочу сказать? Юнги поворачивается к нему всем корпусом, всё так же опираясь одной рукой о перила. Чимин неосознанно делает шаг ближе, Мин замечает это. Его глаза за секунду проходятся по Чимину: от кончиков пальцев ног до макушки. Юнги, конечно, мог бы сейчас поцеловать Чимина, потянуть на себя, может даже взять на руки и скрыться с ним за одной из многочисленных дверей этого пентхауса. У Мина было много таких случаев, таких одноразовых связей, но с Чимином так нельзя. По крайней мере, Юнги не хочет с ним так поступать. Почему-то. Мин смотрит на Чимина, на его лицо, шею, ключицы, просвечивающиеся сквозь ткань рубашки, и думает, что Пак из тех, кого нужно сначала раздеть, а потом непременно одеть. Причём одеть в новое, чистое, только что купленное. Чимин точно заслуживает того, кто бы это сделал, а ни как не Юнги, который готов завернуться в простыни и ходить в них, лишь бы не покупать новую одежду лишний раз (купить новую одежду на сегодняшний вечер Мина заставил Чимин). Когда Мин начинает говорить, его голос кажется ниже. Не знаю, специально ли он это сделал, но на Чимине это отразилось через мурашки, побежавшие по спине. А самое важное — рука Юнги предательски дернулась в попытке коснуться Чимина. Это была доля секунды, но даже за такое короткое время Мин смог понять, что это значит. — Слепые люди в этом городе таких, как ты, никогда не видали, — говорит он, — Они, конечно, вглядывались, но не увидели в тебе той дали… И перед самыми важными словами отчего-то замолкает. Вдруг хмурит брови и даже кулаки сжимает, будто нужно приложить невиданные усилия, чтобы договорить эти несчастные пять слов. Но глаз не опускает, будто надеется, что глаза Чимина придадут ему сил. А Чимин всё понимает. Он сразу понимает, где слышал, точнее — видел эти слова. И даже… не то, чтобы понимает, а только предполагает, почему Мин не договаривает. И именно из-за этих предположений совершает ошибку. — Которую я не могу забыть, — договаривает он за Юнги. Юнги тоже всё понимает. Точнее, сначала он думает, что Пак тоже чувствует это, что он просто из контекста обо всем догадался, но потом правильная мысль все-таки посещает голову Мина. Чимин видел блокнот. Более того, рылся в нём. И в этом блокноте, как считает Юнги, Чимин увидел не только листы и буквы, сложенные в рифмы, не только обугленную ткань, но и внутренности Мина. Голые и окровавленные. И это чувство, которое сейчас, смотря на Чимина, испытывает Юнги, не то чтобы агрессия, даже не злость. Это детская обида от того, что другой ребёнок в песочнице отобрал его лопатку. Или, что хуже, ногой разбил его кулич. А обиду Мина я называю детской лишь потому, что на самом деле Юнги отчасти всё равно на все те буквы, которые он написал в блокноте. Этот блокнот миллион раз выбрасывался в мусорное ведро и столько же раз доставался оттуда миновой рукой. Или намджуновой (Намджун был одним из немногих, кто выносил мусор). Юнги сотню раз терял его и пару раз собирался порвать, но так и не смог, потому что слова вдруг снова начинали идти на ум, и он дописывал свой стих. Сутью обиды стал тот факт, что Чимин, найдя блокнот, прочитал и ни слова не сказал об этом Мину. Именно поэтому Юнги молча разворачивается и уходит, уже чувствуя, как агрессия комкается где-то между сердцем и лёгкими, готовая разорвать его изнутри. А Чимин остаётся стоять на балконе. С ним только полные пепельницы и желание отрезать себе язык.

***

— Я бы очень хотел, чтобы Бог был и чтобы он меня любил, — говорит Хос Намджуну. Они сидят за одним из столиков в главном зале и беседуют. Это похоже на картину, которую никогда бы не выставили в музей или даже на выставке. Хос уже порядком пьян, Намджун смотрит на него, пытаясь разобрать мысль среди всех слов, которые вылетают изо рта Чона, а Чонгук, как третий лишний, лишь левым ухом находится в разговоре, а ум его где-то на потолке этой комнаты. — Бог любит тебя, — Намджун, чуть менее пьяный, уговаривает Хосока, — но он устал тебя спасать, потому что ты губишь себя сам. Возможно, дорогой читатель, Вам кажется, что в этих словах есть смысл и очень даже ясный смысл, однако если бы Вы были на месте Чонгука, то поняли бы, что даже если Хосок сейчас повторял «Е = mc2», то всё равно выглядел бы, как придурок. Потому что он придурком и является, а ещё потому что между словами огромные паузы, постоянные «эээ» и «ааа» и ещё, конечно, нечёткость речи, из-за которой можно подумать, что здесь проходят какие-то логопедические занятия. — Он не может спасти тебя от тебя же, — говорит Намджун, тыкая пальцем в грудь Хосока. А Хосок опускает глаза на его палец, кривляя лицо и выглядя еще глупее, чем прежде. Повисает пауза, из-за которой Чонгук поворачивает голову в их сторону и видит, как Намджун отнимает палец от груди Хоса и бьёт его по носу, как маленького ребёнка. Чонгук закатывает глаза. Хос отпихивает руку Намджуна от себя и чешет нос, потом делает глоток из своего стакана (по цвету и консистенции не понятно, что это за напиток) и важно ставит руки на стол, чтобы сказать: — Ладно, это все хуйня, — говорит он, — меня вот, что интересует: если аборт — это грех, значит УЗИ — детское порно. Чонгук молча встает и уходит. После этой фразы он думает, что ему нужна компания получше, но главная проблема заключается в том, что человек, который произнес эту фразу, его брат. Хос и Нам замечают, что Чонгук уходит, но не останавливают его. Это было их негласное правило — никогда никого не останавливать. И все следуют этому правилу лишь потому, что им очень сложно останавливать друг друга, а на остальных им похуй. Чонгук видел, как Юнги шел на второй этаж, через некоторое время туда же отправился и Чимин, Хос и Нам остались за его спиной, а Джин затерялся среди высоких красивых людей. Тэхёна рядом нет. Чонгук ускоряет шаг, хотя сам еще не определился, куда ему нужно идти. Сцена пуста, за барной стойкой сидят незнакомые люди, даже голоса Тэ не слышно в этой комнате. Главный зал без Тэхёна кажется пустым, поэтому он быстро проходит мимо всех людей на своем пути, чтобы оказаться у двери выхода. Дверь тяжёлая, но Чонгук чувствует лёгкость, когда открывает её и окунается в вакуумную тишину улицы. Он ещё сам этого не понял, но с самого начала он целенаправленно шёл на парковку. Он не знает, был ли это зов сердца или просто удача, но когда его взгляд натыкается на Тэхёна, сидящего на бордюре среди машин, мысль об удаче тут же вычёркивается. Смотря на Тэ, невозможно даже думать об удаче. Тусклый свет фонаря мягко ложится на волосы и одежду Тэхена. Он опустил голову и руками схватился за нее, сжимая так сильно, будто намереваясь раздавить. Вокруг, будто специально, нет никого, кто бы мог остановить его. И Чонгук здесь, чтобы нарушить одно из негласных правил дворняжек. — Ты снова здесь один, — мягко говорит Чон, подойдя к Тэхёну. Чонгук возвышается над Кимом, положив руки в карманы, чтобы спрятать от Тэ свою слабую дрожь. Чон мечется между желанием коснуться волос Тэхена и порывом сесть рядом, чтобы взять его за руку. Но Ким поднимает голову, и Чонгуку хочется только плакать. — А ты снова пришёл ко мне, — отвечает Тэ, отняв руки от головы. На его глазах высохшие слёзы, одежда потрёпана, а его накидка, больше похожая на атласный халат, лежит у него на коленях вся в грязи. Чонгук тут же садится на корточки перед Тэ, касается его щек и, не удержавшись, целует в макушку. Коснувшись губами чужих волос, он замирает, как напуганное животное, и чувствует, как длинные пальцы Тэхёна хватаются за его пиджак. Отстранившись, Чонгук рассматривает чужую голову: волосы грубо отстрижены так, будто парикмахер просто сжимал пряди волос и ножом срезал их под корень. В некоторых местах волосы сохранили свою длину, а в других — видна кожа со следами царапин и даже невысохшей крови. Чонгуку кажется, что Тэхёну больно, когда он прикасается к его голове, поэтому его руки перемещаются на затылок, и теперь Чонгук целует его лоб. — Надеюсь, наша Вселенная просто молекула в чьём-то мире и всё это дерьмо ничего не значит, — бормочет Чон в лоб Тэ. Тэхен отстраняется, чтобы посмотреть Чонгуку в глаза, но пиджак его не отпускает. Крепко сжимает пальцы на тёмной ткани и некоторое время просто дышит, пытаясь выровнять своё дыхание. Чонгук смиренно ждет. — Ножницы на тарелке, — шепчет Тэ, — мне снились те же ножницы. Чонгук верит каждому его слову.

***

Когда-нибудь Юнги напишет об этом пару сборников стихотворений, но для начала нужно это пережить. Он не помнит, как добрался до их отеля, не помнит, как оказался в своём номере, не помнит, как всё здесь разрушил. Он находит себя в моменте, когда снова разбивает то же самое зеркало. На самом деле оно не то же самое, это просто подмена понятий: зеркало новое, просто той же модели, что и разбитое его кулаком, когда в тот раз Хосок придавался воспоминаниям. А может заменили не всю конструкцию, а только стекло. Пострадало ведь только оно, не было смысла менять и основу, если она осталась цела. Юнги думает об этой мелочи, чтобы сконцентрироваться на чем угодно, кроме своих чувств. А сейчас он чувствует не только агрессию, а всё сразу. Юнги и не знал, что у него в груди умещается так много эмоций. И вот, размышляя о дважды разбитом зеркале, он окидывает взглядом всю комнату: шкаф лежит на полу, все вещи разбросаны по комнате, прикроватного столика вообще нет. Юнги выходит в коридор и находит его лежащим на боку возле соседней двери. Наверное, прикроватный столик первый попал под руку, когда та была под влиянием пика его чувств. Зайдя обратно, он обращает внимание на кровати: постельное с его кровати разорвано и закинуто на люстру, кровать Чонгука перевёрнута, матрац лежит отдельно в паре метров от каркаса, а кровать Чимина не тронута. Юнги идёт к его кровати, даже не переступая через все те вещи, что теперь лежат на полу. Он стоит над кроватью Чимина и смотрит в ее изголовье, будто Пак действительно лежит здесь. Будто они снова в их квартире, будто Чимин снова притворяется спящим, пока остальные думают, что с ним делать. В голове Мина нет мыслей — он не думает, а только чувствует. Он садится на чужую — уцелевшую — кровать и зачем-то смотрит на свои руки. Они немного дрожат, есть пара царапин на пальцах и даже синяк на запястье. — Юнги? — доносится с другой стороны двери, а после вежливый стук. «Чимин», тут же понимает Мин. Только он стал бы стучать. Именно потому, что это Чимин, Юнги встаёт и закрывает дверь на замок. Пак не должен это видеть. Все остальные дворняжки и даже пара-тройка людей из «Ремонта мгновений» видели Мина в таком состоянии, тем более они видели, что он делает в таком состоянии. И Юнги отчасти плевать, кто и что видел, но Чимин… — Юнги, открой, — говорит Чимин, и по звуку ясно, что он прислонился чуть ли не всем телом к двери, — Прости, я не должен был читать всё то, что прочитал… Надо было раньше признаться… Прости, пожалуйста. Юнги стоит перед дверью и смотрит немного ниже уровня своих глаз, точно зная, что в этой точке были бы зрачки Чимина. Его грудная клетка снова начинает тяжело подниматься, а дыхание — набирать скорость. Горло Юнги почему-то нестерпимо болит. Откуда-то снаружи доносится крик, и только через некоторое время он понимает, что кричит он сам. — Чимин, уходи, — вот, что он кричит. Эти слова — записанная аудиодорожка в динамике сломанной куклы. Юнги повторяет эти слова снова и снова, когда опять начинает разбрасывать вещи вокруг себя. Он срывает простынь с люстры лишь потому, что это — первое, что он видит. Вместе с тканью летит стекло и лампочка. Свет выключается. На фоне высоким голосом доносится эхо: — Юнги, открой, — просит Чимин, стараясь говорить твёрдо и так же громко, как Мин, — Открой дверь. Страх в голосе Чимина злит Юнги ещё больше. Но вся злость направлена не на Чимина, Юнги злится, конечно, на себя, потому что самая сильная эмоция в его грудной клетке — стыд. Ему стыдно за то, что Чимин видел его блокнот, все те буквы, которые он записал в него; за то, что Чимин видел и скорее всего понял, почему все те вещи лежат вместе с блокнотом; за то, что Чимин видит (и слышит) всё то, что происходит сейчас. Если бы Чимин не поехал за ним после того, что случилось на балконе, то ничего страшного не случилось бы. Они бы просто проигнорировали случившееся, помолчали бы немного и потом, может быть, Юнги снова попытался бы «сказать то, что хочет сказать». Но рядом с Чимином всё внутри Юнги доходит до своего пика. И прямо сейчас Мину стыдно не только за то, что он делает, но и за то, какой он, за то, кем он является. — Юнги, прошу тебя, открой дверь, — снова говорит Пак, — давай поговорим, попроси меня сказать то, что я хочу сказать. Мин замирает, он уже было направился к кровати Чимина, чтобы выместить свои чувства и на ней, но слова Пака заставляют его остановиться, запрокинуть голову назад и просто крикнуть. Со злобой и рычанием. — Зачем ты мне душу выворачиваешь? — спрашивает Юнги хриплым голосом, смотря в потолок. Чимин замолкает. Голос Юнги, потерявший всю силу, кажется таким жалким и даже всхлипывающим. Тишина вместо ответа заставляет Мина повернуть голову к двери и фыркнуть с некоторым подобием улыбки. Это не то, чтобы разочарование, скорее Юнги просто подтвердил свои ожидания: Чимин ведь не обязан чувствовать то же самое, даже если это чувство просто убивает Юнги. А Чимин не знает, тушить ему огонь, который он сам же и разжёг, или бежать прямо в него. Он прижимается щекой к двери настолько сильно, что чувствует собственное сердцебиение, которое сталкивается с поверхностью двери. Тишина звенит в ушах, а в груди странное чувство от того, что ему впервые нечего сказать. — Заминка между «да» и «нет» — это автоматически «нет», — устало говорит Юнги, — просто уйди, Чимин. Неожиданно для себя Пак тоже начинает злиться. Он бьет кулаком по двери и говорит: — Я не хочу уходить, — и зачем-то добавляет, — мне любопытно. — Тебе, блять, любопытно?! — кричит Юнги. Из-за двери слышаться тяжёлые шаги, становящиеся всё ближе. Чимин отходит назад, ожидая, что вместо того, чтобы открыть дверь, Юнги просто выбьет её. Пак подавляет в себе желание закрыться руками и даже убежать, боясь, что покажется жалким. А потом вдруг понимает, что притворяется бесстрашным лишь для того, чтобы не выставить Юнги монстром. — Тебе, нахуй, любопытно, — всё так же кричит Юнги, слышится щелчок открывающегося замка, — Ну, смотри, ебать, что я сделал. Может, тогда ты поймешь, что надо было бежать, блять, после первого предупреждения. Дверь открывается. У Юнги лицо безумца. Он — бешенный пес. Мин отходит немного в сторону, действительно показывая всё, что он сделал. Но Чимин туда не смотрит. Он смотрит на Юнги. — Тебе нужно было валить нахуй ещё тогда, — кричит Мин уже в лицо Чимину, — когда тебя приволокли, как брошенного щенка, в наш дом. А теперь ты стоишь здесь, весь такой, ебать, напуганный, будто тебя не предупреждали. Юнги сжимает ручку двери ровно до того момента, как она отваливается. Мин опускает взгляд на вырванную ручку и, не оборачиваясь, выкидывает ее за спину. У Чимина навязчивое желание взять руки Юнги в свои и сжимать до тех пор, пока они не перестанут дрожать. Его останавливает лишь тот факт, что Мин не дастся. — Какого хуя ты вообще решил, что тебе с нами по пути?! — Юнги немного отходит от двери, стоя ровно перед Чимином, и вскидывает руки, — Тебе нужно идти и нормально жить свою жизнь, а не тратить время на нас! На меня! Видишь, что, блять, происходит?! — Юнги рукой указывает на вывернутую наизнанку комнату, — Тебе это нахуй не нужно! Но ты, блять, продолжаешь это делать! Выворачиваешь мне душу, а потом что?! Потом ты уйдешь, потому что найдешь того, кто тебя действительно достоин! Того, кто, сука, не сделает подобного! И вместо восклицательного знака на конце своей речи Юнги разворачивается и пинает то, что лежит под ногами. Одежда разлетается в стороны, а Мин отходит от Чимина в центр комнаты, запутывает пальцы в своих волосах. Он надеется, что это мизерное расстояние между ними спрячет его от Пака, потому что Юнги не умеет останавливаться и делает только хуже. А страх Чимина давно улетучился. Конечно, за столько времени, проведённом в окружении дворняжек, можно забыть, что такое страх. Именно поэтому Чимин подхватывает настроение Юнги. — А может надо было, блять, спросить меня, какого хуя я иду за вами?! — начинает Чимин, заставляя Юнги обернуться на него, — Удобно, нахуй, самому всё решить и всем указывать, как надо и не надо?! Я иду за… Я иду с вами, потому что я, блять, хочу! А потом на секунду замолкает, чтобы обдумать всё. Говорит: — Попроси меня сказать то, что я хочу сказать. Юнги опускает голову, он тяжело выдыхает и садится на корточки. Его ноги не выдерживают такого напряжения. Ему жизненно необходимо сделаться меньше. И вот он в окружении разгромленной комнаты хватается за голову, сжимает свои волосы и бубнит: — Блять, Чимин, что ты делаешь? — голос близок к шёпоту. — Попроси! — настаивает Пак. Юнги встает, на шатких ногах подходит к Чимину и, уперевшись рукой о дверной проём, оказывается слишком близко к Паку. Нависает над ним. Чужое сбившееся дыхание не дает Юнги успокоиться. — Скажи то, что хочешь сказать, — сквозь зубы просит Юнги. Иногда жизнь ставит тебя в одну и ту же ситуацию несколько раз, чтобы проверить, выучил ли ты заданный урок. Хватило ли тебе ума исправиться. Наверное, именно об этом и говорил Тэмин в тот день, когда Чимин ушёл. «Ты главное не делай одну и ту же ошибку дважды. Потому что это будет уже не ошибка, а выбор». Первый раз, когда Чимин вывел Юнги на гнев, это было неосознанно. Он не знал, с чем имеет дело. Но теперь-то он знает. А значит, это уже не ошибка. Чимин толкает Юнги в грудь, заставляя того сделать несколько шагов назад, вглубь комнаты. Брови Мина, что хмурились с самого начала, теперь взлетают вверх, а после, конечно, снова хмурятся. — Я выворачиваю тебе душу, потому что мне интересно! — кричит он. Чимин снова поднимает руки, чтобы толкнуть или, может, на этот раз ударить Юнги, но Мин перехватывает чужие руки, отталкивает их от себя. — Ты эту хуйню уже говорил! — кричит в ответ Мин, поднимая руки для защиты. — Дай мне, блять, договорить! — Чимин упирается руками в плечи Юнги, пытаясь повалить его, — Я выворачиваю тебе душу, потому что мне интересно, есть там место для меня! Ты себе придумал, что ты весь из себя такой, блять, ужасный, что не видишь, как… «Тебя любят» осталось несказанным. Юнги поддерживает эту борьбу только тем, что защищается. Он не понимает, почему все превратилось в это. В глазах Чимина такая же злость, как и в глазах Юнги, и Мину жаль, что он так влияет на него. И это чувство, конечно, подкрепляет его злобу на самого себя. Они действительно дерутся. Больше, конечно, похоже на борьбу, потому что оба не хотят причинять вред друг другу. Их ладоням не хватает сил и мотивации, чтобы превратиться в кулаки. — Я уже, блять, тебе говорил, что ты можешь с этим справиться, — снова кричит Чимин, — Это твои чувства, мать их, значит, ты их можешь контролировать! В комнате стоит ужасный грохот, потому что они сцепились и своими телами задевают абсолютно всё, что находится в комнате. — Да, блять, говорил! — отвечает Юнги, — И если я правильно помню, то я послал тебя нахуй в тот раз! Во мне ведь столько самоконтроля, что я этот контроль уже не могу контролировать! — Можешь! — Чимин снова толкает Юнги и тот, наткнувшись на кровать, спотыкается и падает на нее. Чимин стоит над ним, думая, что одолел его, но в дзюдо переход в партер — только начало сражения. Юнги ногами обхватывает бёдра Чимина и, ухватившись за его одежду, бросает его на кровать рядом с собой. Оказавшись над Паком, Мин заламывает его руку, даже не заметив, что Пак и не сопротивляется. Юнги замирает. Чимин под ним тяжело дышит и, кажется, намеревается сказать что-то ещё, но молчит. Заправленная кровать кажется единственным уголком нормальности в этой комнате, но яркие рыжие волосы Пака, похожие на огонь, охвативший всего Юнги, не дают сосредоточиться на этой, блять, нормальности. Руки Мина не выдерживают, поэтому Юнги опускается на локти, чувствуя чужое дыхание на своём лице. — Видишь, ты можешь справиться со своими эмоциями, — шепчет Чимин. Юнги отрицательно качает головой. — Это не я делаю, — отвечает он. Одной рукой Юнги удерживает руки Пака, а второй проводит по его волосам. Руки все еще дрожат, поэтому вместо того, чтобы поправить прическу Чимина, Юнги делает только больший беспорядок на его голове. Юнги всегда делает только хуже, но Пак подставляется под чужую руку, как кот, жаждущий человеческого тепла. — Я так слаб перед этим чувством, — шепчет Юнги, смотря в глаза Чимина так же, как делал это на балконе, прямо перед стихами, — я не могу с этим бороться. — Конечно, можешь, — почему-то улыбается Чимин. Юнги тоже почему-то улыбается и, отрицательно качая головой, говорит: — Это чувство сильнее меня. Юнги закрывает глаза и, поддавшись этому чувству, целует Чимина. И ближе всего к искусству Юнги оказался не во время написания стихов и даже не во время прослушивания голоса Тэ, поющего его стихи. Ближе всего к искусству Юнги оказался, когда поцеловал Чимина. К черту теперь все буквы, к черту эти росчерки чёрной ручкой, к черту этот чертов блокнот с кровавыми внутренностями. Потому что Чимин мягко выгибается навстречу поцелую и расслабленно стонет в губы. Юнги разрывает поцелуй первым. Он немного отдаляется, чтобы лучше разглядеть лицо Чимина и, снова нахмурив брови, шепчет: — Если во мне столько ненависти, откуда взяться любви? — Я поделюсь, — отвечает Чимин, высвобождая свои руки. Пак вытягивает одну руку вперёд и большим пальцем проводит по чужим нахмуренным бровям. Они тут же поднимаются и даже сводятся к центру на грустный манер. Но Юнги улыбается, кивает и снова целует Чимина. Кровать немного скрипит, когда Мин прижимается ближе к Чимину, оказываясь между его разведённых ног. Это так органично и легко происходит, что Юнги не удерживает внутри тихий стон. Чимин под ним такой тёплый, такой мягкий. Руки Мина касаются его шеи, проходятся по груди, слабо надавливают на живот и так сладко впиваются в бедро, что Чимин неосознанно напрягает мышцы. — Так долго думал о том, чтобы сделать это, — шепчет Юнги, вновь сжимая пальцы вокруг чужого бедра, — Не знаю, заметил ли ты, но на одной из исповедей я не сдержался. Чимин заметил, он прекрасно помнит тот момент. Много чего произошло в тот день, но долю секунды, во время которой Юнги касался его, он помнит лучше всего. — Я помню, — отвечает Чимин, — думал, ты случайно. — Таких случайностей не бывает, Чимин, — улыбается Юнги. Пак первым тянется снять с Мина одежду. Он легко отталкивает его лишь для того, чтобы схватиться за край чёрного гольфа Юнги и потянуть наверх. Мин поднимает руки вверх, чтобы помочь Чимину. Гольф теряется среди остальной одежды, разбросанной в комнате. Как только Юнги приближается, Чимин его обнимает и наконец касается широкой спины, как и хотел того на балконе. Правда, сказать об этом вслух, как Юнги, он не решается. Он отчего-то смущается, даже может краснеет, на что Мин мило улыбается. Шея Чимина кажется Мину сладкой и бархатной. Он водит носом рядом с кадыком, целуя впадинку между ключицами. Пак дрожит. Он сам тянется снять с себя одежду, Юнги помогает, но большую часть времени он, конечно, касается, нюхает, лижет. Касаться кожей кожи неимоверно приятно. Юнги чувствует, как чужое сердце бьётся о его ребра, когда вновь целует Чимина. Мину хочется прикасаться к Чимину исключительно нежно, только мягко. У него несомненно были мечты о грубом и даже диком сексе с шлепками и, возможно, даже ругательствами, но сейчас, смотря как закрываются глаза Чимина, как его ресницы слегка подрагивают, Юнги и думать не может, чтобы испортить этот момент. Поэтому он так же мягко опускает руку на чужой пах, лишь слегка массируя пальцами. — У меня… — полустоном говорит Чимин, — у меня ещё никогда не было с парнями. Юнги на секунду замирает. Отчасти потому, что он не может поверить: у Чимина такая прекрасная внешность, да и сам он — прелесть. Быть не может, что никто его ещё не касался. — Тогда… — размышляет Юнги, — тогда мы сейчас не будем далеко заходить. Я лишь… И окидывает тело Чимина таким взглядом, что Паку хочется покрутиться перед ним, покрасоваться, чтобы томный взгляд превратился в действия. Около минуты Юнги просто осматривает тело Чимина, размышляя над тем, сможет ли он остановиться сейчас и остаться ни с чем. Чимин ведь вот он — разгорячённый и такой мягкий прямо под ним, смотрит так открыто и дышит так тяжело. — Я лишь… — снова начинает Юнги, — коснусь тебя, — и после некоторой паузы он говорит с юношеской робостью, — можно? Чимин готов поклясться, что уши Мина покраснели из-за смущения. Пак кивает, и Юнги тут же целует его, снова трогает-трогает-трогает. Брюки слетают с него с громким лязганьем ремня, Чимин продолжает хвататься за чужие плечи и подставлять шею. Юнги снова и снова целует одно и то же место на шее Чимина, превращая белизну кожи в синеву. Собственные штаны Мин не снимает, собираясь уделить всё свое внимание Чимину. А Чимин и рад: выгибается, как кошка во время течки и что-то бубнит себе под нос, тая от нежности чужих касаний. Почему-то складывается впечатление, что Юнги издевается над ним: касается слишком медленно, слишком томно, нежно, заставляет кипеть. Еще и эта разница между ними — Юнги, одетый в брюки, нависает над Чимином, наготу которого прикрывает только тело Мина. Чимин уверен, что Юнги издевается, когда тот, обхватив его член длинными пальцами, начинает движение слишком медленно. Но Пак прощает ему это, потому что в глазах Мина столько восхищения и желания, что Чимин готов кончить только от этого. А еще Мин довольно громко стонет. Чимин просунул свое бедро между ног Мина и якобы случайно двигает им в ритм с его рукой, и на каждое движение эхом отдает стон Юнги. Когда Чимин начинает слишком явно тереться о бёдра Юнги, кровать начинает скрипеть. Мин валится на него ещё сильнее, отнимая руку от чужого паха и упираясь ею в матрац. Они двигаются в одном ритме. Юнги пообещал, что они не зайдут слишком далеко, поэтому ему придётся довольствоваться только трением. В его случае через одежду. Он побоялся снимать брюки, потому что в таком случае не смог бы удержаться и не перевернуть Чимина на живот, поднять его бедра, заставить изгибаться под неестественным углом лишь для того, чтобы было лучше видно, как он входит в него. Эти мысли заставляют двигаться быстрее. Эти мысли заставляют его признаться: — Блять, как ты хорош, — шепчет Юнги в щёку Чимина, — не могу оторваться. Пак стонет высоко. Юнги думает, что было бы неплохо написать пару стихов для его голоса. Пару миллионов. — Громче, Чимин, — просит, даже приказывает Мин. А Чимин действительно подчиняется, откидывает голову назад и громко стонет. Мину нравится, когда шея Пака находится в его полном доступе. Движения ускоряются, Чимин начинает дрожать сильнее, смущаясь того, как ему нравится чужая властность. — Юнги, пожалуйста, — просит он. — Конечно, — отвечает Мин с улыбкой. Он тут же опускает руку на чужой член и двигает рукой так, что невозможно устоять. — Попроси меня сделать то, что я хочу сделать, — просит Пак. Юнги хрипло смеётся, но не отрицает, что каждое слово, вылетевшее из пухлых губ Чимина, приближает его к пику наслаждения. Тем более, что Пак открывает глаза и так смотрит, что отказать невозможно. — Кончи для меня, Чимин, — говорит Юнги, губами касаясь чужого уха, — Давай же, золотой акита-ину. Чимин бесстыдно выгибается, пачкает чужие брюки своим семенем и обмякает под руками Юнги. Кончил он, не издав ни одного звука, полностью сосредоточившись на внутренних ощущениях. Его наслаждение выдает только приподнятый уголок губ у открывшегося рта. Юнги отталкивается от кровати и становится на колени, приспускает штаны и, как гребанный извращенец, начинает трогать себя, смотря на образ, открывшийся перед ним. Чимин дышит полной грудью и слабо сжимает пальцы в кулаки, не открывая глаз. Он так расслаблен, что даже не прикрывает своего блаженства. Юнги кончает ему на живот, когда Чимин лишь поднимает на него свой затуманенный взгляд.

***

По дороге в отель они заходят в только что открывшийся магазин. Уже светает. Тэхён думал еще зайти в магазин одежды, чтобы купить кофту с капюшоном, но потом передумал, потому что понял, что скрывать произошедшее с его волосами уже нет смысла. Чонгук ни о чем не думает, когда молча идёт за Тэхёном, вглядываясь в его затылок. Тэхён купил машинку для стрижки волос. К ней шло много разных насадок. Он выкинул все, кроме той, что сострижет его волосы под корень.