Великая шайка дворняжек

Дворняжки рассыпаются по этому миру, как крупа в неловких руках ребёнка, но непременно наступает момент, когда придёт родитель и соберёт всю эту крупу, убираясь на кухне. Точно так же случай раскидывает дворняжек в разные стороны, но единственный нюанс: эту крупу теперь придётся выбросить, но дворняжкам всё равно, зато вместе. И именно это прекрасное чувство и ощущают Нам и Хос, когда поднимаются на нужный этаж их отеля. Сокджин, конечно, остался в пентхаусе или чёрт знает, куда ещё его понесло. Остальные ребята, Хос и Нам уверены, найдут дорогу домой. Так скажем, по запаху. Намджун об этом не думает, он только стоит в лифте с Хосоком и слушает, как тот говорит: — Ну, нет, — размахивая руками, — есть только одно золотое правило драки на ножах! Намджун держится за стену лифта и часто кивает. Кровь художника на его одежде давно высохла и начала, как облупленная краска, отпадать кусками. Он улыбается и, как прилежный ученик, тянет руку, но Хос говорит: — Я знаю, что ты знаешь, потому что я тебе рассказал. Намджун опускает руку. Вместе с рукой и голову. Он выглядит действительно грустным, поэтому Хос раздражённо выдыхает и бросает: «Ладно, говори». — Золотое правило драки на ножах: «Не ввязываться в драку на ножах». — Отлично, — отвечает Хос, — Садись, пять. И Намджун, этот пьяный придурок, действительно садится. Прямо на пол лифта в позу лотоса. Хосок несколько секунд стоит над ним, смотря сверху вниз и, видимо, раздумывает насчёт своих дальнейших действий. Ладно, на самом деле у него просто закружилась голова от того, что Нам слишком быстро сел. И когда головокружение прошло, Хос уселся рядом. — Да, это золотое правило, но есть ещё два подпункта, — Хос говорит, переводя взгляд то на Намджуна, то на свое отражение в зеркале лифта, будто их здесь трое, — первый подпункт: «Тебя всё равно порежут» и второй, самый главный: «Проигравший в драке на ножах умирает на месте, победитель — в карете скорой помощи». Лифт приезжает на нужный этаж. Несмотря на то, что уже ночь, коридор ярко освещён, поэтому ребята жмурятся и закрывают глаза руками. Мужчина, который шёл по коридору, видимо, в свой номер, замирает, уставившись на ребят. Он в банном халате и уши у него красные, а главное — на белом халате следы помады. Что ж, будем надеяться, что он просто увлекается всякого рода переодеваниями, а не изменяет жене. Намджун вытягивает руку, нажимает на кнопку «1», а после на «закрыть двери», и они едут обратно. Как ни в чем не бывало, Нам продолжает разговор: — Какой придурок придумал запихнуть самый главный подпункт в самый конец? Хос пожимает плечами, а потом, вдруг все осознав, качает головой и улыбается. — Нет-нет, это придумал не придурок, а гений, — говорит он, — Это называется «Естественный отбор»: тот, кто не дочитал, умирает, тот, кто не доучил, умирает, тот, кто не понял, умирает. Намджун кивает, обдумывая слова. Он облокотился на стену лифта и вытянул ноги вперёд. — Надеюсь, я всё понял, — говорит он. Они приехали на первый этаж. Здесь ещё ярче, и Намджун уже приподнялся, чтобы нажать на кнопку и отправить их в новое лифтовое путешествие по границам собственных раздумий, но Хос кладёт ему руку на плечо. Нам оборачивается и отпихивает чужую руку, готовый к пьяной драке. Хос ему улыбается и кивает головой на открывшиеся двери лифта — за ними, рядом со входом в здание стоит их охранник. Нам машет ему, и охранник, предварительно посмотрев по сторонам в поисках ненужных глаз, тоже машет в ответ. — Как там наша рыбная семейка? — спрашивает Хос, — Как Хлоя? — Родила, — охранник отвечает. Нам и Хос начинают одновременно аплодировать, привлекая осуждающий взгляд красотки на ресепшене. Охранник тоже поднимает руки для того, чтобы начать аплодировать вместе с ребятами, но Нам спрашивает: — Как мальков назвали? Охранник смотрит на аквариум. — Никак, — отвечает он, — Джон всех сожрал. — Уебок, — одновременно отвечают ребята. В этот момент двери лифта начинают закрываться, Хос успевает крикнуть охраннику: «Ну, ты не унывай», когда Нам уже тянется к кнопке с номером их этажа. Они снова едут. Нам откидывает голову назад, упираясь макушкой в стену лифта, и обнаруживает, что на потолке ещё одно зеркало. Он просто пальцем на него указывает, поэтому Хос тоже поднимает голову. Теперь они разговаривают через зеркало на потолке. — Зачем Иисус так с мальками? — спрашивает Хос, но смотрит он не на Намджуна, а на свои глаза в отражении. Нам отвечает, будто спрашивают у него: — При чём здесь Иисус? Хос качает головой, опускает её и смотрит на свои пальцы. Он всегда говорит, что хочет божьей любви, но вместо любви он всегда видел смерть. Однако, даже если божья любовь означает смерть, Хос от неё не откажется, даже если не успел ещё на неё согласиться. — Бог велик, — шепчет Хосок. — А сатана — самокат, — отвечает Нам и находит взгляд Хоса в отражении на потолке. Дорогой читатель, прошу представьте, что дворняжки в комедийном сериале двухтысячных и сейчас после этой игры слов звучит закадровый смех. Но представьте только на секунду, потому что нельзя отказываться от реальности, иначе она откажется от тебя, поэтому принимаем тот факт, что после игры слов Нама смеются только двери лифта, когда открываются, и наблюдаем, как коридор встречает их тусклым светом и относительной тишиной. — Велосипеды мне всегда больше нравились, — говорит Хос, когда подаёт руку Намджуну, чтобы тот встал. — Да, возможность посадить свою задницу куда-нибудь многого стоит в наше время, — отвечает Нам, — Тем более, если у велосипеда есть сидушка. Они заходят в их номер, широко улыбаются, когда видят свою кровать. Ох, столько счастья, что они чувствовали при виде кровати, невозможно передать в письменной форме — только криком. И Хос уже было разогнался, чтобы прямо в новой одежде повалиться на кровать, но Нам хватает его за руку. Хос замирает. И слышит, как с ванной комнаты доносятся стоны и… — Французский? — спрашивает Хос, — Это Тэ там? Намджун отваливает ему подзатыльник, а после указательный палец к губам прикладывает, да так агрессивно, мол, заткнись нахрен, придурок. Хос делает понимающее лицо, даже немного улыбается и направляется к выходу. Они шагают на носочках, высоко поднимая колени, будто это сделает их шаг тише. — Мне тоже нравятся велосипеды, — говорит Намджун, когда закрывает за собой дверь их номера, — но мне кажется, на самокате ты прикладываешь меньше усилий, чтобы ехать. — Но на самокате ты едешь стоя, — спорит Хос и Намджун кивает, принимая поражение из-за одного аргумента. Они направляются в номер, где живут Юнги, Чимин и Чонгук. И так как Чонгук сейчас занят, они планируют занять его кровать. Но дверь не открывается — что-то мешает ей. Приложив чуть больше усилий, Хос приоткрывает дверь сантиметров на пять от силы и видит шкаф, лежащий на полу, перевёрнутые матрацы на кроватях и разбросанную повсюду одежду. Хос не помнит, чтобы у них было так много одежды, но Хос помнит, что так выглядят срывы Юнги. Однако во время своих срывов Мин так не стонал. Только кричал и матерился. И, что особенно важно, во время срывов Юнги рядом не было голоса Чимина, который снова и снова повторял имя Мина. Хос закрывает дверь и, обернувшись на понимающего Намджуна, говорит: — Знаешь, сейчас я бы не стал выбирать: велик или самокат. Я бы сел на все, что мне предложили бы, и уехал бы нахуй отсюда. Стоя или сидя — без разницы. И они садятся на старый потёртый кожаный диван в коридоре, выключают основной свет, оставляя светить только лампу, стоящую в углу. Они курят всю ночь в открытое окно и собирают бычки в пепельнице, чтобы потом переложить их в бутыль, который, по традиции, в конце своей миссии должен оказаться на балконе соседей. Иногда к ним заходит охранник, не спрашивает, почему они здесь посреди ночи, и печально опускает голову, когда Хос обещает молиться за мальков. Они, конечно, думают над тем, чтобы провернуть какую-нибудь шалость: включить по голосовому оповещению индийский фильм с лучшими, на их взгляд, песнями или обмазать всех соседей зубной пастой или чёрным маркером, но Хос говорит, что ему слишком лень, Намджун соглашается. Намджун всегда просто соглашался на предложения, не проявляя особой инициативы. И таким образом оказался здесь — на этом диване рядом с Хосоком. В такие моменты, когда вроде бы и скучно, а вроде бы и спокойно, Нам разглядывает людей вокруг и выдумывает им жизни, но рядом только Хос. Его жизнь он знает наизусть. Поэтому приходится вступать в диалог, но с Хосоком это не в тягость. С Хосоком разговаривать легко и приятно. Пока он трезвый, конечно. А Хос сидит в тишине, не думая, кто вокруг него, зато думая о вещах нереальных и местами странных. Как делал это всегда. А так как рядом Намджун, идеальный слушатель, Хос, конечно же делится своими размышлениями. И пока у всех вокруг любовь тел, у Хосока и Намджуна — любовь умов. — Ты никогда не думал, что когда ты спишь, одна часть твоего мозга придумывает сон, а вторая — в ахуе от придуманного? — Думал, потому что ты это уже говорил. — Правда?

***

Правда в тишине. Они не разговаривают. Только напряжённо дышат и иногда сопят носом из-за сдерживаемых слёз и слов. Тэхён сидит перед зеркалом в ванной. Он поджимает пальцы на ногах, потому что кафель слишком холодный. Стул, украденный из ресторана отеля, немного скрипит, когда Тэ тянется за машинкой для стрижки волос. Он просто берёт её в руки и держит. У него нет сил поднять руку к голове и начать стрижку. Он смотрит в глаза своему отражению, молча спрашивая, зачем и куда это все их привело. Ебучий случай вечно приводит их в такие места, как это. Прядь зелёных волос мягко блестит на фоне хаоса, который остался от некогда отросших волос Тэхёна. Чонгук стоит сзади него и боится пошевелиться. Он в ботинках, которые оставляют следы пыли в ванной и в этой истории. Чонгук не смотрит на свое отражение, потому что боится найти на своём лице отчаяние. Тэхён ловит чужой взгляд и больше не может отпустить. — Расскажи мне что-нибудь, Тэ, — просит Чон дрожащим голосом прямо как раньше. Только раньше его голос дрожал из-за смущения, потому что хён такой умный, потому что хён так много знает. А сейчас этот хён дрожащими руками включает машинку и в сопровождении её шума говорит: — Если Млечный Путь уменьшить до размеров фризби, то он будет чуть толще листа бумаги. Тэхён говорит тихо, поэтому шум машинки кажется оглушающим, тем более когда она достигает чужой макушки и срезает первые пряди. Тэхён всегда рубил с плеча, и сейчас он приставляет машинку ко лбу и твёрдой рукой ведёт до самого затылка. Волосы бесшумно падают ему на плечи. — В самом центре Млечного Пути находится мощная гравитационная сила, которую некоторые умные дядьки считают чёрной дырой. Они назвали её «Стрелец А», — Тэхен говорит быстро, будто преподаватель, который хочет быстрее дочитать материал и уйти с пары, — Иронично, что вокруг смертельной ловушки крутиться наша жизнь. — Ты думаешь, космос — это жизнь? — спрашивает Чонгук. Тэхен вздрагивает, не ожидающий услышать какой-либо голос, кроме своего. Но потом смотрит на Чонгука и видит в нём того самого любопытного Чонгук-и, пусть у него сейчас и слёзы на глазах. — Иногда мне кажется, что звезды живые, даже умные, — всё-таки отвечает Тэ, — Они поют, не слышал? Машинка движется очень медленно по голове Тэхена, но его руки не дрожат. Только волосы всё продолжают падать. — И что они поют? — спрашивает Чонгук. — Я уже отвечал на этот вопрос, — слишком серьёзно говорит Ким. Чонгук заламывает собственные руки за спиной, чтобы не дать им воли. А они хотят дёрнуться, остановить руки Тэ, поднять все его волосы с пола и вернуть время вспять, чтобы не отпускать его в тот вечер отстирывать бордовые пятна с рубашки. Потому что на голове Тэхена осталось совсем мало волос. Стрижка почти окончена, Чонгук думает, что и его жизнь — тоже. Тэхен выключает машинку, повисает тишина. Он рассматривает себя: на удивление, у него довольно ровный череп и красивая форма ушей. Ким поворачивает голову из стороны в сторону, чтобы лучше рассмотреть свою работу и, возможно, найти места, которые он пропустил. Но нет, он состриг всё. Теперь из отражения на него смотрит совсем другой человек и Чонгук. И всё-таки внешность играет огромную роль. Конечно, все люди априори красивые, просто не все могут управляться со своей красотой. Конечно, волосы у Тэ красивые, просто сейчас, когда они мёртвые и беспомощные, лежат на полу, на них не хочется смотреть. И, конечно, глаза у Тэ красивые, просто когда он с таким отчаянием смотрит на тебя через зеркало, хочется разбить это чёртово зеркало. Красота — та ещё сука, если честно, она всем улыбается, но не все могут рассмешить её так, чтобы она показала свои зубы. Они у неё острые. Чтобы не утонуть в удушающей тишине, Тэ говорит: — Млечный Путь окружён ореолом темной материи, которая составляет более девяноста процентов его массы. Чонгук берёт из его рук машинку, нажимает на кнопку включения. Он не собирается смешить красоту. Возможно, если оскалиться на неё, то она покажет зубы в ответ. — Это означает, что всё, что мы можем видеть, даже в телескопы, составляет менее десяти процентов массы нашей галактики. Чонгук подносит машинку к своей голове. — Остальное — мрак, — договаривает Тэ и срывается на неконтролируемые слезы, потому что Чонгук тоже сбривает свои волосы. Его руки дрожат, но он продолжает вести такую же линию от лба до затылка, какую несколько минут назад вёл Тэхён. По его лицу тоже текут слёзы, но он не замечает этого, лишь смотрит на то, как Ким закрывает лицо руками и крупно дрожит в районе плеч. Стойкость. Чонгук делает глубокий вдох и отводит взгляд от сгорбленной спины Тэхёна, чтобы посмотреть на себя через зеркало. Он чувствует, как кость над его сердцем, которая должна была защищать его слабость, трескается и осколками впивается прямо в жизненно важный орган. Иногда то, что обещало нас защищать, становится нашей гибелью. — Солнце и наша солнечная система с момента своего появления совершили оборот вокруг галактики менее двадцати раз, — мямлит Тэ в свои ладони, — При этом с момента появления человека совершилось лишь 1/1250 оборота. Человечество — наикратчайшая на данный момент стадия жизни Галактики. Скорее всего нас здесь быть и не должно было. Всего этого быть не должно было. Как интересно, иногда рассуждение об общих, я бы даже сказала, Вселенских фактах сводится к частному случаю. И всегда в точку. — Когда-нибудь она от нас избавиться, — говорит Чонгук в качестве утешения, что очень иронично. Он даже руку на плечо ему кладет, как настоящий друг, о котором Тэ и не просил. Ким, кончено, вздрагивает, но руку чужую со своего плеча не убирает, даже ближе придвигается. — Когда-нибудь эта война закончится, — поддерживает Тэ, но потом говорит крайне противоположное словам Чона, — и я не погибну. Чонгук на секунду замер, чувствуя покалывание на затылке. Это чувство, которое не то, что невозможно описать, его невозможно запомнить. Длилось оно буквально секунду и вот, как не бывало. Тэ замечает происходящее и, подняв на Чонгука заплаканные глаза, просто смотрит. А Чон чувствует себя так, будто пытается вспомнить, какого это плавать, при этом родившись в бескрайней пустыне; он пытается вспомнить, как выглядит красный цвет, родившись слепым; вспоминает, какого это любить (конечно), когда у тебя нет сердца (ну, конечно). — Так продолжаться больше не может, — говорит Чонгук, всё еще пытаясь что-то вспомнить. — Но продолжится? — спрашивает Тэ, опустив глаза на свои босые ноги. От холода они немного побледнели. — Но продолжится, — отвечает Чон. Тэхён пересчитывает собственные пальцы на ногах. Во сне их всегда больше. Мизинцы посинели. Вдруг рядом с его собственными ногами появляются ботинки Чонгука. Тэ отодвигает ноги назад, давая Чону разрешение вторгнуться в его личное пространство. Чонгук действительно делает шаг вперёд, а потом наклоняется и, приподняв чужое бедро, ставит стопу правой ноги Тэ на носок своего ботинка. Вторую ногу Тэхен ставит сам. Тепло. Тэхен обхватывает талию Чонгука руками и, уткнувшись носом в низ живота, обнимает. Как маленький ребёнок, он льнет к теплу и снова начинает дрожать. Чонгук гладит его бритую голову, чувствуя фантомные пряди отросших волос, скользящие сквозь его пальцы. Он — слепой на сеансе немого кино. Прикасаться к Тэхёну всегда было волнительно. Ким — статуя, и с минуты на минуту прибежит охранник и выведет тебя из музея, потому что ты игнорируешь нормы поведения и таблички «не трогать». Чонгук всегда старался быть добропорядочным и честно старался лишний раз к статуе не прикасаться, он ведь «поицецкий», а вот Тэ — вор. Всё должно было быть наоборот, но именно Чонгук украл сердце Тэ. Имеем, что имеем. — Я не верю, что я сделан из звёздной пыли, — шепчет Чонгук, оглаживая чужой затылок. Тэ хмыкает. Чонгук животом чувствует его улыбку. Ким положил ладони на заднюю сторону коленного сустава Чонгука и в момент особенно сильных всхлипываний немного сжимает. Чонгук чувствует, что у него подгибаются колени. — Из звёзд сделан не я, — продолжает Чонгук, — а ты. Он мягко гладит голову Тэ, спускается к шее, опускает руки на его плечи. Касается всего, до чего может достать. Под своими пальцами он чувствует силу: пусть Тэ сейчас и рыдает, пусть он не может даже встать с этого несчастного украденного стула, но под кожей у него бурлит что-то огромное и дикое; пусть сейчас Чонгук и успокаивает его, но все равно Чон считает себя всего лишь сквозняком, когда Тэ — ветер, передвигающий песчаные дюны в пустыне, ветер, вырывающий вековые деревья с корнем. И как устоять на ногах рядом с ним? Чонгук действительно падает на колени. Почему? Никто не знает. Возможно, Тэхён слишком сильно сжал пальцы на его коленном суставе, а может Чонгук чувствует вину за то, что случилось с Тэ, и что-то внутри не даёт ему выразить свои извинения словесно. Чонгук чувствует, как по плотной ткани чёрных штанов растекается кровь в районе колен. — Qu'est-il arrivé, chéri? — спрашивает Тэ. Что случилось, дорогой? Странное дело, каждый раз, когда у него болит сердце, он случайно переходит на французский. Однажды он перешёл на маори, но это не в счет, потому что в тот раз было ощущение, будто его сердце разорвало на части. Чонгук смотрит на него, как щенок, снизу вверх, широко раскрыв глаза. На вопрос не отвечает, только голову опускает до тех пор, пока та не оказывается лежащей на коленях Тэ. Холодная влага обвивает коленные чашечки Чонгука, но он этого почти не чувствует, потому что голова его лежит на теплых бедрах, а кончики пальцев нашли друг друга на копчике Тэ, прямо под одеждой. На бритой голове пальцы Тэхёна чувствуются нежнее и отчётливее. — Qu'est-il arrivé, chéri? — снова спрашивает Тэ, но уже шёпотом, больше устало, чем обеспокоенно. Что случилось, дорогой? — С'est bon, mon amour, — мямлит Чонгук. Все в порядке, моя любовь. Конечно, он говорит это неправильно, но Тэхен всё понимает. Он замирает, раздумывая, пытаются ли его уши обмануть его, выдать желаемое за действительное, а глупое сердце поддакивает, мол, конечно, конечно, он сказал это не просто так. Чонгук чувствует, что чужие пальцы больше не гладят его, поэтому поднимает голову. Его глаза говорят: «Найди во мне то, что я прячу сам от себя». — Откуда ты это знаешь? — спрашивает Тэ, касаясь щёк Чонгука кончиками пальцев. Чонгук закрывает глаза и, как кот, ластится. — Раньше ты мне это часто говорил. Не знаю, что это значит, — бормочет Чон в ответ, отдавая предпочтение не этому разговору, а чужим пальцам на своей коже, — мне становится хорошо, когда ты это говоришь. А потом хмурит брови. — Почему ты перестал говорить мне это? — спрашивает. Тэхён смотрит на то, как Чонгук обижается, как его губы надуваются, а брови сходятся ближе друг к другу, будто он снова тот маленький Чонгук-и. Боже, Чонгуку страшно и подумать, что это случается каждый раз, когда Тэ рядом. Поэтому он целует первым. Он просто хватается за шею Тэ, как утопающий, и тянет его с собой вниз, чтобы прочувствовать, как перехватывает чужое дыхание. Чонгук вытягивается, как стебель плюща, готовый разорваться пополам, лишь бы дотянуться до ближайшего другого растения и зацепиться за него. А Тэ руками упирается в Чонгука, зачем-то сопротивляясь. — Е mamae ana toku ngakau, — шепчет Тэхён на маори. Перевод неизвестен. Они говорят на разных языках, более того, Тэ говорит на языке, которого даже не знает, но то, о чём они говорят, в переводе не нуждается. Оно нуждается в прикосновениях, именно поэтому Тэ слезает со стула и оказывается перед Чонгуком, став на колени так же, как он. На равных. Они смотрят друг на друга ровно две секунды перед тем, как возобновить поцелуй. Касаться Чонгука — касаться шелков: Чон такой же податливый и в начале всегда холодный, заставляет дрожать, но вот Тэхен опускает руки на его плечи, касается груди и шеи, и шёлк нагревается. Ким прижимается к Чонгуку вплотную: от коленей до грудной клетки. Он бы прижался и всем остальным телом, но чтобы целовать его, приходится чуть отдалиться. Тэ знает, что настоящий шёлк горит, а не плавится, поэтому отдаляется от губ Чонгука лишь затем, чтобы губами коснуться итак горячей кожи. У Тэхена одна цель — устроить пожар внутри Чона. Чонгук откидывает голову назад, разрешая Тэ развести огонь. Ким трогает каждый участок тела Чонгука, а вот Чон как сжал пальцами рукава атласной накидки Тэ, так и не может двинуться. — Как на французском будет: «Поцелуй меня ещё раз»? — шепчет Чонгук. Тэхён отрывается от сладкой кожи, чтобы взглянуть в глаза. У Кима опухли губы, есть места, где кожа готова разойтись и выпустить кровь наружу, зрачки расширены. Чонгук видит, что его собственные зрачки тоже расширены, потому что это отражается в глазах Тэ. — Embrasse-moi jusqu'à ce que je meure, — отвечает Тэ и, не дожидаясь, пока Чон повторит эти слова, снова целует его. Целуй меня до самой смерти. Чонгук будто оживает. Этот поцелуй бодрит его, будоражит, он хватается за чужую шею, проходится по груди и останавливается на рёбрах. Ребра у Тэхена выпирают и натягивают кожу, именно поэтому так легко услышать сердце, что бьется об них. — Я… — начинает Чонгук, касаясь носом носа Тэ, а Ким, хитрый лис, головой ведёт, охотясь за чужими губами. Отчего-то Тэхену не хочется ни говорить, ни слышать какие-либо слова. Он хочет только прикасаться и смотреть. Ох, и чувствовать, конечно. Поэтому он оставляет лёгкий поцелуй на чужих губах, на щеке и за ухом, а после, чтобы заставить Чонгука молчать, он высовывает язык и проводит им от ключиц до самой линии роста волос. Чонгук чувствует, какой горячий и мокрый у Тэ язык, и стонет. Хрипло и неожиданно для самого себя. — Я хочу кое-что сделать, — набравшись смелости, шепчет Чонгук, но его нижняя губа подрагивает, — Для тебя. Тэхен вскидывает бровь, но от чужого виска не отдаляется. Ухмыляется: его мальчик такой милый, когда просит разрешение. И выпрямившись, он невольно заламывает брови, видя, как Чонгук смотрит. Нуждается. — Je suis tout à ton pouvoir, — умиляясь, говорит Тэхён. Я весь в твоей власти. Чонгук опускает глаза, будто смущаясь, но отпустить Тэ он не в силах, поэтому руки всё также блуждают меж чужих рёбер. Он не знает, что значат слова Тэ, не знает, что чувствует и тем более не знает, правильно ли то, что он делает. Но он знает только одно — он хочет кое-что сделать для Тэхёна. Поэтому он встаёт с колен, открывая взору два пятна крови на полу, и подаёт руку Тэхёну. Ким принимает приглашение встать и тут же оказывается вновь сидящим на украденном стуле. Ровно секунду Чонгук возвышается над ним, он выглядит робко, но при этом видно, как он хочет сделать кое-что для Тэхёна. Чонгук вновь падает на колени. Ткань штанов прилипает к полу, а глаза — к Тэ. Не глядя он находит ремень чужих штанов, дрожащие пальцы расправляются с ним неловко, но быстро. Чонгук старается сделать все как можно быстрее, боясь, что его остановят, схватят за руку и выведут с места преступления, потому что, Чон уверен, он собирается сделать кое-что незаконное. И Тэ действительно останавливает его. Он кладет руку на плечо Чонгука, чуть сжимая напряжённые мышцы. Глаза Чона тут же расширяются, и он одёргивает руку, будто его поймали на краже. С поличным. Но Тэхён, добрый полицейский, только тепло улыбается и говорит: — Не торопись, mon garçon. … мой милый. А после оглаживает чужое лицо от лба, по щеке и прямо к подбородку. Глаза Тэхёна цепляются за чужие губы, и он не может удержать себя от того, чтобы провести по ним пальцем. Кожей чувствует чужое горячее дыхание. Тэхен помогает Чонгуку: сам снимает свои штаны, разводит ноги шире, чтобы открыть для Чона лучший доступ и, конечно, рукой задаёт темп, пока рот Чонгука опускается и поднимается по его члену. Всё это время они разговаривали на разных языках, но для стонов переводчик не нужен. На всех языках стоны звучат прекрасно, именно поэтому Чонгук опускается рукой к паху и сквозь ткань брюк поглаживает себя, стараясь не пропустить ни одного звука. Тэхён, правда старается не давить слишком сильно и не заставлять Чонгука задыхаться, но когда этот мальчишка языком обводит головку его члена, Ким удерживает его голову на месте, заставляя уткнуться носом в низ живота. Как только хватка на его бритом затылке ослабевает, Чонгук отдаляется, откашливается, но не может отдышаться. — Прости, — шепчет Тэхён. Чонгук поднимает заслезившиеся глаза. — Сделай это ещё раз. Тэхён кончает в ту же секунду, когда после этих слов Чонгук вновь касается губами его члена. Боже, Чону стоило только прикоснуться, и Тэхён, как перевозбуждённый подросток, кончил. Но Ким забывает о том, что такое стыд, когда Чонгук, подняв на него покрасневшие глаза, проглатывает. — Блять, — всё, что слетает с губ Тэ. И бросив эти пять букв в горячий воздух ванной, он вдруг встаёт, поднимает Чонгука с колен и усаживает на свое место — украденный стул. И представить страшно, как повезло этому стулу стать частью этой любовной сцены, но Чонгук об этом не думает. Он только следит за тем, как Тэхён, уперевшись руками в чужие бёдра, пригвоздил его к сидению и сам опустился на колени. Ровно на те два красных пятна на полу. Они — истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить только линией, падающей из точки в пространство. Вся её суть заключается в невозможности достигнуть цели, то есть конца. Возможно, Чонгук был прав: это закончится ничем, но только лишь потому, что это будет бесконечно.

***

Юнги находит себя в конюшне. Он не видит, но знает, что сейчас ночь, знает, что пробрались они сюда незаконно, знает, что здесь они из-за Тэ. Это он хотел покататься на лошадях. Мин оборачивается. Действительно конюшня: низкие двери, над которыми возвышаются задумчивые головы потревоженных животных, куча сена и снаряжения для езды. Юнги поднимает руку в желании прикоснуться к одному из жеребцов. Высокий, гордый, с иссиня-черной окраской, широкой шеей и сильной челюстью жеребец выжидающе смотрит в глаза. Мин поднимает руку, уже ощущая на кончиках пальцев жёсткую гриву, но конь, громко фыркнув, отворачивается. Запряжены только две лошади. Юнги отходит от стойла, проходится взглядом по всей конюшне и замечает, что только этот конь, который сразу ему понравился, не готов к прогулке. Не успев подумать, что бы это могло значить, он отвлекается на громкий звук. Тэхён распахивает дверь одного из стойл, выводит белоснежного коня и в один прыжок садится на него. Но «садится», конечно, неправильно сказано: он укладывается грудью на спину животному, проводя растопыренными пальцами по белоснежным бокам. — Странная окраска, — говорит Чонгук. Юнги резко оборачивается, наконец, заметив, что Чон всё это время был здесь. Он стоит напротив — у другого стойла и гладит коричневую кобылу. У этой лошади широкие крепкие ноги, не менее широкая шея и светлая грива. Она — олицетворение работы. Она тоже запряжена. — La belleza no significa nada para un ciego, — отвечает Тэ и, сев ровно, тянется рукой ко лбу жеребца. Красота для слепого — ничто. За секунду до того, как Ким закроет лоб животного рукой, Юнги замечает, что белоснежная окраска разбавлена небольшим чёрным пятном над левым глазом. Тэхён закрывает пятно рукой. — Все будут плакать, а я не сдержу свой смех, — кричит Тэ, натягивая поводья. Лошадь становится на дыбы, громко ржёт и, цокнув копытами об пол, устремляется вперёд. Она скачет через всю конюшню мимо удивленных лошадей, что устремляют головы ей вслед, размахивая гривой. Возможно, им тоже хочется сорваться на бег. Юнги поворачивается к своему коню: носом он направлен к Тэ, однако глаза неотрывно смотрят на Мина. И вновь Юнги не успевает всё обдумать — громкий стук копыт, разбавленный хохотом Тэхёна, не дает ни одной мысли прохода. Когда конь снова становится на дыбы, его гладкая светлая грива красиво развивается, Ким хватается за неё пальцами. Каждый лошадиный волосок наматывается на кисти Тэ. Конь одним сильным ударом выбивает железную дверь, открывая проход к зелёным бескрайним полям, и устремляется вперёд. Чонгук запрыгивает на кобылу со второго раза. Она топчется на месте, недовольно дергая хвостом. Наконец, оседлав её, Чонгук хватается пальцами за короткие волоски гривы, давая знак о том, что их прогулка началась. И кобыла, довольно заржав, толкает грудью низкую дверь конюшни и стремительно приближается к железным дверям. Чон сидит в седле шатко, будто кто-то специально слабо закрепил оборудование, чтобы убрать соперника на скачках. Кобыле это тоже не нравится. Юнги снова оборачивается на своего коня, попутно думая, с каких пор этот конь принадлежит ему. Однако точного момента он назвать не может, потому что среди всех мыслей на первом месте стоит: «Догнать». Ему нужно догнать Чонгука и Тэ. И вот Юнги хватается за тёмную гриву, вот он уже поднимает ногу, чтобы запрыгнуть на животное, как конь вдруг со всей силы пихает его в бок головой. Юнги отлетает на добрых несколько метров, поднимает удивленные глаза, готовый материться, и видит, что конь его смотрит на Чонгука. Конь его смотрит на то, как Чонгук, догоняя белоснежного коня Тэ, врезается в стену. Боже, это действительно больно. Его кобыла разогналась, она уже было почувствовала влажную траву в ногах, ветер, гуляющий в гриве и скорость, как её морда с громким звуком встретилась с железом двери. Она упала, придавив ногу Чонгука. — Что… — Юнги хочет спросить всё и сразу, почему-то обращаясь к чёрному жеребцу. А тот поворачивается к нему, снова заглядывает в глаза и вдруг громко ржёт. Юнги подходит ближе, пытаясь понять причину странного поведения животного, но конь снова толкает его головой в грудь. Сперва мягко, как бы потираясь, но заметив, что Юнги не отходит, жеребец прибавляет силы. В конце концов конь толкает Мина назад, заставляя отступать и отступать. Юнги пытается ухватиться за его голову, за гриву, за двери конюшни, но сила удара заставляет разжать пальцы и позволить себе лететь на пол. Конь смотрит сверху вниз на лежащего и напуганного Юнги, готовый наступить на него. Мин готов принять смерть от своего иссиня-черного коня, но тот лишь опускает голову в качестве извинения и возвращается в своё стойло. Железные двери закрываются прямо перед носом Юнги. — Нахуя в конюшне ёбаные двери? — спрашивает Мин в голос. — Чтобы кони не сбежали, — отвечает Чимин. Юнги открывает глаза. Он лежит на боку, уткнувшись носом в тепло. Тепло пахнет шеей Чимина. Руки Мина крепко сжимают Пака, прижимают к себе, а вот руки Чимина поглаживают чуть влажный затылок Юнги. В их номере всё тот же беспорядок, какой они оставили прошлой ночью. Хотя нет, этой ночью — за окном ещё темно. — Но двери в конюшнях маленькие, — продолжает Чимин, — чтобы кони могли высунуть свои головы и представить, что не заперты в крохотном пространстве. Голос Чимина сейчас чуть ниже обычного. Юнги думает, это от того, что чиминовы голосовые связки слишком близко к его уху. — Да, такие были, — отвечает Юнги, задевая губами чужую кожу, — но на входе… или выходе? …была ещё одна дверь: такая огромная, железная. Чимин проводит по затылку Юнги пальцами, спускается на шею и оставляет свою руку на широкой спине. Чуть давит, стараясь оказаться вплотную, говорит: — Значит тебе туда нельзя. Юнги больше не может заснуть. Он переплетает свои пальцы с пальцами Чимина и под его тихое дыхание пытается понять, какого чёрта он начал относится ко снам так серьезно.

***

Огромная случайность (очень хочется сказать «ошибка»), что именно люди стали господствующим видом на Земле, но случилось то, что случилось. Как и сейчас в этом номере. В ванной неубрано: грязные следы ботинок на кафеле пола, куча отстриженных волос и провод машинки для стрижки все ещё вставлен в розетку. Но ванна пуста. Тэхён, закутавшись в одеяло, лежит на кровати, чуть привстает, смотрит в окно — светает. Поворачивает голову на вторую половину кровати — пусто. Тэхён снова проснулся один.