Увидеть Солнце

Тони твердо знал: те, кто может спать спокойно, — самые счастливые люди на Земле. Ну, возможно, еще те, у кого есть доступ к лучшим образцам прежнего оборудования — должно же было остаться хоть что-то хоть где-то! Но оборудование, если оно и есть, далеко, а сон — вот он, рядом, только руку протяни, схвати, подушкой прихлопни и спи спокойно до утра. А черта с два! Редкую ночь Тони удавалось уснуть сразу и проспать до утра, не мучаясь от бессонницы и от постоянных пробуждений посреди ночи. В итоге утром он чаще всего поднимался невыспавшийся, хмурый и до первой чашки чая весьма всем недовольный. Это утро ничем не отличалось от многих других. За исключением одного маленького факта. Того самого, который сейчас сопел на лежанке, замотавшись в выданное одеяло, смешно ежился и копошился. Направившийся на кухню и зябко передернувшийся от утреннего холодка Тони покосился на забавно выставленную из-под одеяла пятку и криво ухмыльнулся. Ведь видно же, что мерзнет, но все равно ноги высовывает. Ребенок, как есть ребенок! Свалилось же ему на голову это несчастье. Срочно нужно поставить его на ноги, дать немного оклематься и отправить куда шел. Это дом Тони, его убежище, его бастион, и никто чужой тут не нужен. Пока он корпел над нехитрым завтраком, размешивая в маленькой кастрюльке свою любимую кашу, позади раздалось негромкое шлепанье босыми пятками по полу. Тони хотел брякнуть что-то про то, что хватит морозить ноги, но вовремя одернул себя: не слишком ли много заботы? Не дождавшись от него никакой реакции, пацан, похоже, решил дать о себе знать. — Доброе утро, — пискнул он и замолк. Перед глазами Тони почему-то всплыл образ испуганного птенца воробья: нахохленный, выпучивший глазенки и в любую минуту готовый вспорхнуть. — Привет, — вздохнул он, — живой? — Ага. — Ничего себе не отморозил? — Нет, — со сдерживаемой радостью ответил Питер, — даже горло не першит. — Отлично, — делано сухо отозвался Тони и все же не удержался: — Не стой босиком, замерзнешь, потом долго согреваться придется. — Да я… Это… Парень замялся, и наконец обернувшийся Тони увидел, как тот досадливо кусает губу и явно хочет что-то сказать, но не решается. И только оценив, как старательно тот кутается в одеяло, он осознал, в чем проблема. — Ах, черт! — выругался он. — У тебя же вся одежда, что на тебе была, сейчас мокрая, а сменной нет. — Угу, — несчастно кивнул парень. — У тебя вообще ничего нет! — наконец осознал Тони масштаб катастрофы. На плите за его спиной недовольно зашкворчало. Тони, громко чертыхаясь, кинулся снимать кастрюлю с кашей, которая не иначе как сердясь, что ее оставили без должного внимания, выбежала на огонь. — Простите, — снова потупился мальчишка, и пальцы, которыми он цеплялся за одеяло так, словно от этого зависела его жизнь, буквально побелели. Протирая плиту, Тони переваривал последние открытия. И как только он сразу об этом не подумал?! Он-то надеялся его быстренько выпроводить, а у парня ни запасной верхней одежды, чтобы переодеться на ходу, если та, что на теле, задубеет. Ни второй пары обуви, без которой выходить — самоубийство. Ни припасов, ни саней, вообще ничего. И вот куда его такого отправить? До ближайшего сугроба, где он благополучно коньки отбросит? Для того Тони его волок на себе и драгоценным чаем отпаивал? По всему выходило: для того, чтобы избавиться от мальчишки, надо сначала его снарядить хотя бы по минимуму, а потом уже с чистой совестью указать ему на дверь. — И откуда ты мне такой на голову свалился? Какого хрена вообще?! — в сердцах не удержался он. — Из Брейси, — еще тише ответил тот и низко-низко опустил голову, смятый недовольством Тони, которым буквально разило каждое слово. — Простите… Тони смотрел на тоненькие пальцы, беспрестанно сминавшие сползающее с плеч одеяло, на спутанные каштановые кудряшки, низко завесившие опущенное лицо, и ему совершенно непривычно вдруг стало не по себе. Ну вот чего он на парня наехал? Понятно, что приятного во всем этом мало, но, если вдуматься, пацан в его заморочках и нелюбви к человечеству не виноват. Вон, чуть не плачет уже… Даже лайки, крутящиеся под ногами в надежде на угощение, притихли и выжидательно смотрели на хозяина. Карен головой требовательно тыкалась в ладонь поникшего Питера, выпрашивая если не вкусненькую корочку хлеба, то хотя бы ласку. — Ладно, перестань ты уже извиняться, сколько можно! — выдернул сам себя за волосы Тони из грозящего утопить его чувства вины. — Пошли, дам тебе на время одежду. И от вида лучезарной улыбки, что мгновенно осветила лицо только что унылого мальчишки, что-то защемило внутри.

***

Даже самая маленькая одежда Тони была хрупкому Питеру великовата. Тони в душе потешался над видом того, как парень подтягивает рукава, пытается удержать сползающие штаны и натягивает носки чуть не до середины щиколоток. Но в любом случае все было сухое, теплое, и, да, Тони был собой доволен. Устроившись за столом и разливая ароматный чай по чашкам, он наконец перешел к тому, что его крайне интересовало. — А теперь, Питер Паркер, рассказывай. — Что? — мгновенно насторожился тот, крутя в руках чашку и явно наслаждаясь ее теплом, хотя пальцы должно было жечь нещадно. — Все то же самое, — хохотнул Тони, — откуда ты такой мне на голову свалился. Но предупреждаю: про какой-то Брейси я уже слышал. Парень совершенно определенно замялся и так явно забегал глазами по сторонам, что Тони мысленно выставил ему худший балл за самообладание. — Ну… — понимая, что любопытство хозяина, от которого сейчас зависела вся его жизнь, удовлетворить все же придется, начал Питер, — мы шли в Саустермейн. — Куда?! Возглас Тони был таким громким, что парень чуть не подпрыгнул. Саустермейн был крупнейшим поселением в пределах досягаемости, поэтому то, что парень заговорил о нем, не было странным. Совершенно необъяснимо было другое. — Да ты знаешь, идиот, сколько до него идти?! — Знаю! Мы все рассчитали, мы бы дошли! Пацан все так же неловко, но вместе с тем воинственно задрал подбородок. Тони отметил, как подрагивает бледная нижняя губа. Боится, понимает, что дерзить сейчас совсем не в его интересах, но все равно не может больше покорно молчать. И Тони бы соврал, если бы сказал, что ему эта смелость не понравилась. — Кто это мы? — спросил он уже более спокойно, отпивая глоток чая и наслаждаясь растекающимся по каждой клеточке теплом. — Я и мои друзья, Нед, Мишель, Бетти, ну там еще некоторые, не друзья, но так… Знакомые. Типа Флэша, Брэда. Восемь человек короче. — И все такая же мелочь? Питер обиженно сверкнул на Тони откровенным возмущением, но сдержался. «Ух, а глазищи-то! Прожигают!» — промелькнуло в голове Тони. — В общем, да, — нехотя ответил тот. — Плюс-минус пара лет. — И ни одного взрослого с вами? Ситуация не нравилась Тони все больше. Пока все, что он слышал, напоминало форменное извращенное самоубийство. Выйти в путь, который продлится больше недели, в самое ненастное время года, когда ветра так и свирепствуют, без опытного проводника — только вот таким соплякам это и могло прийти в голову. Но почему их никто не затормозил перед выходом?! — Не, мы сами, — как-то криво обронил Питер, отставил истерзанную им кружку, спрятал ладони между колен и весь как-то ссутулился, вновь воскрешая перед внутренним взором Тони образ воробушка. — Многие из нас и не сказали никому. Да и кому было говорить? У Мишель одна мать, ей до дочери дела нет, ищет к кому бы из мужиков пожирнее прибиться. А у Неда наоборот куча мелюзги дома, родители ждут — не дождутся хоть кого-то сбагрить. — А у тебя? Тони не хотел затрагивать эту тему. Яснее ясного было, что и пацана семейным теплом жизнь обделила, но не спросить он не мог. — А у меня еще проще, — Питер вдруг вскинул голову и усмехнулся такой жуткой улыбкой, что Тони внутренне повело. — У меня нет никого. Родители умерли, когда мне пять было. Взяли меня тетя с дядей, и за это я век им благодарен буду. Выкормили, вырастили, все для меня сделали, что в их силах было, хотя и сами перебивались, как могли. Он резко замолчал, и тишину кухни разрывали только звуки его тяжелого дыхания. Тони видел, как нервно подрагивает грудная клетка и трясутся пальцы. Он понимал, что не имеет права дальше пытать мальчишку, которому и так в этой жизни досталось, но тот вдруг сам вновь заговорил: — А потом дядю на моих глазах убил какой-то воришка. Я сидел рядом, кричал что-то, просил его не умирать, а дядя еще меня успокаивал. Говорил: «не плачь, Питти, что ты…». А у меня все руки в крови, а она текла и текла… А потом тетя вернулась, увидела, как я над ним сижу, и тут же сама упала. Сердце не выдержало. Тони застыл, не в силах произнести ни звука. Смотрел прямо перед собой и ничего не видел. Только могилу матери, над которой они молча стояли рядом с вмиг постаревшим и сгорбившимся отцом. И могилу отца, над которой он стоял один. Ему тогда был хотя бы двадцать один год, парню явно меньше. Но разве ему было от этого проще… Так, это уже совсем никуда не годилось. Срочно требовалось отвлечь пацана — или себя? — от этих черных мыслей. А разбираться в подвалах своей души и думать, что за непонятное сочувствие заскреблось за ребрами, он будет потом. — Ладно, — откашлявшись, громче, чем надо, начал он. — Вот поперлись вы в дорогу, дальше что? Что такое стряслось, что ты сейчас тут сидишь, а не девчонок в лучшем борделе Саустермейна тискаешь? Питер так жарко покраснел, что Тони мысленно отвесил себе оплеуху. Ну какие бордели, какие девчонки в разговоре с этим ребенком, о чем он вообще?! Кстати… — Кстати, а сколько тебе лет, раз ты так расцвел? — усмехнулся он. — Семнадцать! Это прозвучало с таким вызовом, что сразу было ясно: парень будет драться с каждым, кто посмеет назвать его ребенком. Тони не собирался драться. — Хорошо, Питер Паркер, целых семнадцати лет от роду, я тебя внимательно дальше слушаю. — А чего слушать? Недовольство в голосе Питера стало таким явным, что еще вчера Тони за такую дерзость, не задумавшись, выставил бы наглеца на мороз, да еще пинка под зад отвесил, чтобы не зарывался. Сегодня он уже почему-то не мог этого сделать. — Шли и шли, несколько дней. А потом пурга началась. Мы сани связали, чтобы не потеряться. Тони кивнул: да, как раз накануне была сильная вьюга, а связка саней — это было первое правило, которому следовали даже самые отбитые искатели приключений в непогоду. — И тут вдруг Джина, ну, это старая собака Мишель, как дернет! И порвала связочный трос, видать, старый попался. Мишель только закричать успела, а та, видимо, со страху с катушек съехала и как рванет в сторону. Хорошо, что день был, видно ее было. Я ближе всех стоял, кинулся за ней, понимал, что она спрыгнуть быстро не сумеет. Сам видел, как она к саням пристегивалась. Пока отстегивалась, спрыгивала, то потеряла бы уже нашу связку из виду. А тут я бы подоспел, вместе бы быстро вернулись. Тони слушал эту бредовую историю и не верил своим ушам. Нет, он ни на миг не засомневался в ее правдивости, просто потому что выдумать такую чушь никто бы не смог. Все, что говорил Питер, свидетельствовало о полном идиотизме и совершенном отсутствии инстинкта самосохранения и здорового эгоизма. Так почему же он сейчас взглянул на этого щуплого парнишку, который, не задумавшись, бросился за подругой в неизвестность, совсем другими глазами? — И, конечно, рванул ты пешком, не на санях. Потому что пока отстегивал бы их от общей связки, потерял бы даже след, — задумчиво продолжил он, уже понимая, что именно тогда произошло. — Угу, — устало кивнул парень, снова беря кружку в руки и отхлебывая из нее, — все верно. Сперва я ее еще видел немного и крики слышал, а потом все стихло. Стою один, ору, никто не отзывается, да и куда там. Ветер свистит, снег в лицо хлещет, хоть загибайся. Иду в одну сторону, в другую, а впереди лишь метель валит. И вот тут-то мне стало страшно. Никогда так не было… Питер на мгновение замолк, помялся в неуверенности, но все же пересилил себя и спросил: — Хотите правду? Поерзав на своем стуле, он неловко посмотрел на Тони такими смущенными глазами и вновь так покраснел, что Тони не смог не улыбнуться. — Колись! — нарочито торжественно произнес он и поднял руку. — Клянусь, что сохраню твою тайну неприкосновенной! — Я даже сел и заплакал! Выпалив это, Питер уставился на Тони такими глазами, что тот еле удержал желание погладить парня по щеке. «Как собаку за ухом потрепать», — подумалось вдруг. — Ха! Любой бы заплакал, — спокойно пожал плечами он. — Думаете? — парень недоверчиво прищурился, но продолжил: — А потом подумал, что пока я так сижу, то точно сдохну, а если буду шевелиться, то все же есть какой-то шанс, что выйду куда-то, где люди живут. Брел, брел, потом до леса добрался, там полегче стало, хоть от ветра укрытие. А потом чувствую, все: ноги не держат. Дай, думаю, посижу немного, отдохну. Сам понимаю, что нельзя, а не могу себя заставить ни шагу больше сделать. Вот и все, думаю, Питер, отбегался. Хорошо хоть, рыдать по мне некому будет. И тут слышу: вроде как сани едут, собаки лают… Не поверил сперва, думал, глюки предсмертные, а потом бац — и мокрый нос мне в лицо. И тут снова слезы потекли… Я вам так благодарен… Я еще не сказал, наверно, но так благодарен! Если бы не вы!.. Он окончательно сбился, а Тони от всего этого рассказа чувствовал себя в опасной близости от того, чтобы самому постыдно пустить слезу. Бред какой-то, с чего бы? Да, история не обыденная, но и не экстраординарная. Каждый год с десяток людей вот так навсегда оставались в снежной пустыне. Но что-то никогда раньше не свербило в мозгу жгучим страхом и мыслью о том, что было бы, проедь он там на часик позже. — Ну допустим, — вновь поспешил он отойти в сторону от опасной темы. — И чего вас в Саустермейн понесло? Захваченный врасплох Питер уткнулся носом в кружку, сначала старательно дуя на давно уже остывший чай, а потом делая долгий глоток. Тони наблюдал за этим представлением, все больше веселясь. Интересно, пацан правда думал, что его неумелые попытки обвести Тони вокруг пальца сработают? Наивная простота. Гораздо больше Тони удивляло другое: почему его самого это не бесит, как должно бы, а забавляет и подзадоривает? — Мы, — мальчишка наконец вынырнул из кружки, видимо, более или менее сочинив пристойный ответ, — хотели на работу устроиться. У нас в поселке заниматься нечем практически, только дома сидеть, да проклятую картошку растить. А хочется же большего! — И ничего ближе вы не нашли? — Неа… — вновь понурился Питер. — А говорят, в Саустермейне даже есть что-то типа каких-то заводов, как раньше. Я не очень понял, что это такое, но рассказывают, что там огромные здания, куча всяких машин и можно делать такие штуковины, какие мы с вами и не видели! Парень явно увлекся своим рассказом, раскраснелся и даже начал жестикулировать, все так же мимоходом подтягивая спадающие рукава. Тони хотел было уже дружелюбно посоветовать просто их подвернуть, когда последние слова неожиданно кольнули досадливым уколом. Это ощутимо попахивало ребячеством, и Тони еще неделю назад сам бы покрутил пальцем у виска, скажи ему кто-то, что его так заденут слова полузнакомого мальчишки. Но вот сейчас он вдруг решил действовать так, как ему захотелось сию секунду. — Штуковины, какие мы не видели, говоришь?.. — протянул он, поднялся, на ходу бросая засуетившимся собакам несколько кусков хлеба, и махнул рукой. — Вот что, засиделись мы с тобой, а проклятая картошка сама себя не вырастит. Пошли. Недовольная гримаса на лице парня взорвала в животе Тони бомбочки колкого смеха. Как же парню не хотелось возвращаться в серые картофельные будни, из которых он вроде как вырвался! Но отказать своему спасителю в помощи, разумеется, не смел. Ну ничего, сейчас будет ему сюрприз! Довольно щурясь от веселого азарта, Тони откинул коврик, прикрывающий дверь в полу, распахнул ее и по крепко сбитой лестнице спустился в свой огород. Предмет своей гордости, свое достояние, свое детище. Оставив парня за спиной, он подошел к плохо различимой в темноте большой панели на стене и, усмехаясь в предвкушении, повернул несколько рычагов. Помещение тут же залило светом, а за спиной раздалось именно то, на что Тони и рассчитывал. Пораженное «О-о-о-о!». Он, наконец, позволил себе обернуться, и потрясение на лице Питера сполна потешило его самолюбие. Тони вполне его понимал: все домашние огородики освещались, как правило, обычными керосиновыми лампами, а в семьях победнее — и вовсе свечами. Поэтому они и были скромных размеров. Огород Тони же состоял из девяти грядок, весьма приличной ширины и длины, а главное, был залит белым светом, очень похожим на дневной. — Что это?! — голос Питера был переполнен благоговения. — Лампы дневного света, — ответил Тони, медленно проходясь между грядками. — Раньше, до Зимы, такие везде были. Точнее, не такие, а намного мощнее и эффективнее. Сейчас таких уже нет, конечно, но я, как видишь, создал нечто подобное. — Вы?! Сами создали?! Очуметь! В эту минуту Питер, совершенно ошарашенный и восторженный, был так похож на щеночка, который вот-вот завиляет хвостом, что Тони опять едва не потрепал его по взлохмаченным кудряшкам. — Вы — гений! От горячей искренности в этом кратеньком восклицании Тони невольно выпрямился и развернул плечи. Черт, как же это глупо, но как же приятно! Так что он не смог отказать себе в еще одном маленьком хвастовстве. — У меня еще и система полива есть. Он вывернул на максимум большую красную рукоять, и из небольших стержней, торчащих посреди грядок, во все стороны прыснула вода, так что Питер еле успел отскочить. — Господи! Откуда? Как?! — Мой отец был очень крутым изобретателем, — неожиданно сам для себя ответил Тони, — и многому меня научил. А до чего-то я сам уже доходил, своим умом. — С ума сойти… — пробормотал Питер, завороженно глядя на поливалку. — Вот бы и мне у вас хоть чему-то научиться, я бы смог, я способный, меня всегда хвалили! «Еще чего не хватало! Мал ты еще для моего ученика!» — в привычно-ехидном стиле хотел отбрить его Тони, но вместо этого словно чужой голос произнес: — Посмотрим. А пока хватит уже выкать, зови меня просто Тони. И когда он поймал совершенно счастливый взгляд мальчишки, ему вдруг ни к селу ни к городу подумалось, что улыбка того ничуть не тусклее, чем его хваленые лампы.

***

На следующее утро Тони как всегда проснулся спозаранку. Но отчего-то на душе было не так паршиво, как всегда. «С чего бы?» — лениво удивился он, перебирая в памяти события вчерашнего дня. Они с Питером долго возились в огороде, рыхлили землю, настраивали систему обогрева при помощи теплой воды (парень при виде нее вообще потерял дар речи и снова восхищенно заявил, что Тони самый гениальный из всех гениев), потом таскали сучья из леса, а вечером, в компании шумных лаек грелись у камина. Ничего такого. Совсем ничего. Вздыхая и ежась, Тони выбрался из постели, направляясь на кухню. Проходя мимо зябко скрючившегося Питера, он хмыкнул при виде упрямо торчащей из-под одеяла пятки. Что-то в душе вздрогнуло и зазвенело легким, хрустальным перезвоном. Он вздохнул, закатил глаза, а потом, не особо задумываясь, что он делает, стащил одеяло со своей кровати, накинул его на парня и грубовато подоткнул под розовую пятку.