Увидеть Солнце

— С ума сойти! — стряхивающий жирную землю с рук Питер был уже привычно для Тони восторженным и вдохновленным. — Никогда бы не подумал, что уход за картошкой может быть таким лёгким и даже приятным! Тони довольно хмыкнул и привычным взглядом окинул подвал, чтобы перед выходом убедиться, что ничего не забыл. Этот мальчишка за последнее время вывалил на него столько приятностей, что Тони стал всерьёз опасаться за сохранность своей психики. Не хватало только на склоне лет превратиться в самовлюбленного нарцисса, уверовав в слова внезапно свалившегося на голову (точнее, под ноги) фаната! И самое удивительное во всем этом было то, что восхищение Паркера было совершенно искренним. Не наигранным, не выдавленным из благодарности за спасение или из холодного расчёта задержаться в уютном местечке подольше. Нет, мальчишка был весь как на ладони, и Тони мог поклясться своими драгоценными инструментами, что тот всегда говорит именно то, что думает. — Подумать только! — тем временем продолжал распинаться Питер, придерживая полосатый коврик, пока Тони старательно прикрывал дверь подвала. — Знаете, мистер Старк, как я эту работу ненавидел! Для меня эта гребаная картошка, ее рыхление постоянное, поливка эта талой водой, будь она неладна, были чем-то вроде пытки при жизни дома. Руки отваливались, спина не разгибалась, ноги гудели. Все время хотелось послать все к чертовой матери, а потом я видел, как тетя Мэй тихонько стонет, чтобы нас не расстраивать, и за спину держится, и так стыдно становилось, такое зло на себя брало! Эх… — он торопливо отвернулся, и Тони с непривычной для себя деликатностью сделал вид, что не услышал, как он шмыгнул носом. — А сейчас делаю, кайфую и вообще не парюсь! А всего-то надо было немного на мотыге сменить угол наклона оси да установить пару лишних рукояток для опора. Гениально… Последнее слово он прошептал с таким придыханием и благоговением, что Тони не удержался и уже не в первый раз потрепал его по волосам. И чёрт, какое же это было приятное ощущение… Разумеется, если бы Питер высказал хоть тень недовольства этой лаской, то Тони бы никогда больше не прикоснулся к нему. Но когда Тони впервые поддался своему странному желанию зарыться пальцами в его волосы, тот лишь вспыхнул ярким багрянцем, несмело зыркнул исподлобья и самую малость, но продвинулся ближе. Явно упиваясь этой незамысловатой нежностью. От этого внезапного порыва, этого инстинктивного движения навстречу Тони вновь, в который раз вспомнил себя, оставшегося в одиночестве. Вспомнил, как ежился один на ставшей вдруг такой просторной кровати. Как просыпался по утрам в слезах, мечтая лишь об одном: обнять маму. И как выцарапывал себя из-под руин отчаяния, когда понимал, что этого уже никогда не будет. И поэтому ему яснее ясного было, почему малознакомый парнишка так беспомощно прикрывает глаза, прикоснувшись к такому редкому в этом мире теплу. И кто такой был Тони, чтобы лишать пацана этого?! Главное — не думать о том, что все назойливее и тревожнее колотится в мозг, прячущийся под тоннами льда и серыми тучами отрицания: только ли пацану нужно это тепло другого человека? Пошла уже третья неделя пребывания Питера у него дома, и волей-неволей закрадывались мысли: «А что дальше?». Питер оправился от происшествия, которое могло закончиться трагически, но по сути обернулось всего лишь испугом, не причинив ему существенного физического вреда. Более того, за это время он, видимо, лишённый ранее качественного питания, немного поправился, хотя Тони и приходилось заставлять его есть, а не сидеть скромно у стола. И в общем и целом выглядел вполне готовым покинуть дом отшельника. Вот только отшельник внезапно понял, что он сам к этому не готов. Это было странно и непонятно. Мальчишка без спросу, нахально вломился в его отлаженное существование. Однако при этом он с ходу вписался в жизнь Тони так, словно и был той деталью, с которой система стала полностью самодостаточной. Словно именно его болтовни не хватало Тони для отвлечения от тяжёлых и пасмурных мыслей, нередко одолевавших под вечер. Словно именно его восхищения не хватало для чувства удовлетворенности и, пожалуй, даже гордости. Словно именно его сырых, но неожиданных идей не хватало для внезапного озарения и приступа вдохновения. Словно именно его глаз рядом не хватало для… Стоп, вот об этом Тони, сейчас с забытой тоской глядевший на хлопочущего парня, предпочитал не думать и не вскрывать сундук своих неведомых ему ранее демонов. — Нет, но все же! Как вы додумались до этого? — не выдержало минутного молчания и вновь напомнило о себе неугомонное создание, выставляя на стол тарелки для ужина. Ужин как-то сам собой стал в их невольной общине на двух человек и четырех собак любимым временем суток. И дело даже не в том, что еда — это само по себе хорошо. С этим бесспорным утверждением были полностью согласны даже люди, но собаки вообще были готовы голосовать всеми четырьмя лапами и одним хвостом. Но кушали они и утром, и днем, а вот засиживались подолгу у стола или на ковре перед камином лишь по вечерам. Когда все дела на сегодня были благополучно закончены. Когда собаки, наевшиеся раньше всех, шлепались на пол довольными тушками и благосклонно не имели ничего против того, чтобы накормившие их двуногие рылись в их густой шерсти. Когда вьюга, беснующаяся за окном, вдруг начинала казаться доброй бабушкой, что поет колыбельную песню. Когда дрова в камине трещали так весело, что напоминали полузабытые сказки из безоблачного детства о волшебных гномах. Когда разговоры обо всем на свете лились рекой и понимать другого человека с полуслова становилось так легко, что можно было закончить за ним фразу, даже не задумавшись, по наитию. Когда вдруг, совершенно ни с того, ни с сего думалось, что больше тебе ничего уже и не надо… — Сейчас и мне кажется, что это проще простого: конечно, точка приложения усилия… — Силы, — машинально поправил Тони, с чистой совестью устало развалившись на диване. — Ну да, силы, — прокричал Питер с кухни, куда умчался за кастрюлей похлебки из овощей. — Так вот, изменение точки приложения силы намного уменьшает то, с какой силой нужно эту силу применять. Тьфу, черт… — он огорченно взглянул на Тони и почти капризно скривился: — совсем запутался. Вроде понимаю, а когда пытаюсь объяснить, получается ерунда ерундой. Наверно, я бестолковый тупица. — Питер, Питер… — вздохнул Тони. — Если бы хотя бы половина ныне выживающих на этой планетке людей были такими «тупицами», как ты, мы бы давно жили почти так же хорошо, как раньше. Он уже не раз — и совершенно искренне — отдавал должное уму и сообразительности Питера, но каждый раз не мог не залюбоваться тем, с каким восторгом тот принимает его похвалу. Каким алым румянцем заливаются щеки, как смущенно мечутся вверх-вниз пушистые ресницы, как белые зубки нерешительно прикусывают нижнюю губу. И какие, черт возьми, странные, тяжелые, трудно определимые желания разливаются в груди при виде этого… Он прокашлялся и с трудом отвел взгляд от что-то взволнованно лепечущего парня, пытаясь ухватить ускользнувшую от него нить разговора. — А то, что ты не можешь правильно сформулировать мысли, — почему-то вдруг хриплым голосом вновь заговорил он, усаживаясь за стол, — это совершенно логично. Знания и научный образ мыслей не появляются сами по себе. Ты же, конечно, ничему не учился? На самом деле вопрос был риторическим, и Тони отлично это знал. В мире, где борьба за жизнь стала не отвлечённым понятием, а, хоть и зловещей, но рутинной обыденностью каждого дня, было не до учёбы. Говорили, что где-то в крупных городах, том же Саустермейне, уже появились хотя бы подобия прежних школ. Во всяком случае, Тони очень надеялся на то, что это правда. Но небольшим Мерроу-Стоуну и питерову Брейси было до этого, как всегда говорил отец, «как до Луны пешком». (Хотя кто её знает, где она сейчас вообще, та Луна, задорно-желтым глазом подмигивающая из глубин памяти Тони. Летает ли все еще вокруг сошедшей с ума Земли или, махнув рукой, отправилась искать спутницу повеселее?). Родители, самое большее, своими силами учили детей читать, писать и считать, а многие и это считали лишним, полагая, и не без оснований, что умение править собаками или добывать птицу в этом мире куда важнее. И потому Питер, который явно считал иначе, поражал Тони все больше и больше. — Знаешь, — задумавшись, обронил он, — до Зимы ты был бы обязан учиться в университете. У тебя есть все данные, все задатки для того, чтобы добиться большого успеха. Жаль, что мы не встретились тогда… Я был бы скучным занудой-профессором, а ты — моим любимым учеником. Даже в полутьме, среди отблесков огня, ласкающих их лица — сегодня они не стали включать освещение, все же оно обходилось недешево — Тони не мог не заметить, как сверкнули глаза Питера, который тут же привычно потупился. — Нет, — наконец вымолвил он, не поднимая глаз от тарелки, — вы были бы знаменитым на весь мир изобретателем. Ужасно крутым и богатым! Вы бы придумали такие вещи, от которых бы все ахнули и рты разинули. А я был бы вашим преданным фанатом, ходил бы за вами, как щенок, и ловил каждое слово, надеясь научиться хоть чему-то. И знаете… Это ведь даже не шутка. Если бы не Зима, я уверен, все так бы и было… Ну, в смысле, про вас… И вдруг словно не было предыдущего, непринужденного разговора, словно только об этом и думал все время, каждую минуту и секунду, он заполошно, горячечно выдохнул: — А вы видели Солнце? И замер. Замер, пожирая Тони огромными глазищами, вроде бы даже не дыша, будто звук дыхания помешает ему уловить драгоценную истину. Глядя так, словно Тони сейчас откроет ему величайшую тайну мироздания. Так, словно только ради этого бесценного знания и стоило жить. — Ох, Пит… — проронил Тони и замолк, слова были колючими и сердитыми, они не хотели рождаться на свет и не хотели звучать в этом мире, где больше нет Солнца. — Видел, конечно. Мне же четырнадцать было, когда Зима началась. Оно… Оно удивительное, Пит. Это не объяснить… Вот лампа. Светит, даже греет. Но она не живая. Понимаешь? — он не смотрел на Питера, но краем глаза все равно уловил, как суматошно тот кивнул в ответ. — Огонь — он ближе, он живой, но… Как бы сказать… Он — ночь, энергия ночи. А Солнце — это день. Это тепло, которое ни с чем не сравнить. Это когда ты даже закрываешь глаза, а тебе все равно светло и так радостно, Пит, ты так счастлив в этот момент… Он оборвал сам себя и почти злобно скривился в недовольной гримасе. От вновь нагрянувшей тоски по утраченному нестерпимо загорчило во рту и задергало внутри. Да когда же он смирится с этим, когда перестанет вспоминать то, что лучше навсегда забыть, когда перестанет видеть Солнце во сне?! Он излишне резко поднялся, пытаясь выровнять дыхание — не стоило пугать своими выкрутасами ни в чем не повинного пацана, который, вон, и так уже виновато вскинулся! — Пойдем к камину, Питер, там уютнее, — улыбнулся он, надеясь сгладить впечатление от своей чрезмерно острой реакции на простой вопрос. Подхватив пару тарелок с хлебом и мясом, он прошел к камину и устроился на любимом месте, отпихивая ногой нагло наскакивающего Джарвиса. Конечно, белый, с роскошной гривой вожак был его любимцем, но иногда слишком вольно трактовал свои привилегии. Но сейчас Тони был искренне рад этому: возня с собаками всегда позволяла выплеснуть лишние эмоции и служила лучшим успокоительным. — Уймись, зараза! — ругнулся он, в последний момент выхватывая свой ужин из загребущей пасти агрессора. — Выгоню нахер, а в упряжке на Пятницу заменю! Услышав своё имя, высокомерная чернявая сука грациозно поднялась и столь же величаво махнула пару раз хвостом, показывая, что если хозяину угодно, то она, так и быть, возьмёт это бремя на себя. Впрочем, Джарвис, философски относящийся ко всем выскочкам, даже не отреагировал на столь наглую демонстрацию неповиновения. Лишь рыкнул негромко, но властно в ее сторону и направился к своей лежанке, точно зная, что ответа не последует. Примостясь сбоку, Питер, самозабвенно наглаживающий уши Карен, любовь с которой у них вспыхнула однажды и навсегда, лишь рассмеялся при виде этого небольшого шоу. Благо, бесплатные актёры радовали такими представлениями регулярно. И, глядя на все это, Тони почувствовал, как хмурая туча, собиравшаяся устроить небольшую метель у него внутри, рассеивается без следа. — Дармоеды, — проворчал он, делая грозное лицо, на что его собаки не покупались уже лет этак дофига, — выгоню, точно выгоню! Слишком много о себе возомнили, побегают недельку голодными на подножном корме, живо вспомнят, кто у них тут царь, бог и отец! Пит, ты согласен? — Главное, Карен оставьте, — сквозь приступы тщетно подавляемого смеха выдавил Питер, — она тут вообще ни эх при чем. Лежит тихо-мирно, грызет косточку. Которую, заметьте, я ей сам дал! А! И Эдит еще. Мы с ней тоже нашли общий язык. — Да?! — Тони удивленно покосился на серую лайку, что спокойно грелась перед огнем, всем своим видом показывая, что она выше этих разборок. — А я и не замечал. И в чем же? — А мы с ней обалденно похожи своей бестолковостью, — прыснул Питер и долго, с наслаждением потянулся, наслаждаясь проникающим в каждую клеточку теплом. — Оба сперва делаем, а потом думаем. Вот, например, сегодня утром пока дрова собирали, увидели издалека белку в лесу и, даже не думая, а нафига она нам, как ломанулись за ней! Потом долго выбирались из сугробов. Питер все еще посмеивался от воспоминаний, а все, что оставалось Тони, впервые услышавшему эту эпичную историю, — драматично закатить глаза и покачать головой. — Я думал, жизнь чему-то тебя научила. Неприятно признавать, как же я ошибся. — Да будет вам, мистер Старк, — непринужденно пожал тот плечами, — мы же выбрались. Да и залезли не так уж далеко. — Кстати, меня достал твой «мистер Старк»! Сколько раз я говорил: просто Тони. — Неа, — Питер так убежденно замотал головой, что стало очевидно: переубедить его будет весьма сложно. — Может быть, когда-нибудь… Когда будут подходящие обстоятельства… «Когда-нибудь». А разве у них будет какое-то «когда-нибудь»? Пусть даже при одной мысли о том, что оно могло бы быть, тоскливо задергались невидимые нити в груди. И словно подслушав его невеселые мысли, Питер, отведя взгляд в сторону и подтянув колени к груди, негромко, но тяжело проронил: — Я буду скучать по ним. Потом… Тони не требовалось переспрашивать, о чем он. Зачем ломать комедию, если и так понятно, что Питер уйдет. Рано или поздно. Скорее рано. В Мерроу-Стоун, в Саустермейн, куда-то еще. Перед ним все дороги открыты, и ничто его не держит. Что тут, в стороне от пусть неприветливого, но все же мира людей, в хижине нелюдимого отшельника делать молодому парню, у которого вся жизнь впереди? Он устало прикрыл глаза, и перед ним вдруг словно наяву предстало то убогое (когда оно успело стать таким?!) зрелище, в которое обратится его жизнь после ухода Питера. Одинокие и тихие пробуждения в одно и то же время, не сопровождаемые бормотанием: «Ну еще немного, рано же!». Разговоры только с собаками, которые, конечно, все понимают, но вот отвечать пока не научились. Звенящая тишина целый день. Никаких вопросов, никакого приставания, никаких неуместных восторгов. Одна тарелка на столе. И никаких торчащих из-под одеяла пяток… Он не знал, что стало последней каплей, когда, запретив себе думать и взвешивать, вдруг негромко, неотрывно глядя в огонь, спросил: — Только по ним? Стиснул зубы, чувствуя себя полным идиотом и не понимая, в какой момент в его жизни что-то пошло не так. А потом спустя целую вечность, сквозь редкий-редкий стук смирившегося сердца в ушах и тихий треск дров, услышал такое же негромкое, но болезненно решительное: — Не только. По вам намного больше. И понял, что именно ему нужно сделать. Что он не может не сделать, пусть потом и проклянет себя, мучаясь от стыда. — Оставайся. Здесь. Вдвоем же веселее… И только увидев неверящую, ослепительную в своем счастье улыбку, понял, что все сделал правильно.

***

Утром, вылезший из-под толстого одеяла в предрассветный холодок Тони привычно поежился, привычно одернул налетающих собак, привычно накинул на Питера ещё одно одеяло и подоткнул его под голые ноги. И вдруг с приятным удивлением понял, что за всю ночь даже не просыпался ни разу. И снилось ему что-то очень, очень хорошее.