Увидеть Солнце

… На ослепительно-белой коже груди Питера засосы, оставленные жадными губами Тони, распускаются, подобно цветам. Тем самым розам, что в памяти навсегда остались как самое трепетное, что было под покинувшим их Солнцем. Тони на миг замирает, хотя извивающийся от желания на простынях и нетерпеливо глядящий на него Питер и является воплощением порока. Слишком прекрасна эта картина. Слишком жаль разбивать момент, восхитительнее которого в жизни Тони не было. Но Питеру, распаленному ласками, Питеру с его юношеской жаждой любви и в дурмане страсти наплевать на метания Тони. И потому он вскидывается на кровати, вдруг оказывается близко-близко, притягивает к себе Тони за рубашку и, еле заметно улыбаясь самой развратной из улыбок, шепчет: — Возьмите меня, мистер Старк!.. В неуютную действительность промозглого утра из горячечного сумасшествия Тони вытянули опостылевшие три будильника. Целая вечность прошла до тех пор, пока ослаб грохот сердца в ушах, удалось сглотнуть пересохшим горлом, а разумом — осознать, что все то безумие, до сих пор стоящее перед глазами, — всего лишь выверты сбрендившего подсознания. Более или менее придя в себя, он обессиленно упал обратно на подушку и почти заскрипел зубами в тщетной попытке изгнать чертовы образы из своей памяти. «Это ничего не значит! Это просто так, без всякого значения, это просто сон!» — умоляюще дребезжало в его мозгу. И вполне четко ощущаемое напряжение ниже пояса тоже совершенно ничего не значило. Всего лишь стандартная физиологическая реакция здорового мужского организма на долгое воздержание, не о чем даже беспокоиться! И нет, нет, нет, совершенно ни при чем тут вчерашний вечер с его, будь оно проклято, купанием! Любовь к чистоте привила Тони мать. Даже в самые тяжелые дни, когда многие забили на чистоплотность, предпочитая поглубже закутаться в свои тряпки, ритуал частых купаний соблюдался в их семье неукоснительно. Оставшись один, Тони не стал ничего менять. Дома для этих целей у него был отведен целый угол, огороженный ширмой для маленькой ванны, в которую можно было усесться, подтянув колени. К ванночке была подведена труба с горячей чистой водой, и была налажена система отведения воды грязной. Увидев впервые это «чудо цивилизации», Питер замер на месте, смешно разинув рот. Тони тогда втихомолку посмеялся над ступором парнишки, но глупо отрицать, что все это восхищение по-прежнему грело душу не хуже любимого камина. Но тогда Тони и не предполагал, каким фанатом купания окажется его гость. Конечно, Питер не осмеливался тратить драгоценную горячую воду слишком часто, но и без того было видно, как загораются его глаза, стоит лишь безразлично обронить: «Может, устроим день мытья?». За все время, что Питер прожил у него, он успел с детским восторгом поплескаться в ванне раз шесть-семь, и все было совершенно нормально. До вчерашнего вечера. Питер всегда отличался какой-то полудетской стеснительностью и никогда не раздевался при Тони. Впрочем последнего это никоим боком не касалось. Негласно установив границы личного пространства обоих, они молчаливо согласились их уважать, и обоих это более чем устраивало. Но вот вчера, когда Питер уже скрылся в купальном закутке, Тони внезапно и запоздало вспомнил, что не вывернул в рабочее положение рычаг переключения обогрева. Благодаря этому в скором времени мальчишка в ванне вот-вот должен был замерзнуть. Сам Питер этого сделать не мог, потому что просто-напросто не знал об оплошности Тони. Ни секунды не задумываясь, Тони для проформы костяшками пальцев стукнул по ширме и тут же отодвинул ее. И замер. Замер, пораженно глядя перед собой. Сидя в ванне, Питер на звук шагов вскинулся испуганной птицей и удивленно уставился на Тони, молча сжимая пальцы на тощих коленках, прижатых к груди. Тони сам не понимал, что происходит. Почему он не может шевельнуться или хотя бы отвернуться, поправить этот чертов рычаг и свалить, как вообще-то полагалось приличному человеку. Нет, он торчал, как столб, и жадно впитывал в себя, поглощал, втягивал это зрелище, от которого внутри что-то разрывалось в лохмотья. Каштановые волосы, от влаги свернувшиеся кудряшками и трогательно прилипшие ко лбу. Худые плечи, сжавшиеся словно в ожидании удара. Тоненькие ключицы, которые, казалось, могут сломаться, если стиснуть посильнее. Острые углы коленей, торчащие посреди клочков белой пены. И губы, приоткрытые, влажные, ждущие… Тони отчаянно пытался не представлять, чего именно они ждут. Тони отчаянно пытался не думать, каково было бы поцеловать их. На миг ему почудилось, что тот тоже смотрит на него не так, как всегда. Что в бездонных глазах Питера плещутся отчаянный призыв и жажда, те же самые, от которых сейчас изнывало его собственное, предавшее хозяина тело. Эта мысль, совершенно кощунственная, и разбила гипнотический дурман, вернув ногам Тони способность двигаться, а его сознанию — способность соображать. Он пробормотал что-то несвязное про рычаг, неуклюже отворачиваясь от все так же неподвижно провожающего его взглядом Питера, вывернул его в нужное положение и чуть ли не бегом бросился прочь. И только вылетев на улицу, схлопотав в разгоряченное лицо отрезвляющую пощечину хлесткого мороза, он наконец смог спросить себя: «Что, черт возьми, это было?!». Когда немного погодя Питер вышел из-за ширмы, ни тот, ни другой и словом не обмолвились об этом инциденте, словно на самом деле ничего не случилось. Да ведь, если подумать, действительно ничего не случилось, успокаивал себя Тони и сам верил в это, неистово и отчаянно. Пока следующим же утром не проснулся, весь в поту, тяжело дыша, от того, что видел во сне, как Питер просит трахнуть его. «У меня просто давно никого не было, — настойчиво внушал он себе. — Все просто! С кем угодно может такое случиться!». Действительно, а сколько времени он не обращался к этой стороне своей жизни? Немного поразмыслив, он пришел к неутешительному выводу, что чуть ли не месяц не общался ни с кем в горизонтальной плоскости. Месяц. Тот самый месяц, что у него торчал Питер, мать его, Паркер. Конечно, каждый понедельник он, не изменяя своим давним привычкам, ездил в поселение, принимал и сдавал заказы, запасался всем необходимым, но вот ни разу не наведался в любимое заведение рыжей тетушки Милли с красной вывеской за углом от бара. Тони, конечно, с определенных пор перестал нуждаться в чужом обществе, но его потребностям было на это откровенно наплевать. Даже в мире, где все извратилось и встало с ног на голову, первобытные инстинкты оставались такими же сильными и неодолимыми, как тысячи лет назад. Поэтому приезжая в Мерроу-Стоун, Тони никогда не упускал случая провести несколько часов в уютных комнатках добродушной толстухи Милли Дженкинс, весело трясущей рыжими кудряшками, распахивающей свои объятия и радушно восклицающей: «Тони, чертяка ты бородатый! А я тебя уже заждалась!». Тони каждый раз по доброте душевной чинил у нее все, что требовалось, хорошо платил девочкам (или мальчикам) и никогда не бузил. Этого было достаточно, чтобы попасть в список любимых клиентов, которым она порой делала хорошую скидку, или, что было совсем уж редкой привилегией, угощала чашкой чая под задушевную беседу. Но вот уже несколько понедельников девочки и мальчики тетушки Милли не получали свой законный гонорар, а самовары и кровати оставались без починки. Потому что… А черт его знает почему! Как-то так само собой вышло. В первый понедельник Питер оставался дома, и Тони почему-то даже не вспомнил про положенное ему по графику удовольствие, торопясь купить для парнишки лекарств. Все-таки, как тот ни храбрился, легкого обморожения избежать не удалось. Разумеется, у Тони дома было кое-что из мазей, но ему подумалось, что не мешало бы купить средство посильнее. Поездка к доктору Пирсу, живущему на западной окраине, заняла немало времени. И только дома Тони сообразил, что за всеми этими хлопотами не почтил своим визитом заведение с красной вывеской, но положенной досады почему-то не испытал. В последующие же разы Питер сам ездил в город вместе с ним. И пусть Мерроу-Стоун явно не был тем местом, которое могло хоть чем-то поразить прибывших, но Питеру, видимо, в силу своей природной любознательности и радушного ко всему отношения, все нравилось. Он постоянно интересовался у Тони кучей вещей и так захватил собой все внимание своего спасителя, что у того не было ни единого шанса остаться в одиночестве. Но странное дело: даже тогда Тони отнесся к этому философски, решив, что у него впереди все понедельники мира. Вот только у его организма, похоже, была на этот счет иная точка зрения. Как иначе объяснить те примерещившиеся картины, от мысли о которых даже спустя почти час после пробуждения его окатывало жаром?! Да что ж это такое! Внезапно обуяла злость, и Тони смачно выругался, впрочем, не сильно повышая голос. Мальчишка, любитель подрыхнуть по утрам, конечно же, еще спал, и Тони не хотел его будить. Хотя, если подумать, как раз не мешало бы это сделать и отправить за дровами или проверять ловушки. Чисто из подленькой мести за сорванный сон Тони и плохо унимающееся сердцебиение! Питер не иначе как наловчился чувствовать мысли Тони на расстоянии, даже не просыпаясь. Он заворочался, запыхтел, почти скинул одеяло на пол и сонно уставился плохо открывающимися глазами. Где-то между ребрами Тони затрепыхался в приступе незнакомой нежности кусок плоти, так давно забывший, что он создан не только для механического перекачивания крови. Питер немного лениво и разнеженно со сна потянулся, тягуче улыбнулся и, зевая, пробормотал: «Доброе утро». Неспособному отвести глаза Тони, словно обласканному этими простыми словами с ног до головы, все стало предельно понятно. Он попал.

***

Работая рядом с Питером в лесу, таская вязанки дров и валежника на сани, он всей душой мечтал хоть на миг забыть о своих мыслях, но чем больше он пытался, тем хуже это выходило. Способность к анализу всегда была его сильной стороной. Сталкиваясь с неизвестным явлением, он всегда загорался так, словно за решение этой задачки ему пообещали лучшую награду в мире. Его ум был заточен на то, чтобы раскладывать любое явление на составляющие, выискивать между ними взаимосвязи и взаимозависимости, вычленять причины и следствия, и в конечном итоге докапываться до глубинной сути явления, а затем и ставить его себе на службу. Потому для него было вдвойне сложно смириться с тем, что нечто непонятное творилось с самым, казалось бы, хорошо знакомым ему объектом — его разумом. С телом все было проще — сексуальный голод неизбежно требовал удовлетворения. Тут не было даже чего-то запретного или неприемлемого. Тони знал, что до Зимы отношения между людьми одного пола были нечасты и нередко порицались. В мире, вмиг лишившемся львиной доли населения, все прежние нормы растаяли, как дуновение ветерка. Да, сейчас тоже было больше пар, состоявших из мужчины и женщины, но уже давно никто не обращал внимания на двух обнимающихся парней или девушек. Когда перед миром стоит одна цель: «Выжить», любые средства ее достижения хороши. Возраст парня тем более не был проблемой. Конечно, семнадцать лет — маловато для сорокалетнего-с-хвостиком Тони, но уж точно не невозможно. Встречались пары и с большей разницей в возрасте, и на них тоже всем было плевать. Понятие «возраст согласия» давно было погребено под многолетними снегами. В постель не тянули разве что совсем детей, а Питер при всей его внешней хрупкости ребенком никак не являлся. Так как же тогда понять, что творилось в голове? Откуда это непреодолимое желание защитить пацана, укрыть, спрятать от всех проблем?! То, чего он не испытывал так давно, и от всей души надеялся никогда больше не вспоминать. Почему было так страшно его напугать, оттолкнуть, сделать даже шаг навстречу? Может быть, дело было в том, что он не мог давить на парня, который по сути был в его полной власти? Разве сможет Питер ему отказать во взаимности, дай он ясно понять, чего хочет? Нет, не сможет. Если не из корысти, так из благодарности за спасение и жилье, из уважения он даст все, чего только Тони не потребует. Но тому и в страшном сне не привиделось бы воспользоваться бедственным положением мальчишки. А главное, что с Питером не вышло бы просто поразвлечься и забыть, это было ясно как божий день. Уже сейчас тот незаметно подкрался слишком близко, проник туда, куда Тони так долго никого не впускал. И это пугало. Потому что Тони не был уверен, что ему это нужно. Питер, тоже непривычно угрюмо молчаливый, но то и дело украдкой бросавший на Тони непонятные взгляды, успокоению никак не помогал. Тони чувствовал, что в его поведении что-то неуловимо изменилось, но никак не мог расценить, в какую именно сторону. Нет, все эти мысли до добра точно не доведут, и он едва ли не впервые в жизни пошел на попятный и предпочел спрятаться от проблемы, надеясь, что та со временем рассосется сама собой. Чтобы вытряхнуть из сознания все, прочно угнездившееся там в последние дни, он впопыхах уцепился за то, о чем они ни разу с момента знакомства больше не говорили. — Пит, а ты чем собирался в Саустермейне заниматься? Это был совершенно невинный, хотя и немного внезапный вопрос, и он не должен был вызвать у мальчишки никаких затруднений. Однако тот вдруг замер, едва не выронил из рук прутья, которые до этого аккуратно укладывал в пучок, перетягивая веревкой, и что-то нечленораздельно пискнул. Насторожившемуся Тони стало совершенно очевидно, что с этим вопросом он, сам того не ожидая, попал в точку. Кажется, далеко не все так просто было с тем эпичным походом неподготовленных малолеток. — А ну-ка, парень, колись, — куда жестче, чем хотел, потребовал он, пронизывая его колючим взглядом. — И не ври, я все равно пойму. В конце концов, он имел право на эту холодность, ведь Питер совершенно точно что-то скрывал от него! Но как же гадко и мутно стало от этого на душе… Питер, видимо решаясь, теребил в руках несчастные прутья, несколько раз вскидывал на Тони покрасневшие глаза и тут же опускал их снова, но наконец, поняв, что отвечать все равно придется, выдохнул: — Обещайте, что смеяться не будете. Тони немного растерялся — такого он точно не ожидал — но кивнул, соглашаясь. Питер еще немного помялся, машинально водя рукой по голове оказавшейся тут как тут Карен, собрался с духом и выпалил: — А вы никогда не слышали, что есть места, где Солнце не пропало? Нет. Только не это. У кого-то там наверху очень хорошее — или наоборот — чувство юмора… — Только не говори, что вы шли искать Солнце. Смятенное молчание и вновь заметавшиеся глаза говорили сами за себя. — Даже слышать про это не хочу, — жестко, изгнав из голоса даже тень тепла, отрезал Тони, отворачиваясь и молясь, чтобы трясущиеся руки были не так заметны. — Но вы послушайте! — взмолился парень, не желая отступать. — Ведь говорят же! У нас в Брейси был один охотник, знаете, он дофига где побывал! Так вот он рассказывал, что сам, своими глазами видел того, кто видел Солнце! Представляете, мистер Старк?! Говорит, там небо не такое, как у нас! Говорит, у нас тут то, что мы видим, это просто не настоящее небо, а оно затянуто чем-то, облаками, что ли! А там их нет, и там Солнце! Представляете!!! — Которое из слов «слышать про это не хочу» тебе непонятно, Паркер?! — прошипел Тони и непроизвольно сжал кулаки. Он и сам невольно вздрогнул от той звериной ярости, что сквозила в каждом слове, но иначе просто не получалось. Память, вцепившаяся в него железными крючьями, не оставила ему ни единого шанса. Сколько лет он пытался это забыть? Сколько лет уверял себя, что все прошло и что ему нет дела до той, что променяла его на глупую несбыточную мечту? Сколько лет гнал из памяти журчащий смех и лихорадочное: «Тони, не поверишь, тот торговец, Майки говорит, что где-то осталось Солнце!» И все ради того, чтобы мальчик с трепетными кудряшками и светлой улыбкой сейчас ударил ножом точь-в-точь по слабо поджившему шраму?! — Забудь про это, понял, — процедил он, так швыряя дрова на сани, что те жалобно скрипнули. — И это наш последний разговор на эту тему. Вернувшись домой после непродолжительной поездки в полном молчании, Тони уже точно знал, что надо сделать. Если сначала эта идея казалась всего лишь спасением от физического желания, то теперь она оборачивалась избавлением еще и от ненужных мыслей, так некстати ворвавшихся в его размеренную жизнь. Он бросил быстрый взгляд на висящий на стене, нарисованный от руки календарь с зачеркнутыми крестиком прошедшими днями. Сегодня очень удачно оказалась суббота. Вот и прекрасно. Послезавтра он поедет в Мерроу-Стоун один, и даже если Питер будет очень просить, ни за что не возьмет его с собой. Тони сам не мог себе объяснить, почему мысль завалиться в бордель при Питере казалась совершенно невозможной. Зато там-то он наконец оторвется по-полной. Попросит у Милли, которая наверняка ему обрадуется — хотя и закатит сначала головомойку, что он их подзабросил — лучших девочек. Или мальчиков, почему нет. Главное, ни в коем случае не милых хрупких кареглазых брюнетов со слегка вьющимися волосами. Именно так он и сделает. Да.

****

— До сих пор не понимаю, как тебе удалось уговорить меня взять тебя с собой, — ворчал Тони, стуча ногами на высоком крыльце дома мэра Тэтчера, чтобы стряхнуть с сапог снег. Питер, обеими руками поддерживающий неуклюжую конструкцию, которую Тони именовал лучшей печкой из всех, что он делал, лишь расхохотался. — Это не я вас убедил. Это вот эта объемная мадам убедила одним своим видом. Вот скажите, как вы вообще предполагали ее притащить без посторонней помощи? Тони угрюмо зыркнул на него и промолчал. Знал бы парень, какие только агрегаты приходилось ему чинить, таскать, переворачивать, не был бы так уверен и самонадеян. Тони, действительно, не понимал, что за хрень творится. Та субботняя размолвка протянулась недолго. Уже вечером, во время их излюбленного ужина, Питер, инстинктивно чувствуя, что в чем-то виноват, хотя и совершенно не понимал, в чем именно, смотрел на Тони так затравленно и сидел так тихо, что тот просто не смог вести себя и дальше так же холодно. В конце концов, парень действительно ничего не сделал, просто случайно угодил в больное место Тони. Срываться на Питере за то, что Тони бросила женщина, было по меньшей мере несправедливо, а по большей — подло. Осознание этого пронзило его раскаленной иглой, и он, не умея просить прощения, просто неловко спросил, не хочет ли Питер поваляться перед камином и что-нибудь вслух почитать. И конечно, он не сказал Питеру, что радость, которой окатили его вмиг ожившие глаза напротив, была горячее любого камина. А сегодня утром тех же самых пресловутых глаз Питера, ставших невыразимо грустными при известии, что он остается дома, было достаточно, чтобы Тони плюнул на все свои твердые решения и обреченно махнул рукой: «Одевайся. Только мигом. Иначе точно останешься». И вот теперь Тони правил собаками, резво бегущими по главной улице городка, и усиленно размышлял. Присутствие Питера, усиленно вертящегося рядом и глазеющего по сторонам, спутало все карты. До этого Тони твердо был намерен отогнать все свои пугающие желания с помощью самого примитивного и древнего как мир способа. Теперь же то и дело ненароком бросая взгляд на Питера, он с ясностью приговоренного понимал, что совершенно не хочет никуда идти. При мысли о приторных заученных ласках Майры или Саманты вдруг захотелось презрительно сплюнуть. А как только он представил перед собой тощую спину похотливо изогнувшегося Джейкоба, то все его существо переполнилось таким отвращением к себе, что он еле подавил порыв немедленно схватить Питера за руку и утащить отсюда. Он вдруг понял, что Питер в его мыслях совершенно не сочетается с местом, подобным суетливому Мерроу-Стоуну. Питер в его понимании должен был быть выше этого. Где-то среди тех облаков, что когда-то игриво прикрывали Солнце и тут же, весело улыбаясь, снова показывали его всему миру. Или в крайнем случае Питер должен быть в его доме. В тишине и покое. Где ни одна грязь не посмеет даже приблизиться к этому чистому и светлому мальчишке. «Кроме тебя самого», — вдруг сварливо хихикнул кто-то внутри. И Тони смирился с тем, что он тихо сходит с ума. Он твердо решил забыть про все свои планы, а с переизбытком напряжения справиться вторым древним как мир способом. Не то чтобы от этого он приходил в восторг, но, честно говоря, от мыслей о собственной руке хотя бы не хотелось блевать. Вынужденность сего мероприятия многое оправдывала. До поры до времени все было нормально. Кроме печки для городского головы они завезли сельскохозяйственную утварь в дом лучшего охотника города Джейсона Кирби, который щедро расплатился шкурами мохнатых быков. (И нет, сука, первой мыслью Тони не было то, как нежно она будет ласкать фарфоровую кожу утомленно растянувшегося на ней, обнаженного Питера!). Жена пекаря, бойкая Магда, как всегда, вручила ему целый куль хлеба и булок, которые у нее выходили просто изумительными. А сапожник Бастер отлично починил прохудившиеся сапоги Тони и даже не взял платы, замахав руками и втолковывая, что за инструменты, которые Тони сделал в прошлом месяце, он ему год сапоги латать бесплатно должен. И все было бы отлично, если бы очень довольный собой Тони не потащил за руку весело смеющегося и раскрасневшегося Питера опрокинуть рюмочку-другую к добряку Стивену. Именно там, когда они протискивались через изрядную толпу народа, Тони с размаху влетел в колышущееся море необъятных телес тетушки Милли. Резко стало не хватать воздуха, и нет, толчея в тесном помещении была тут совершенно ни при чем. Просто Тони, остановившимися глазами смотревший на Милли, точно знал, что сейчас произойдет. И не мог ничего с этим поделать. Но Милли Дженкинс было невдомек все это. Она увидела одного из своих любимых посетителей, по которому успела соскучиться, и ничто в мире не остановило бы ее от необходимости это высказать. — Тони, зараза ты дикошарая! — принялась она тискать его и в порыве чувств врезала по плечу. — Как я рада тебя видеть! Куда запропал, чертяка? У меня все кровати скрипят, девочки плачут, говорят: «Где наш любимчик Тони?! Без него и кровать починить некому, и потешить нежных девушек некому так, чтобы надолго хватило!» — она громко расхохоталась собственной шутке, нисколько не заботясь о том, что Тони, на которого она выливала всю своеобразную приязнь, кажется, обратился в статую. — Ну что, сейчас ты к нам? Майра и Кэтти будут счастливы, а хочешь, обеих сразу? Они как раз свободны. Или, может, чего поинтереснее? — она заговорщицки подмигнула. — Джейкоб с Максом тоже постараются ради нашего любимого клиента. А, Тони? Кого хочешь? Тони не видел, что творится за его спиной. Не вырастил еще глаз на затылке, какая досада… Но почему-то он знал все, что там происходит. Он словно наяву видел, как стекает сияющая улыбка с лица Питера, которая не покидала его весь день. Как начинают дрожать ресницы, взмах которых с некоторых пор посылал мурашки по всем частям тела Тони, даже тем, от которых этого ожидаешь меньше всего. Как белеют стиснутые до боли тонкие губы. Тони не знал, кому больнее от этого. И тут Питер сделал шаг вперед. Увидев его, радостно тараторящая Милли осеклась на полуслове и уставилась на Тони взглядом, в котором смешались любопытство, озадаченность и — с ума сойти! — смущение. — О, ты не один? — впрочем, быстро овладела она собой. — Кто этот милый зайчик, Тони? Познакомь нас с твоим очаровательным спутником. Скосив взгляд, Тони сразу заметил, как на лице Питера, действительно крепко стиснувшего зубы, заиграли желваки. Совершенно однозначно, что если он еще удерживался от убийства Милли за услышанное (о чем Тони вообще-то мог лишь догадываться), то за «зайчика» и «очаровательного спутника» готов был придушить на месте. — Питер Паркер, мэм. И смею заверить, что в родстве с зайцами не состою, — отрывисто бросил он, не дожидаясь ответа Тони. А потом не дожидаясь и самого Тони, свернул к освободившемуся столику. — Черт, Старк… — совершенно незнакомым голосом неловко начала Милли, — кажется, я тут немного ляпнула лишнего… Кто ж знал, что ты не один? Или Тони сошел с ума, или Милли Дженкинс оправдывалась?! — У тебя серьезно с этим парнишкой? Я так рада за тебя, правда! Эх, — она картинно вздохнула и хлопнула себя по бокам, — жаль терять такого клиента, но поверь, приятель, твое счастье для меня важнее. Совет да любовь! Понятно, что тебе не до нас, с такой конфеткой под бочком. Тони, почти не слушая ее, вновь покосился на Питера: сидит, прямой, как струна, смотрит вперед, ни на что не реагируя. И злится, так явно и бешено злится, что волны этих эмоций даже на расстоянии давили и оглушали Тони. И тут же Тони так же неудержимо психанул в ответ. Да какого черта! Что он вообще себе позволяет, этот тощий пацан?! Мало того, что и так из-за него уже спать нормально нельзя, мало того, что во всех мыслях только «Питер-Питер-Питер», так теперь еще и это?! Какое он вообще имеет право закатывать молчаливые истерики и сидеть с видом оскорбленной невинности?! Они вообще чужие друг другу люди, а значит, Тони будет делать все, что хочет! — Перестань, Милли, — наконец резко оборвал он. — О чем ты вообще?! Это просто парнишка, который заблудился, а я подобрал. Он пока живет у меня, пережидает сезон метелей, а потом двинет туда, куда шел. А вот я действительно, — он попытался улыбнуться, но не был уверен, что получившееся называлось именно улыбкой, — шел именно к тебе. Майра, говоришь? — намеренно повысил он голос и подхватил ее под руку. — Это хорошо! Пошли! Милли бросила быстрый, но пронзительный взгляд на Питера, все так же сидевшего совершенно неподвижно, и с непривычной заботой, наклонившись к Тони, тихо спросила: — Э-э-э… Тони, точно? Может, все же не надо тебе к нам, а? Тони замер на миг, всего на миг, а потом вновь растянул губы в улыбке и, не оборачиваясь, потащил ее к выходу.