Увидеть Солнце

Тони снилось, что он неторопливо плывет посреди бескрайнего моря. Тело давно забыло те приятные ощущения, что даровала обволакивающая шелковой тканью ласковая вода, но где-то в потаенных уголках души они все же притаились и время от времени вырывались на свет божий. Не зря же в детстве они с родителями часто ездили отдыхать к океану, и Тони научился плавать раньше, чем кататься на велосипеде. Ему снилось, что теплая, милостивая вода приветливо струится по его груди и проходится невидимыми пальцами по покрывшейся мурашками коже. Под ее зеркальной поверхностью к Тони льнут игривые рыбки, своими вуалевыми хвостиками оглаживающие его тело. Все более игривые и нахальные рыбки. И отогнать их почему-то не получалось — руки были такими тяжелыми, что даже не шевелились. Когда их прикосновения совсем вышли за грань допустимого и начали навевать бредовые мысли о том, что у рыб совсем плохо с самцами, раз они так бросаются на каждого плавающего мужика, Тони проснулся. И обнаружил самую приятную из возможных ситуаций. Смутно белеющий в полумраке Питер склонился над его животом. Судя по мириадам счастливых мурашек, несущихся вскачь по телу Тони, он целовал то самое место на животе, слева от пупка, которое каждый раз заставляло Тони превращаться в поток полыхающей желанием лавы. — М-м-м… — простонал он, — малыш, ты решил устроить мне веселое пробуждение? — Ну так получилось же, — ненадолго приподнял голову тот и весело фыркнул, — лежи и наслаждайся, пока я добрый. Он вновь наклонился над животом Тони, так невесомо порхая над ним кончиком влажного языка, что нестерпимо захотелось вжать его голову в себя сильнее. Он дернул рукой, чтобы тут же исполнить желание, но в полном изумлении осознал, что его руки крепко закреплены на изголовье веревкой. Так вот почему во сне они казались такими тяжелыми! Это было что-то новенькое, но Тони никак не мог сказать, что такая внезапная инициативность Питера его не заводила.  — Кто-то здесь фанат игр со связыванием? — охрипшим голосом спросил он, все еще не оставляя попыток освободиться, слишком уж хотелось активно поучаствовать в процессе. Питер рассмеялся и, оторвавшись от вылизывания живота, рывком поднялся и оказался близко-близко, нависая над его лицом. — Это весело, — томно прошептал он, — вот ты сейчас захочешь руки распустить, а ничего не выйдет. А я смогу и тебя потискать, и поцеловать, и покусать при желании. Ух… Заводит! Он наклонился так низко, что Тони хищно прищурился, с наслаждением предвкушая прикосновение родных губ и ощущение бархатистого и влажного рта вокруг его голодного языка, врывающегося внутрь. Но мелкий паршивец лишь рассмеялся, прошелся языком по жадно дернувшимся навстречу губам и прошептал: «Я передумал», а потом вновь скользнул вниз. В другой раз Тони за такое невиданное безобразие тут же схватил бы наглеца, швырнул его на постель, прижал своим распаленным телом и показал, кто здесь хозяин. Довел до того, что тот сам умолял бы взять его скорей и бесстыдно раздвигал ноги как можно шире. Но сейчас, лишенный возможности двигаться, Тони мог лишь бессильно ругаться сквозь зубы и изгибаться навстречу жарким губам, смыкающимся вокруг его полностью готового к подвигам члена. Как же хотелось стиснуть пальцы на чудесной, только лишь ему одному принадлежащей заднице, ощупать каждую ягодицу так нетерпеливо, словно впервые, грубо раздвинуть и нащупать сокровенный вход, ввести сразу несколько пальцев — ничего, выдержит! — и начать трахать ими под аккомпанемент горячечных всхлипов и стонов. Но вместо всего этого приходилось подчиняться, принимать предлагаемое и шептать что-то несвязное, утопая в невольно накатывающем удовольствии, которое волнами захлестывало с головой. Питер, понимая, что такими темпами оргазм неминуем, отстранился и вновь навис над Тони, лукаво поглядывая в глаза и медленно проводя кончиком языка по своим губам. Тони, вновь безжалостно сброшенный с вершины удовольствия, следил за этим языком, не в силах оторваться, и отчаянно думал, умирал ли кто-то от того, что ему не давали кончить. Если Питер сейчас опять примется играться, он точно будет первым. А потом воскреснет и будет каждую ночь являться призраком и проделывать с мелким паразитом то же самое. Не иначе как Питер прочел его мысли, потому что, наконец отбросив игры, жадно приник к его губам на миг, а потом сполз вниз и, пару раз пройдясь по стоящему члену рукой, торопливо, но уверенно направил его в себя. От гулкого не то выдоха, не то стона Тони в другой раз ему самому стало бы не по себе. Но сейчас было плевать. Горячая плоть охотно приняла в себя твердый член. Узкие и влажные стенки стиснули так, что тело охватило горячее марево. Возбуждение давно воспламенило каждую клеточку, и по венам, набирая скорость, сейчас мчалась не кровь, а бурлящая похоть, которая наконец могла найти свой выход. А этот невыносимый мальчишка вместо того, чтобы несколькими резкими движениями подарить уже облегчение, двигался так убийственно медленно, что Тони готов был заскулить от напряжения. Он старался подаваться вверх, чтобы вбиваться глубже, но тот лишь улыбался и тут же приподнимался вверх, почти соскальзывая с члена. — Тише, мистер Старк! — шептало это ужасное создание, медленно, безумно медленно насаживаясь обратно. — Куда вы так спешите? У нас впереди куча времени. Заломленные руки горели диким огнем от желания схватить за хрупкую талию, рвануть к себе, насадить с такой силой, чтобы завыл, моля о пощаде, начать вколачиваться так, чтобы потерял сознание, раскачиваясь на его члене бессмысленной куклой. А вместо этого приходилось терпеть, кусать измученные губы и ловить каждую каплю наслаждения так, словно она последняя в жизни. Но и для самого Питера эта сладкая пытка не прошла даром. Тони сквозь пелену багровых всполохов перед глазами, злорадно наблюдал, как все тяжелее дышит тот и как все быстрее насаживается. И в какой-то момент, Питер, сам не выдержав своей игры, начал двигаться так резко, что сладко и мучительно застонали оба. Спустя всего несколько секунд, он упал на грудь Тони и так яростно сжал в себе его член, что у того не было ни единого шанса не последовать за ним. Черт знает, сколько времени прошло, прежде чем выпавший из реальности Тони более-менее вернулся в мир и осознал, что Питер все так же бессильно лежит распростертый на его груди и ловит воздух ртом. — Это было… охрененно, — Тони, может, и хотел бы солгать, но подсознание было решительно против, твердо считая, что за такое наслаждение надо благодарить как следует. Питер наконец приподнял голову и уставился на Тони таким счастливым взглядом влажно поблескивающих в полумраке глаз, что Тони почти наяву вновь почувствовал, как он плывет в ласковом море. — Правда? Тебе правда понравилось? Тони в сотый раз подивился, как Питер, который только что вел себя до неприличного уверенно, смело и развязно, мог тут же стать невероятно милым и смущенным. От этого контраста вело с нереальной силой. — А ты сомневаешься? — тихо рассмеялся он. — Развяжи уже, и я тебе точно покажу, насколько. Питер улыбнулся, отстранился от Тони и потянулся было к изголовью, как вдруг внезапно взвизгнул и чуть ли не отпрыгнул в панике на другой конец кровати.  — А-а-а, что это?! — Где?! — Вот!!! Он заметался по кровати, а Тони задергал руками с удвоенной силой, понимая, что развязывание накрылось тазом, и это тогда, когда нагрянула неведомая опасность. Но тут наконец Питер дотянулся до светильника, и комнату резко залило светом. Тони на миг зажмурил глаза, а когда уже собрался их осторожно приоткрыть, его слуха, напряженно ловящего каждый звук, достиг радостный вопль: — Ой!!! Тони, смотри!!! И тут же перед его ошарашенным взором возникли три еще мокрые, крохотные мордочки.

***

Питер умиленно ворковал над корзинкой, в которой копошились три пестрые клубочка шерсти. По мнению Тони это было самое забавное зрелище, что он видел в своей не такой уж короткой жизни. Питер то и дело наклонялся над ними, что-то мурлыкал, напевал, сюсюкал, аккуратно вытаскивал то одного, то другого, пытался их зацеловать и творил всякую подобную хрень. Жутко довольная собой Пятница на творящееся безобразие в виде интенсивно излучаемой любви уже не раз поднимала настороженно голову, реагируя на регулярный писк потомков. Однако переходить к активным действиям пока не спешила. Тони подозревал, что это ненадолго. — Тони! Ну как ты можешь? — вслух в пятидесятый раз удивился Питер в перерывах между очередными «Ах, какие у тебя лапки! А какой носик! Это чья такая бусинка черненькая?». — Как? — лениво отозвался Тони, нехотя оторвавшись от книги, которую увлеченно изучал, пока все остальные обитатели их жилища суетились вокруг корзинки. — Равнодушно, вот как! — То, что я не пускаю на них тонны слюней, не значит, что я к ним равнодушен. Не забывай, что я все еще чувствую себя обманутым, после того, как тот урод продал мне Пятницу как стерилизованную. Но я, несмотря на это, все равно полностью обеспечиваю их жизненные потребности. Все остальное они с лихвой получают от своей мамочки. И я сейчас не про Пятницу. Непринужденно роняя эти слова, Тони на самом деле почти замер в радостном предвкушении того, как возмущенно сейчас взметнется Питер. Даже самому себе не хотелось признаваться, что видеть, как все внимание Питера поглощено кем-то иным, было… Непривычно. Как минимум. И нет, конечно, Тони не ревновал, что за бред?! Нет. Ни капельки. — А если не равнодушен, тогда согласись, что они просто невозможные пусечки! Тони показалось, что его перекосило в самом прямом смысле слова. От всего сразу. И от не сработавшей дурацкой попытки перетянуть одеяло на себя, и от тошнотворной концентрации слащавости, которой буквально несло от каждого слова Питера. Он поерзал в кресле — чего оно вдруг такое неудобное?! Протерлось от старости, что ли?! — и захлопнул резко надоевшую книгу. — Боже, Питер, я начинаю бояться. Что с тобой сделали эти мелкие спиногрызы? Заразили тебя вирусом разжижения мозга?  — Ой, иди к черту, — Питер только отмахнулся, тиская на сей раз хмурого черненького крепыша, — кто бы говорил про разжижение. Это я, наверно, вторую неделю им клички придумать не могу. Это было не совсем чтобы правдой. Тони предлагал кучу вариантов, но Питер сходу отвергал все озвученные «Ники», «Стивы» и «Дружки», пылко утверждая, что их малыши достойны большего, чем эта банальность. — Ты меня достал, — мстительно фыркнул Тони. — Значит, будет Марк. И все, это не обсуждается! — Марк? Марк… Ладно, черт с тобой, пусть Марк. А дальше? — Да мать твою, — выругался Тони, и какого хрена Питер такой въедливый? — Марк 1, Марк 2 и Марк 3. Все! Отстань! — Пипец, — Питер закатил глаза так драматично и вдохновенно, что Тони невольно загляделся и ощутил нечто похожее на зависть. — И этот человек говорит мне про разжижение мозга. То есть все, на что хватило твоей потрясающей фантазии, это назвать трех щенков одним именем? И заметь, я даже не говорю, что оно для девочки не то чтобы очень. Нет, правда, милая, — он подхватил на руки серую малышку, умильно глядящую на него черными бусинками, — мы не обиделись, да, с чего бы? Дядя Тони просто так шутит, дядя Тони ничего не понимает в детках, — обжег он его презрительно-укоризненным взглядом. — Сейчас папочка Питер возьмет дело в свои руки и сам придумает как тебя назвать. Так, красотка, ты будешь… Блеки… Нет, Энджи… Нет… Черт, придумал, ты будешь Тесса! — Что за имя? — сморщился Тони. — Словно из каких-то стародавних английских баек. — Каких? — небрежно переспросил Питер. — Это те, которые из Англезии? Ой, погоди, кажется, не так… Как же она называлась, та страна… Англия? — Она, — кивнул Тони, — всегда славилась своей чопорностью и древними традициями. — Скучнейшая страна была, наверно. Моя девочка не имеет никакого отношения к чопорности, просто Тесса — это… Это круто! И все, это не обсуждается! А вот этот бочонок на ножках, которого ты обозвал Марком 3 и который умудрился уже несколько раз вывалиться из корзины — ну точно растяпа, будет… Гм, дай подумать… О, он будет Дубиной! Упомянутый насупленный бочонок так покосился на Питера, что Тони на миг посочувствовал Питеру. Кажется, тот обзавелся персональным недругом. Так ему и надо. Да.

***

Ежась от сильного и колючего ветра, то и дело швырявшего в лицо пригоршню снежной крупы, Тони вырулил из леса на опушку, противоположную их дому. Капканы на мелких грызунов, зайцев, хорьков, сусликов нуждались в проверке каждую неделю. Это было не самое любимое занятие Тони и уж точно далеко не самое любимое занятие Питера. Что Тони немало удивляло. В конце концов, он-то сам еще родился в мире, где охота давно перестала быть жизненной необходимостью. Поэтому он все еще с трудом мог примириться, что теперь для поддержания собственной жизни необходимо отнимать ее у других существ. Но Питер, плоть от плоти мира нового, не знающий иных реалий, должен был воспринимать ее как данность. Без оценки по критерию «хорошо» — «плохо». А вот поди ж ты. Каждый раз, узнав, что они едут на охоту, тот кривил мордашку и всячески уворачивался от этой необходимости. При всем при этом покупка туш оленей у Кирби его ничуть не смущала. Тони однажды даже впал в легкий ступор при виде того, как деловито его пацифист Питер осматривает и ощупывает части туши, выбирает наиболее мясистые куски, а потом лихо орудует окровавленным топориком, отсекая ненужное. Тони всегда любил лес. Даже в сравнении с той тишиной, что почти постоянно окружала их жилище, тишина леса казалась чем-то совершенно иным. Тишина вокруг дома могла быть уютной, но могла быть и враждебной. Лес же всегда даровал Тони ощущение спокойствия. Помнится, мама рассказывала ему что-то про то, что раньше, до Зимы, снежный лес, залитый яркими лучами, это было прекрасно до такой степени, что хотелось плакать. Она говорила, что снег, переливаясь на солнце, сверкал так, что глазам было больно, но закрыть их не было никакой возможности. Ведь невозможно не смотреть на Красоту. Ветки деревьев, унизанные снежной изморозью, говорила она, были сродни песне фей, невесомой, хрустальной и манящей. И Тони, входя в лес, до сих пор, закрывая глаза, мысленно видел все это. Вот и сейчас он быстро проверил ловушки, собрал в рюкзак добычу и уже почти направился назад, но все же решил задержаться немного в умиротворяющем покое леса. Он закрыл глаза и медленно запрокинул голову вверх. Тишина казалась звенящей, чистой и неприкосновенной. Где-то вдалеке гулко ухал филин, но это ничуть не мешало тишине, лишь подчеркивало ее первозданность. Он так же медленно открыл глаза и ласково, как старого друга, погладил тонкий ствол ближнего к нему дерева. Темная, шершавая кора словно подалась навстречу ласке, словно тоже ждала его, словно делилась с ним своими радостями и горестями. Это успокаивало, это очищало сознание, и это завораживало. Настолько, что он сам не заметил, как стало совсем темно. Посреди деревьев это ощущалось особенно чувствительно. Тони с отчетливым холодком, пробежавшим струйкой между лопаток, понял, что уже не видит почти ничего между сгрудившимися деревьями. Те, кто только недавно казались добрыми друзьями, вдруг стали смертельно опасными и безжалостными созданиями. Вернуться по своим следам тоже не получилось бы. Метелей не было давно, и снег между деревьями слежался в плотный наст, а потому и следы были неразличимы. Заплутать в ночном лесу было проще простого, а остаться на ночь означало почти стопроцентную вероятность не дожить до утра. И нет, Тони не боялся за себя. Слишком хорошо он знал этот лес, слишком много раз исходил его почти вдоль и поперек. Тони. Но не Питер. Было несложно догадаться, что сейчас думает сильно перепуганный Питер, наверняка уже давно сбившийся с ног в его поисках. Тони надеялся только на то, что пацан далеко не отойдет от саней. Он сам-то все равно отсюда выберется, а вот как искать парнишку, если тот сейчас рыщет где-то по лесу, он представлял себе слабо. Против воли он почувствовал, как, кажется, начинают трястись руки, а в сознание бешеным галопом врываются самые страшные картины, от которых все внутри вмиг заледенело. Если с Питером что-то случится из-за его глупости и оплошности… Он не смог додумать эту мысль. Для начала нужно было успокоиться, сориентироваться и быстро двигаться к месту стоянки. Колющие раскаленной иглой прямо в мозг мысли, что он будет делать, если не найдет на той стоянке Питера, он отгонял от себя, стиснув зубы. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог заставить себя закрыть глаза, глубоко-глубоко вдохнуть и постараться расслабиться и прогнать страшные образы, которые сейчас были его злейшим врагом. Эти нехитрые меры сделали свое дело: когда он медленно открыл глаза и огляделся по сторонам, то в мозгу словно щелкнуло. Как же он сразу не понял, что за место? Он же сто раз был тут и в поисках дров, и вот так, как сегодня, по охотничьим делам. Теперь следовало двигаться строго на юг. Тони бы все отдал за то, чтобы в кармане парки оказался компас! И как только он сегодня пошел в лес без него?! Он почти бегом бросился вперед, в полутьме отыскивая дорогу между деревьями почти наугад, то и дело останавливаясь, разглядывая окрестности и бросаясь дальше. Только бы Питер никуда не ушел, стучало в его мозгу, только бы он никуда не ушел… Мерзкой тошнотой к горлу подкатило ощущение дежавю: именно так он думал в день того памятного похода к Милли, когда нахлестывал собак, мчась из Мерроу-Стоуна домой. Тогда все закончилось так, как он и мечтать не смел. Но сейчас… Хватит ли у кого-то там, за облаками, терпения на него еще и сейчас? Когда, черт знает сколько времени спустя, до его слуха донеслось слабое и неразборчивое: «оо…ииии», он запретил себе утонуть в счастье, побоявшись, что ему просто померещилось. Но когда оно повторилось уже более отчетливо, это «Тооооониии», он понял, что впервые за целую вечность был готов заплакать. Питер вылетел на него из-за деревьев неожиданно, дико сверкая глазами, подскочил к нему и с размаху отвесил такую шикарную пощечину, что Тони даже отшатнулся. Но все равно не мог перестать глупо и счастливо улыбаться. Кажется, Питер схватил его за грудки и тряс, как елку, с которой надо сшибить шишки, кажется, орал, что ненавидит гада и убьет своими руками вот прямщас, кажется, Тони перехватил его руки и так прижал к себе, что Питер заткнулся на полуслове, кажется, так счастливо улыбался, что от его улыбки, как минимум, эта полянка точно должна была растаять. Все это было неважно. Потому что Тони Старк торчал посреди зимнего леса и обнимал Питера Паркера. И с какого-то чертового момента этого стало больше, чем достаточно.

***

— Нет, ты все равно просто не представляешь, как я испугался, — тихо, словно жалуясь, шептал Питер куда-то пониже правой ключицы Тони. После всей этой истории они, уже ни на что не отвлекаясь, быстро вернулись домой, на скорую руку перекусили холодным мясом и, подбросив побольше дров в камин, чтобы как следует согреться, завалились спать. На привычные посиделки ни у кого не было настроения. Но и сон ожидаемо никак не шел. Поэтому они просто лежали под толстым стеганым одеялом, поочередно грели пятки друг о друга, слушали визгливое тявканье малышей и редкие порыкивания Джарвиса, от которых неугомонная мелочь ненадолго замолкала. И оба старались не думать о том, что все сейчас могло быть совершенно иначе. Выходило примерно так же успешно, как в байке про белую обезьяну. — Я когда вернулся к саням, сначала спокойно ждал, с Карен играл, даже пытался ее ощупать. Кстати, теперь уже и она мне толстой кажется, ты ничего не замечал? Потом, смотрю, что-то ты задерживаешься, и как-то немного не по себе стало, но тогда я еще себя успокаивал, как мог. А когда на глазах начало темнеть, вот тут-то… Питер не договорил, снова уткнувшись носом в грудь. От его неровного дыхания по коже расползались теплые и совершенно счастливо вздрагивающие мурашки. — Прости меня, — шепнул Тони куда-то в лохматую макушку, — я до сих пор не понимаю, как так бестолково лоханулся. Словно зеленый пацан первый раз в лесу, задумался, вспомнил всякое, и вот… — Так вот и убил бы тебя, — со снова накатившей злостью огрызнулся Питер, но при этом он так потерянно жался, что Тони только и мог что крепче к себе прижать это колючее недоразумение. — Убей, разрешаю. Только не до конца, одному скучно будет. — Договорились, — хмыкнул Питер и поерзал на месте, незаметно спихивая Тони к краю и беззастенчиво оккупируя большую часть постели. — А знаешь, мне мама сказку одну рассказывала, — вновь зашептал он. — Я уже плохо помню точное содержание, но там было что-то типа того, как двое влюбленных расставались надолго и боялись, что не смогут встретиться. И тогда они провели какой-то волшебный ритуал и обменялись кусочками своих сердец. — Кошмар, — деланно ужаснулся Тони и почесал нос, по которому то и дело щекотно мазали непослушные кудряшки, — не замечал раньше за тобой особой любви к членовредительству. Если речь не о хорошем куске оленя на жаркое, конечно. — Сам ты олень! Даже по голосу было заметно, как Питер улыбнулся и тут же громко и сладко зевнул. Все же переживания сегодняшнего дня, да и просто усталость, не могли пройти даром. Парнишка уже явно балансировал на сладкой грани между манящим сном и явью, из которой так не хочется выпадать. — Так вот, — продолжил он, — они положили эти кусочки в специальные амулеты и носили их на груди, и этим оказались связаны навсегда. А когда они расстались, эти кусочки рассказывали им все про любимого. Где он или она, что с ним, о чем он думает. — Удобная штука, — при всем своем скептицизме Тони не мог не прикинуть ее практическую пользу. — Еще бы! Вот был бы у меня сегодня кусочек… — очередной зевок явно свидетельствовал, что Питер вот-вот благополучно свалит в царство Морфея, — я бы точно знал, где ты, и не помирал бы там от страха каждую секунду! Тони не стал ничего отвечать. Пусть уже наконец уснет ребенок, ему сегодня досталось так, что Тони еще долго будет от вины корежить. А вот сам он чувствовал, что уснуть сегодня, кажется, не выйдет. Сердечки в руках друг друга, значит… Ощущение дежавю, терзавшее днем, снова вернулось зудящим воспоминанием. Кажется, тогда, сгибаясь под ледяными порывами и срывая голос на собак, он мечтал о том, чтобы у них обоих были вещицы, которые могли бы помогать отслеживать местоположение друг друга. Нечто подобное, конечно, существовало. Во многих городках — и Мерроу-Стоун не был исключением — стояла массивная вышка, испускавшая радиоволны определенной длины, по которым любой обладатель специального приемника мог ее найти. Вся проблема была в том, что приемники эти были очень дороги, ведь материалы, в них содержащиеся, можно было добыть с большим трудом. А главное, они отзывались только на сигнал своей станции и определяли лишь ее местоположение. Чем бы это могло помочь, например, им сегодня, Тони решительно не понимал. Значит, им нужно нечто принципиально новое. Два переносных прибора, настроенных исключительно друг на друга. Если подумать даже чисто теоретически, как бы они могли работать? Вероятно, они должны испускать сигналы, которые будут уникальными в своем роде, будут считываться только этими приемниками и никакими приборами больше, а главное, будут работать на большом расстоянии. Каждой клеточкой своего тела он почувствовал, как накатывает знакомый зуд подступающего вдохновения. Точно зная, что бороться с этим бесполезно, он очень осторожно высвободил руку, на которую совершенно нахально улегся Питер. Тот закопошился во сне, и Тони замер: будить и так вымотавшегося сегодня парня не хотелось. Питер почмокал губами, отвернулся и засопел дальше. Тони не смог не улыбнуться, бережно подоткнул одеяло со всех сторон и, жестом успокаивая встрепенувшуюся Карен, направился в мастерскую. Кажется, ночь обещала быть очень долгой. Наутро проснувшийся довольно поздно Питер обнаружил на старом топчане — скрючившегося прямо в одежде Тони, на столе — три грязные чашки с остатками чая, а на подушке рядом с собой — две непонятные черные коробочки. И записку рядом: «Сердце не отдам, оно мне еще нужно, бери пока это».

***

Питер никак не мог наиграться новой игрушкой, весь день тестируя ее в разных условиях. Залезал с одним маячком в подвал, отъезжал на расстояние почти в километр, прятал под десять слоев одеял и подушек и даже закопал в землю. К его почти детской радости, ни один способ не оказался сильнее вложенных в них Тони возможностей. Маячки срабатывали безотказно. В режиме передачи сигнала исправно сообщали свое местонахождение, а в режиме поиска выводили на небольшой экранчик на передней панели местоположение второго прибора. — Боже, ты гениален! Тони, сидевший за своим столом и задумчиво глядевший на чертеж, лишь полузадушенно закряхтел, когда на него сзади с размаху навалилось около полутора сотен фунтов живого веса и стиснуло за шею.  — Да, я знаю. Но можно выражать свое восхищение не столь интенсивно? — недовольно пробухтел он, как только удалось немного вырваться из стальных объятий. — Неа, нельзя! — счастливо заявил Питер, но все же отцепился и радостно шлепнулся задницей прямо на чертеж, не проявляя к тому никакого уважения. — Прикинь, это же мы теперь всегда будем знать, где ты и где я. Офигенно! А все-таки какова дальность? Я как-то не рискнул отъезжать до такой степени, чтобы сигнал пропал. — Да я как-то, знаешь, тоже не удосужился посреди ночи кататься по окрестностям, пугать волков и вымерять расстояние, — ворчливо ответил Тони и решительно встал, понимая, что поработать ему сегодня уже не дадут. — Навскидку на миль шестьдесят должно хватить точно, дальше не знаю, смотреть нужно. Правда, мне что-то не очень хочется это устанавливать на практике. — Ну да… — как-то невнятно пробурчал Питер и резко сменил тему: — а ты куда собрался?  — Туда же, куда и ты, — ответил Тони, натягивая поверх домашней футболки самую ненавидимую Питером куртку для работы в подвале. Сверкающую улыбку до ушей как ветром сдуло. Питер вмиг насупился, скрестил руки на груди (что должно было выглядеть сурово) и обиженно выпятил нижнюю губу. — Опять эта гребаная картошка! Да сколько можно?! У меня ощущение, что ты надо мной опыты ставишь и изучаешь: на сколько хватит моего терпения. Это же невыносимо просто! Я ни у кого не видел, чтобы в огороде проводили столько времени! Ты огородный маньяк, признайся! — Я маньяк еды, — спокойно отозвался Тони, откидывая полосатый коврик, прикрывающий вход в подвал. — Любой, даже не особенно вкусной. Но однозначно питательной и необходимой. Так что будь добр, стащи свою прекрасную задницу с бедного чертежа и топай сюда. — Вот гадство! — бурчал Питер, тем не менее послушно выполняя приказанное. — Блин, ну вот я же все делаю! Во всем тебе помогаю! Почему нельзя меня от этой дурацкой картошки освободить?! Не люблю я ее, не люблю, что тут непонятного?! — Питер, мать твою! — Тони начал чувствовать, что раздражается уже всерьез. — Я, кажется, не шучу! Нет, ты, конечно, можешь вообще ничего не делать, но тогда и жрать со мной не садись. — Ах, вот так, да?! — Питер вдруг вырос перед ним, совершенно белый от негодования. — Ну спасибо! Куском еды ты меня еще не попрекал! Начнем счет вести, как ты предлагал? Кто, что и сколько сделал?! Не, пожалуйста, я запросто! Внезапно Тони вдруг увидел ситуацию со стороны, и на него накатил нервный смех. Стоят, яростными глазами прожигают друг друга, выпаливают друг другу гадости — и из-за чего?! Из-за какой-то гребаной картошки! — Хрен с тобой, — наконец, погасив смех, бросил он Питеру, смотревшему на него недоверчиво, — не хочешь — не надо. Я сам справлюсь. Займись чем-нибудь другим. — Ты чего это вдруг? Объяснять не хотелось. Самому-то было не до конца понятно, что творилось в его окончательно поехавшем мозгу. Питер Паркер и здравомыслие Тони Старка определенно были противопоказаны друг другу. Но и промолчать не получалось. — Подумал, что оно того не стоит, — нехотя пояснил он. — Мне вроде как иное дороже. Питер машинально кивнул, судя по всему, напряженно проворачивая услышанное в голове и обмусоливая его со всех сторон, а потом вдруг облил Тони просветлевшим взглядом и почти радостно воскликнул: — Слушай, так это мы сейчас, что, поссорились? Это же наша первая ссора! Мы теперь настоящая пара, совсем-совсем настоящая! И все, что оставалось Тони, это закатить глаза и удивиться, как могло быть, что даже ссора стала лишним подтверждением, что у них все по-настоящему.

***

Возвращаясь домой из Мерроу-Стоуна с кучей барахла для Питера (тот ничего не просил, но Тони не мог отказать себе в удовольствии купить мальчишке еще больше одежды, и особенно книг), Тони ожидал, что тот, едва заслышав собак, выскочит навстречу. Сегодня, как впрочем и два последних понедельника, Питер предпочел остаться дома, отговорившись тем, что все уже посмотрел в городе, и ему там больше неинтересно. Окна дома, как им и положено, светились приветливым желтым светом, но на крыльце никто не подпрыгивал от радостного нетерпения и даже не удосужился отпереть ворота и отключить защитные системы. Машинально смахивая снег с капюшона, Тони удивленно приподнял бровь, озадаченно хмыкнул и покосился на собак. Джарвис напустил на себя независимый вид, деловито поскреб лапой ухо и вообще всем видом заявил, что он понятия не имеет, почему второй хозяин так нагло игнорирует их возвращение. Вваливаясь в дом с двумя увесистыми мешками и одной канистрой, Тони почти успел начать беспокоиться. «Почти» — потому что все же реальных причин для этого не было. В чем он и убедился сразу же, как только увидел Питера, который забрался с ногами в кресло и так ушел в чтение, что даже не сразу заметил возникшего на пороге Тони. Первыми встречать хозяина бросились Дубина и Марк, завились ликующей каруселью вокруг его ног и так яростно замотали пушистыми хвостиками, что Тони всерьез задумался, какова математическая вероятность того, что они оторвутся. Тесса, раз и навсегда избравшая своим Хозяином Питера, лишь подняла голову от его колен, на которых она по привычке царственно возлежала, скептично глянула на своих глупых братьев и вновь опустила морду, видимо, не найдя ничего заслуживающего внимания. Питер, однако, ее мнения не разделял. Соизволив наконец заметить появление Тони, он так расплылся в улыбке, что Тони сразу забыл все свои волнения и недоумения. До них ли, когда этот несносный мальчишка так горячо жмется, так сбивчиво дышит в шею, так стискивает руки на шее. Когда он просто рядом.

***

Только когда гораздо позже они валялись на ковре и с аппетитом уплетали привезенные Тони лакомства, он вспомнил, что вроде как собирался высказать свои претензии. «Уплетали» — на самом деле это было очень громко сказано. На самом деле Тони полулежал на уже изрядно примятой шкуре (в голове лениво ползала мысль, что пора бы заказать у Кирби новую), опершись спиной на сваленные грудой подушки. А Питер развалился у него на груди и делал вид, что подкармливает его с рук кусочками пирога. Именно делал вид, потому что на самом деле он то и дело, почти поднеся пальцы ко рту Тони, отдергивал их и отправлял кусок к себе в рот. Причем хохотал при этом так заливисто и вообще выглядел таким ребёнком, что Тони начинал почти серьезно сомневаться в том, что в свое время тот назвал ему свой истинный возраст. Вел он себя сейчас лет на десять, никак не больше. И вот наконец поймав очередной кусок и прикусив не успевший отдернуться палец, Тони вдруг вспомнил, что этот мелкий нахал его не встретил, и спросил:  — А чем ты так сегодня зачитался, что даже не услышал, как мы вернулись? На самом деле он не ожидал услышать ничего существенного. Питер должен был нетерпеливо отмахнуться, ответить что-то типа «Да теория прикольная попалась, про магнитные поля, не важно», ухватить новый кусочек, хорошо бы вон с той ягодкой, и вновь потянуться к Тони. При этом так увлеченно наблюдая за этой игрой и так взволнованно прикусывая губу в ожидании того, когда Тони опять промахнется, что тот не мог не умилиться. Но все вдруг пошло не так, как ожидалось. В глаза Питера вдруг плеснуло страхом, густо замешанном на напряжении и растерянности. Что-то внутри Тони вскинулось испуганным оленем и рвануло с места в карьер, взбивая копытами сердечный ритм до запретных чисел. Что? Что такое? Но Питер не дал ему утонуть в едком страхе и вероломных сомнениях. Растерянность на лице в один миг сменилась решимостью. Он выпрямился, не слезая с Тони и, нервно сжимая пальцы, вдруг выпалил: — Тони, я все никак не могу отделаться от мысли о Солнце. Приехали. Очень хотелось сказать этому отчаянно храбрящемуся пацану пару ласковых, но неимоверным усилием воли он сдержался. Сухо ссадил его на шкуры рядом, четким, неторопливым движением поднялся и отошел к столу, совершенно неправдоподобно делая вид, что очень увлечен разглядыванием старых карт.  — Подожди, Тони, — неожиданно раздался из-за спины очень смелый и решительный голос. — Я не так видел этот разговор, вот вообще не так! Но если уж он случился, то, пожалуйста, выслушай меня. Просто выслушай и постарайся понять, больше ничего не прошу. Тони твердо знал, что он не хочет никакого разговора. Он хочет послать все к черту, со всей дури хлопнуть дверью и свалить куда подальше, пока что-то ледяное и колючее в груди не растает хотя бы на время. Сколько можно говорить, что он ничего не хочет об этом слышать?! Сколько можно говорить, что это самая нелюбимая для него тема?! Но нет, вновь и вновь милашка Паркер с садистским интересом продолжает тыкать ножом в кровоточащую рану и, с любопытством склонив голову набок, ждет: сдохнет уже наконец жертва или протянет еще немного? Но, конечно, никуда он не ушел, даже не шелохнулся, и тем самым развязал Питеру руки. — Я очень много читал, сам знаешь. И дофига узнал про строение Земли, природу, погоду и так далее. Нет, не перебивай, — резко взмахнул рукой он, отреагировав на то, что Тони обернулся, явно собираясь возразить, — я все знаю. Ты скажешь, что это старые книги, до Зимы, что сейчас все по-другому, и что на них нельзя основываться. Так? — Я рад, что благоразумие тебя не вконец покинуло, — саркастично бросил Тони. Он прислонился к столу, слегка присев на него, и мрачно скрестил руки. Кажется, разговор будет долгим. — Дай договорить, ладно? Это прозвучало почти жалобно, так что Тони только молча махнул рукой. Пусть говорит, казавшийся чудесным вечер уже все равно безнадежно испорчен. — Черт, — пробубнил себе под нос Питер, — столько готовился, столько сочинял речь, а сейчас стою дурак дураком и слова не могу подобрать. Ну короче, вот… Смотри, да, многое, почти всё изменилось, но не глобальные основы географии. Могут измениться очертания материков, ведь двигаются эти плиты… Как их… Тектонические, вот! Могут появиться и исчезнуть горы, ну и еще всякое по мелочи, типа исчезнувших рек. Но, Тони! Это все фигня, это все чисто земные заморочки. А Солнце — это же совсем другое! Солнце — это же звезда! И звезда не в смысле красивая точка на небе, а другая звезда, настоящая… От этого сумбурного набора не вполне осмысленных слов Тони нестерпимо хотелось сморщиться, обозвать Питера малолетним идиотом и попросить заткнуться в конце концов, раз не способен нормально выразить свои мысли. Но он ограничился тем, что злобно фыркнул: — Паркер, ты просто светило риторики! Ты сам-то себя слышишь? Что за бессмыслицу ты вообще несешь? Я начинаю сомневаться, понимал ли ты хоть одно слово в тех книжках для умных мальчиков, что я тебе давал? От незаслуженного удара Питер побледнел так мгновенно, словно его выставили ночью раздетого в особо морозную ночь. Тони на миг подумал, что он сейчас рассыплется от обиды, но тот внезапно лишь выпрямился, стиснул губы, которые — Тони готов был поклясться! — только что дрожали, и вновь заговорил, причем даже более ровным голосом чем до этого. — Не старайся. У тебя не выйдет меня обидеть. По крайней мере пока я не скажу все, что хотел. Тони облил его тяжелым, гнетущим взглядом, но не стал возражать. Он уже давно и слишком хорошо понял, что упрямству эта мелюзга могла и самого Тони поучить. Питер наконец вскочил с пола, на котором до сих пор сидел, и принялся нервно метаться туда-сюда. Тесса и Дубина недоуменно провожали его глазами, и это было так забавно, что в другой раз Тони бы расхохотался. Сейчас было не до смеха. — Так вот, — Питер наконец выдохся и остановился прямо перед ним, — Солнце живет по своим законам. Солнце — гигантский газовый шар, который находится на таком охрененном расстоянии от Земли, что плевать оно хотело на крохотулечную планетку где-то там хрен знает где. С чего вообще все решили, что оно погасло?! Тони, понимаешь, если бы это случилось, на Земле бы стояла температура нифига не двадцать градусов, а около двухсот стужи. И никак иначе! Да, ядро Земли отдавало бы какое-то количество тепла, но оно не смогло бы победить космический холод! Да мы бы все сдохли еще в первые пару лет. Разве что переселились бы на дно океана или закопались в недра Земли на глубину несколько километров. Но никак не на поверхности Земли. А мы живем и, в общем, насколько это возможно в наших условиях, почти благоденствуем. Понимаешь, к чему я веду?! Тони Старк не был бы Тони Старком, если бы не понял этого сразу же. Все, что говорил Питер, было, конечно, пустой болтологией, но по крайней мере, выглядело достаточно логично и имело шанс на существование. В виде одной из миллиона недоказуемых теорий, конечно. И никак иначе. — Продолжай, — сухо бросил он, глядя мимо Питера. — Тони, ты же не можешь этого отрицать, — голос почти сошел на шепот. — Оно никуда не делось, Тони. Оно светит точно так же, как раньше. Тони гулко вздохнул и устало потер переносицу: неужели Питер реально считает, что открыл ему что-то новое? Он всерьез полагает, что Тони не убил кучу времени, раздумывая над тем, что же все-таки приключилось тридцать лет назад, и есть ли хоть микроскопический шанс все исправить?! Он думает, эта мысль — что Солнце светит по-прежнему — не пришла ему в голову одной из первых?  — Питер, — безэмоционально произнес он, — допустим, ты прав. И даже скорее всего, ты прав. Но. Это ничего не меняет, Пит. Оно может сколько угодно светить, полыхать, испускать потоки фотонов, неважно. До нас они не доходят. Вот и все. Не знаю почему. Да, можно сказать, что, скорее всего, в результате землетрясений в атмосферу взметнулись такие облака вулканической пыли и пепла, что они затянули всю планету сплошным саваном, и лучи просто не могут пробиться сквозь него. Но не забывай, что землетрясения не были первым этапом всего этого. Ты можешь собирать какие угодно слухи, но я, Пит, я точно знаю, что сперва пришла Зима. Что Солнце вовсю светило, а зима никак не кончалась и не кончалась. Мы с Майком и Деннисом, моими лучшими друзьями, ворчали, что сноуборды и лыжи нас уже задрали и с нетерпением ждали, когда можно будет посерфить вволю. Майк обещал нам показать одно отличное местечко на пляже Оушен-Сити в Нью-Джерси, которое он нашел прошлым летом… А зима все тянулась, тянулась…  — Тони… — почти взмолился Питер, судорожно стиснутые пальцы которого были белее снега. — Тони, прошу, только не отвергай сразу, пожалуйста, ну, пожалуйста… Слушай, помнишь, я говорил, что на этом месте был Великий каньон? А ты даже говорил, что успел его увидеть, помнишь? Так вот… Я много прочитал про тучи, про ветра, про движения масс воздуха. И. Только не смейся, ладно? Что если после землетрясений рельеф почвы изменился еще сильнее? Я понял, что в котловинах гор и в горных долинах часто формируются неподвижные атмосферные массы, которые очень сложно поддаются влиянию внешних факторов. Это все, конечно, мало обосновано, но Тони… Вдруг только здесь тучи зависли непроходимой преградой? Вдруг, Солнца нет только здесь?! И вот тут Тони психанул по-настоящему. Одним молниеносным движением он оторвался от стола и навис над Питером. Мальчишка невольно чуть отшатнулся и попытался съежиться, но тут же, овладев собой, выпрямился и отчаянно задрал голову, чтобы не смотреть снизу вверх.  — Ты вот сейчас серьезно?! Я тут, мать твою, живу больше двадцати лет и, по-твоему, не знаю, что творится вокруг?! Ты кем себя возомнил вообще? Пророком, несущим истину, до которой никто за такое время не додумался?! Но радуйтесь, люди, к нам пришел мессия! Вот он! Он нас всех сейчас спасет! Так что ли, Паркер?! То есть мы — идиоты, которые сидим в своей темноте и в ус не дуем, а весь остальной мир живет себе как раньше и проблем не знает?!  — Не надо, — Питер говорил нарочито спокойным голосом, и Тони словно наяву чувствовал, как он старался не подпустить в свои слова ни тени дрожи, — я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но я очень много думал, очень! Послушай, прошу тебя. Да, у меня нет никаких доказательств. Кроме одного: все эти слухи, что оно есть. Да-да, — он поднял руку, спеша опередить Тони, уже открывшего рот, чтобы возразить, — львиная доля из них просто бредни и вранье. Но, Тони, некоторые из них совпадают почти дословно. Они говорят про то, что там все не так, что там действительно светит Солнце! Светит так ярко, что им все время приходится закрывать глаза черными очками. Да, там тоже зима, но порой. Боже, порой там даже тает снег! Когда я думаю об этом, мне хочется плакать, Тони… Ты же не можешь понимать, почему почти никто не доезжает туда. У нас просто нет возможностей! Нет! С нашей техникой, собаками, погодой. Ну сколько могут пробежать собаки за сутки? Пятьдесят миль? Сто? А кто гонял на большие расстояния?! Больше тысячи? Никто! Потому что незачем! Ведь все, что нужно, находится ближе. Саустермейн, Йеллоу-Парк, Илфайн, Биттер-Бридж — они все находятся намного ближе, а главное, все они расположены к югу и западу. А что к северу? Пустые земли, как все привыкли считать? А если они не пустые?! Если там кто-то живет, и живет с Солнцем! И вот они-то точно никогда не подумают, что в нашей темноте тоже может быть жизнь! Они наверняка абсолютно уверены, что у нас тут нет ни единой живой души! Ты только представь… Ведь это все возможно… Ехать в пустоту, не зная дороги, это самоубийство. Но отправиться в путь на той модели саней, что ты разработал, а главное с твоими маячками — это совсем, совсем другое… Я не могу тебя просить об этом. Но и не попросить не могу. Я же знаю, насколько это для тебя важно. Я же вижу, как ты по ночам мечешься… Тони, пожалуйста, давай попробуем… Тони вдруг почувствовал, как же он устал. Этот невыносимый пацан со своей неугомонной натурой вытрепал ему все нервы. Старательно, любовно и очень, очень тщательно. Словно вдруг рухнул на плечи груз всех прожитых лет. Он отвернулся к окну. Тому самому, за которым вот уже тридцать лет не отражалось ничего, кроме серого, вязкого, душного марева. До одури сильно хотелось схватить мальчишку за плечи и тряхнуть так, чтобы вытрясти всю дурь. Змеиным шепотом в душе раздался чей-то вкрадчивый голос, предлагающий хорошенько врезать, чтобы неповадно было больше касаться этой темы, чтобы даже рта больше никогда не раскрывал о том, о чем не имеет ни малейшего понятия, но рассуждает так легко и так просто, словно говорит о прогулке до леса и обратно. Тони медленно сжал кулак, так же медленно поднял его к глазам и во всех красках мысленно увидел, как тот врезается в лицо ничего не подозревающего Питера. Ужаса, прокатившегося огнем по венам, хватило, чтобы вынырнуть из морока и осознать, что именно в последние секунды клубилось в его мозгу. — Питер, — его голос прозвучал так бесцветно и вымученно, словно говорил не он, — давай это будет наш первый и последний разговор на эту тему. Я не собираюсь умирать один в холодной и проклятой всеми богами пустыне. И тебе не дам. Все. Разговор окончен. Он медленно провел ладонью по стеклу, глядя как ее следы исчезают тут же и, помедлив пару минут, так и не оглянувшись, вышел из комнаты. Больше в этот день они не обменялись и словом. И на другой день тоже. А вечером третьего дня Питер, до этого ночевавший на топчане, неловко, боком залез к Тони под одеяло и пробурчал, что замерз, и что нечестно, когда Тони один пользуется всеми благами, а он вынужден там корячиться. Тони молча усмехнулся, ни словом ни звуком не выдав свое польщенное эго, лишь приподнял одеяло повыше, чтобы замерзшее создание смогло как следует укрыться. И все стало как обычно. Питер больше ни словом не возвращался к этой теме, в чем Тони его всецело поддерживал. Мальчишка как всегда был весел, задорен и энергичен. А если иногда вдруг и задумывался над чем-то, то Тони предпочитал не будить лихо, пока оно тихо, и ни о чем не спрашивал, а Питер ничего и не говорил. Тони наконец-то, впервые за столько лет, был целиком и полностью счастлив. Счастье оказалось таким простым, таким приземленным, но таким цельным и безмерным, что он каждый день поражался: да чем же он его заслужил? Вот такое: белокожее, пухлощекое, кудрявое. Капризное, наглое, упрямое. Отчаянное, смешное, серьезное. Лучшее. Любимое. Но когда однажды ночью, Питер, еще тяжело и сорванно дыша после мучительного оргазма и почему-то чуть не плача, прошептал ему на ухо: «Люблю тебя, слышишь… Очень, очень тебя люблю», Тони ничего не ответил. По одной простой причине: он просто не смог выдавить из себя ни единого слова. Ничего, подумал он, сжимая жадными руками тонкую спину и еле-еле касаясь губами горячих и сухих губ, он скажет ему завтра. Скажет все, что угодно, и все, чего Питер заслуживает, — а заслуживает он всего мира и даже больше. Но назавтра он так ничего и не сказал. Потому что наутро Питер исчез.