Увидеть Солнце

«… Честно говоря, я уже все сказал, и мне особо нечего добавить, но как-то… Ладно, хватит распускать сопли, на этом точно все. Прости меня… Просто прости. Пока, Тони…» Запись вновь закончилась, и по комнате, сейчас почему-то кажущейся слишком большой, опять поплыли шуршащие звуки прокручивания пустой кассеты. Для Тони они уже не были откровением. Он сидел неподвижно в любимом кресле Питера, устало оперевшись подбородком на соединенные руки и давно сбившись со счета, в который же раз он это слушает. Запись он не выключал не потому, что надеялся услышать что-то новое. Равнодушным и безжизненным взглядом он гипнотизировал тихо стрекотавший плеер просто потому, что ему больше ничего не хотелось. Вновь, вот уже в который раз, проскользнули мысли, как же спокойно и четко говорит Питер, явно не боясь разбудить Тони. Но запись определенно была сделана дома, а не на улице — домашнюю акустику с уличной невозможно перепутать при всем желании. А из всего этого вывод напрашивался один, безжалостный и непоколебимый, — запись сделана не сегодня. То есть Питер готовился к своему уходу. Готовился не день и не два. А он, Тони, упиваясь своим надуманным счастьем, шалея от теплой кожи под руками и горячих губ на своей щеке, ничего не видел… Он сам не знал, зачем снова нажал на кнопку, и ровный, почти не дрожащий голос Питера вновь полился по комнате. Заставляя опять беспомощно вскинуть голову печально взвизгнувших Тессу и Марка. Заставляя собственное глупое сердце пропустить удар. «Привет, Тони… Так. Скажу сразу. Не то чтобы я реально думал, будто тебе сильно нужна эта информация, но имей в виду. Это уже моя третья попытка сообщить хоть что-то членораздельное и не утонуть в слезах и соплях, так что надеюсь, хоть она выйдет успешной. А еще надеюсь, что ты все же это выслушаешь и не швырнешь плеер в стену. В этом плане, наверно, все же было лучше оставить записку. Ее хотя бы невозможно уничтожить в один миг до состояния полной непригодности. Но нет, записку оставить у меня рука никак не поднялась, и ты понимаешь почему… Боже, что ж я никак не могу нормально сформулировать свои мысли, а? Вот уже прошло наверно три минуты, а я все еще несу какую-то чушь и никак не могу перейти к делу. Боюсь, если ты не расфигачил плеер сразу, то сейчас уже точно психанул. Так ладно… В общем, я что хотел сказать… Я только на одно надеюсь: что когда я вернусь, ты откроешь мне дверь и разрешишь войти. А я вернусь, в любом случае, слышишь? Хоть как, хоть ползком, хоть босиком, но вернусь. Потому что вот это все, поиски эти дурацкие, они мне как бы уже и нахер бы не упали сами по себе. Ты знаешь же, как я всегда мечтал об этом гребаном Солнце. Блин, да я им бредил с детства! У всех, кто постарше, бегал, выспрашивал любые воспоминания о нем, даже самые крохотные, и слушал, рот разинув. И потому, когда ребята собрались, я даже не задумывался, идти ли с ними. Мне было проще сдохнуть в поисках, чем жить вот так, как мышь под плинтусом. Но потом, Тони… Потом, когда мы встретились, случилась какая-то такая странная штука, что мне постепенно вдруг стало ничего этого почти уже и не надо. Веришь? Я словно бы и нашел свое Солнце. Блин, я прямо вижу, как ты слушаешь этот мой бред и ржешь или пальцем у виска крутишь, типа, совсем чокнулся Пит. Да, наверно, совсем… Но, Тони, мне правда уже ничего больше от жизни не надо было. Для себя. Но не для тебя. Это я мог с легкостью отказаться от того, чего не видел. Но не ты. Я же все вижу, Тони, ты зря думаешь, что я глупый малолетка и ничего не соображаю. Я вижу, как тебя колбасит каждый раз, стоит лишь хоть намеком про это упомянуть. Я вижу, как ты весь застываешь при этом и как по ночам корчишься. И я понимаю, что пусть тебе сейчас вроде как тоже неплохо — нифига себе у меня самомнение, да? — но все равно никогда твое счастье не будет полным без этого. И поэтому я должен уйти, Тони. Уйти, чтобы попробовать отыскать. Для себя бы я не стал этого делать. А для тебя обязан. Ты же меня спас. Теперь моя очередь. Я вроде как неплохо подготовился. Сделал кучу припасов в дорогу, несколько маячков, чтобы отмечать для себя обратный путь, а главное, только не смейся, я вроде как соорудил тот двигатель саней, который ты разрабатывал. Да, ты сделал бы это в сто раз лучше, и поэтому второй экземпляр оставляю тебе. Ну, посмотришь там, может, чего-то добавишь… Ну вот… Честно говоря, я уже все сказал, и мне особо нечего добавить, но как-то… Ладно, хватит распускать сопли, на этом точно все. Прости меня… Просто прости. Пока, Тони…» И вновь по комнате зазмеились, зашуршали тоскливые звуки пустой кассеты. Отныне именно так для него будет звучать одиночество, — мелькнула в голове идиотская мысль. Под локоть резко и настойчиво толкнулось что-то мягкое, тут же отчаянно заскулив. Тони, не меняя положения, опустил руку и погладил тревожно глядящую на него Тессу по обычно задорно торчащим, а сейчас уныло повисшим ушкам. — Скучаешь, крошка? — сжатые до боли губы разлепились с трудом. — Знаю, скучаешь… Я … Предательское «тоже» так и осталось непроизнесенным. Но вряд ли это что-то меняло. На самом деле к тому, чтобы вот так сидеть в полном оцепенении и вновь и вновь слушать сбивчивый, взволнованный, но уверенный в своей правоте голос Питера, Тони пришел далеко не сразу. Первые пару минут после пробуждения он еще не понял, что все, чему он радовался еще недавно, уже разбито вдребезги. Он еще жил отголосками уже несуществующего счастья, когда тянулся к соседней подушке, а потом весело кричал: «Пит, ты на кухне? Возвращайся уже, а то…». Но не зря он давно привык к тому, что в этом мире неприятные сюрпризы случаются гораздо чаще приятных. Хватило всего лишь пары минут, чтобы радостная улыбка окончательно стекла с его лица, а из глаз ушло все, кроме усталости. Бесконечной, непосильной усталости. А потом он нашел плеер. Прослушал его. Крепко-крепко зажмурил глаза и невесть сколько времени провел так, бессильно стискивая кулаки до того, что они побелели. Потом, конечно, не выдержал: скрежеща зубами, разнес в осколки несколько тарелок и под испуганный визг собак превратил в живописную груду щепок отличный стул. А затем, неестественно ровно держа спину, опустился в кресло. То самое, в котором Питер так любил читать, забравшись с ногами и укутавшись черно-белым пледом. Он сидел не шевелясь до тех пор, пока в глазах не защипало. И сам не зная зачем, вновь нажал на включение записи. А потом снова. И снова. И снова… Камин давно потух, обидевшись на отсутствие внимания, и в комнате, больше не освещаемой добродушным пламенем, стало холодно и мрачно. Тони размеренно поднялся, взял со стола злополучный плеер, покрутил его удивленно, словно впервые увидел, и, криво усмехнувшись, нажал на «Стоп». Вот так просто — нажимаешь на одну кнопку, и словно ничего и не было. Кнопка выключения Питера из жизни Тони. Все просто и безыскусно. Тони всегда руководствовался принципом: простое равно гениальное. Но голодным собакам — кроме Тессы и Марка, Питер оставил Пятницу, Джарвиса и Дубину — было плевать и на принципы, и на настроение хозяина. Они недовольно крутились под ногами и всячески выражали свое недовольство нарушением сложившегося порядка. Он медленно, шаркая ногами и чувствуя себя очень-очень старым, прошел на кухню и замер на миг в нерешительности. В последнее время питанием собак полностью занимался Питер, и Тони далеко не сразу сообразил, чем накормить жадно тявкающую свору. Он отыскал в шкафу что-то похожее на обрезки мяса, откромсал приличный кусок и кинул лайкам, но те не особо оценили подношение. — Жрать захотите — съедите, — буркнул он и рассерженно потянулся мыть испачкавшиеся руки. И замер. В какой уже раз за этот день? С фотокарточки, примостившейся на узкой полке у раковины, на него смотрел, светясь совершенно счастливой улыбкой, Питер Паркер. Конечно, он помнил эту фотографию. На ней они были изображены вдвоем в баре Стивена. Тот сам предложил щелкнуть их в последний раз, когда они были там вместе. Стивен где-то раздобыл громоздкий фотоаппарат и тренировался на каждом, кто попадался под руку. Питер же, когда тот, взволнованно шевеля усами, напал на них с этим предложением, так явно обрадовался, что Тони не мог ему отказать. Да и не хотел этого, если честно. Фотография вышла очень удачной — это признавал даже угрюмец Тони. Так что он не раз заставал Питера украдкой любующимся снимком, но где тот его хранил, он не знал, да и не особо интересовался. У него в полной доступности был живой оригинал, на хрена ему была нужна копия? А вот сейчас оригинала не было. И все, что осталось Тони, губы которого сами собой кривились от испытываемых эмоций, смотреть и смотреть на сияющие глаза Питера Паркера на фоне шумного бара. Он не знал, сколько времени прошло до того, как он машинально проглотил стакан воды и, гулко хлопнув дверью, вышел на крыльцо. Взгляд упал на поленницу дров, аккуратно сложенную под навесом. Раньше Тони никогда так не делал, но Питер, порой ленившийся спозаранку бегать за дровами, уговорил его иметь небольшой стратегический запас в шаговой доступности. От злости, накатившей внезапно и сокрушительно, захотелось завыть. Питер, Питер, Питер… Куда ни сунься, куда ни глянь, везде этот проклятый Питер! Везде умудрился пролезть, везде оставил свои следы, всюду умудрился себя отпечатать. А главное, в душу пролез и корни там пустил. И все это — со смущенной улыбочкой и виновато потупленными глазками. Но самое страшное было то, что Тони даже возненавидеть его нормально не мог. Потому что знал совершенно точно: каждое слово на той кассете, которую Тони уже знал наизусть, было правдой. Парень все это сделал ради него. Боль причинил такую, что пальцы леденели и душа скулила, — ради него. Удар прицельный нанес в то самое место, что до сих пор саднило, — ради него. Оставил подыхать в одиночестве, обессиленного и сдавшегося, — ради него. И кто же виноват, что не понял мальчишка — ребенок же еще совсем! — то главное, то заветное, что и сам-то Тони осознал вот только сию минуту, стоя на крыльце и глядя бездумно в темные очертания родного леса. Солнце — оно не обязательно на небе. Солнце — может быть и на земле. И если нашел его — главное, больше не потерять. «Маячки, значит, взял, чтобы отметить точки для обратного пути? — в недоброй и хищной улыбке сами собой изогнулись губы. — И новый двигатель, который мне, возможно, пригодится?». Он еще раз злобно хмыкнул, окинул вмиг заострившимся взглядом исподлобья небо, окрестности, дорогу, и, больше ни секунды колеблясь, резко вернулся в дом. Время с этого мгновения становилось слишком ценным, чтобы так бездумно его тратить. С этого мгновения начинался уже его поиск.

***

Говорят, что принятое решение — это полдела. Тони точно знал, что это хрень собачья. Как только решение принято и принято твердо, то можно считать, что цель уже практически достигнута. Если, конечно, все это происходит в голове человека, умеющего решать поставленные задачи. Тони умел. Нет, он не перестал злиться, и в его голове не прекратил прокручиваться список медленных и особо мучительных способов убийства. Но как только он понял, что больше не в состоянии сидеть уныло и бессмысленно пялиться в огонь, с его плеч свалился даже не камень, нет. Скала хороших таких размеров. Теперь он знал, чего хочет, и знал, на что он готов пойти ради этого. Банальное определение «на всё» было ближе всего к истине. Сборы не заняли много времени: Тони всегда был готов к неожиданным вылазкам и к чрезвычайным ситуациям. Всего несколько часов понадобилось ему на то, чтобы собрать запас продуктов в дорогу, сменной одежды, оружия и топлива. Затем по давно отлаженному алгоритму он настроил систему отопления на поддержку температуры в доме на приемлемом минимуме. Оставалось лишь надеяться, что вернутся они быстро, и их скромное жилище не успеет вымерзнуть к чертям. Не хотелось доставлять этому мелкому дезертиру такую радость, как вымершие ряды картошки. Самое главное он оставил напоследок. На его счастье, щенки были уже довольно большими и могли спокойно остаться дома одни. Ибо не взять с собой хотя бы Джарвиса и Пятницу он не мог. Двигатель двигателем, а добрую собаку в ледяной пустыне вряд ли кто-то заменит. Потрепав по веселым острым ушкам Марка — своего любимчика — он насыпал полную автоматическую кормушку. Ее он изобрел давным-давно, чтобы на случай его отсутствия собаки не остались голодными. До сих пор не было случая использовать ее в полном объеме, и вот он настал. Еды весело виляющим хвостами собакам должно было хватить на три дня, но Тони все же решил подстраховаться и предупредить Стивена. Пару раз он так уже делал, когда приходилось уезжать за редкими деталями в Саустермейн. Тони предупреждал, что отчаливает, и если он не появлялся к оговоренному сроку, Стивен приезжал и кормил лаек, оставшихся дома. Кажется, пришло время вновь прибегнуть к его помощи, заехав к нему по пути и предупредив об отлучке. Он в последний раз окинул взглядом дом. Как странно — он прожил тут много лет, ни в ком не нуждаясь и чувствуя себя вполне комфортно в своем добровольном уединении. Так каким к черту образом дом вдруг стал пустым и нежилым, когда в его стенах перестал разливаться журчащий смех одного бестолкового пацана?! Много лет назад он слышал до тошноты слащавое выражение, что дом там, где сердце. Сейчас, на изломе жизни, он мог бы и добавить: дом — это тот, кто в сердце. И он твердо знал: они вернутся или вместе, или никак. Ведь ему нужен его дом.