Дорогой Кевин

      — Миленько… — только и мог сказать Мэтт, зависнув перед зданием 8321 на Рэйнбоу стрит.       Этот дом Кевин указал в документах как свое жилье, но оказалось, что это просто одноэтажный… сарай, лучше и не скажешь, с покореженной ржавой дверью, лет стопицот назад покрашенной отвратительной голубой краской оттенка лежалого трупа, и зарешеченным окном, стекла которого, вероятно, не протирали со времен Великой депрессии, а вдоль всего фасада, поверх того же отвратительного голубого, тянулись обрывки старых афиш и ошметки клея.       Маловероятно, что тут мог кто-то жить, тем более такое прекрасное существо, как Кевин, но Мэтт на всякий пожарный все же дернул ручку двери.       И та, на удивление, поддалась.       С опаской переступив порожек, Мэтью первое время не видел ничего, кроме тьмы и пятна рассеянного света вдали, но постепенно зрение вернулось в норму, и стало понятно, что волею судеб оказался он в месте, куда ни разу не ступала его нога.       В тренажерке.       Убогой тренажерке. Такой, какие, как он думал, прекратили существовать лет сто назад, а увидеть и узнать про них можно было только в киношках про ту эпоху. Неприятно екнуло осознание, что Кевин, бицухи и тренажерки очень даже сходятся в одно, а значит, вряд ли адрес был совсем уж ошибочным.       Справедливости ради, здесь все же оказалось поприличнее, чем он навоображал себе с той стороны мира: высокие потолки, минимум стен, никаких тебе крыс и паутины по углам… Но все же обстановка была какой-то грустненькой и, Мэтью знал, как это назвать, ну очень спартанской. Крашеные стены, сталюги допотопных тренажеров вдоль стен, бетонный пол, крошевом демонстрирующий наиболее популярные места у штангистов, ну и вообще пустынность и темень — ни дать ни взять заброшка. Правда, все равно тут было чисто и даже, кажется, пахло… кофе?       Даже здесь была жизнь!       Решивший изначально идти к свету, Мэтт перерешил и в итоге пошел на запах. Он обнаружил его источник в комнатке пять на пять, и там, о да, был кофе — из настоящей кофемашины, не дешевое пакетированное пойло — и еще, о боже, обнаружился Кевин, его приготовляющий, — настоящее комбо.       Дважды осчастливленный Мэтт тихонько сел на стульчик у входа, любуясь слаженной работой проступающих мышц, ну, трапеций там всяких, точнее он не разбирался, тревожащих несчастную белую футболку. Кевин тянулся то за молоком, то за ложечкой — и этому божественному действу не хотелось мешать.       Охо-хо, Мэтт чуть было не забыл, зачем вообще пришел.       Он кашлянул, оповещая о своем присутствии и почему-то не решаясь просто сказать хотя бы «здрасьте», и когда Кевин обернулся — с невероятно радостным выражением лица и ничуть не удивленный, — лишь нервно помахал ему. Кажется, Мэтт катастрофически терял дар речи, когда оказывался с этим божеством глаза в глаза.       — Привет! Видел тебя, как ты дорогу переходил, и вот — решил, что не откажешься, — Кевин протянул ему кружку.       — К-как ты узнал?..       — Я ясновидящий, — он хитро прищурился и оперся ладонями о кухонную тумбу, представляя собой просто идеальный постер для комнаты какого-нибудь озабоченного подростка. — Да не, на самом деле я тебя без стаканчика и не видел еще.       А ведь и правда, задумался Мэтт: и на собеседовании с ним рядом стоял стаканчик из «Старбакса», и когда они собирались прощаться после операции, он не знал, куда выкинуть опустевшую тару, вытащенную из автомата, да и в самом кафе-мороженое минут пять листал меню в поисках хоть какого-нибудь кофеина.       Мэтью отхлебнул, ожидая продолжения чуда, но чуда не случилось: молока было слишком много. Что ж, чуточку реальности в сплошные сахарные иллюзии. Впрочем, кофе все равно оказался годным, потому что сделан был вот теми вот сильными руками и под надзором тех вон чудесных глаз. Это все исправляло.       — Ты здесь живешь? — Мэтью не знал, как правильно начинать тему, по которой он заявился, да и вряд ли кто-то вообще бы знал, так что он задал следующий по интересности вопрос.       — Да не, вообще-то я живу с ма, это в квартале отсюда, но я там только сплю, вот и подумал как-то, что если кто-то захочет меня найти, то пусть идет сразу сюда, я ж тут почти всегда.       За время этой речи Мэтт успел почти допить свой кофе и узреть еще одно шаманство: Кевин теперь наливал себе молоко. Вот он тянется за стаканом, вот за пакетом, а вот, кажется, разлил молоко, потому что шипит и трясет пятерней, а потом тянется за тряпкой. Мэтью словно смотрел National Geographic — про жизнь какого-нибудь молодого льва, совершенного и прекрасного от природы.       — Тут, это, тренажерка, ты, наверное, видел? — продолжал двухметровый «лев». — Дома не помещается. Да и холодос тут побольше, — Кевин открыл дверцу холодильника — и Мэтью даже мысленно присвистнул: все полки были забиты молочными пакетами. — Ма не любит большие предметы, ну, только меня.       От постоянной смены улыбка-неулыбка-снова улыбка на лице Кевина Мэтт сам придурочно улыбался в ответ, а внутри начало что-то возгораться. Странное это было чувство, он никогда не испытывал подобного. Нервно дохлебав кофе, Мэтью зачем-то дошел до раковины и помыл кружку, ложку, стакан Кевина и постирал «молочную» тряпочку, даже не спросив на то никакого разрешения — вроде как он тут лишь в гостях? Нервишки… Пора было принять таблетку, но делать это на виду не хотелось.       — И ты тут всегда один?       — Не, ну, одному тут совсем тоска. Вот скоро ребята подойдут, а пока ты пришел, классно!       — А что за ребята? — Мэтью задавал неважные вопросы и все отчаяннее понимал, как он далек от главного, а пути к нему так и не видать.       — Да местная шпана, я их бесплатно пускаю, что-то советую, болтаем, чай с плюшками пьем. Пусть у меня тусуются, чем бегают по району, правда же?       «Кевин еще и о чужих детях заботится», — мысленно простонало чувство прекрасного Мэтью. Это было уже совсем… правильно. Стало как-то стыдно за себя, за то, что он в жизни не сделал ничего вот такого. Может, еще не поздно начать?       — Слушай, Кевин…       — Можно просто Кев.       — Слушай, Кев, — послушно исправился Мэтью, — я вообще хотел поговорить с тобой о донорстве…       Да, он нарочно не сказал конкретнее, чтобы прощупать почву.       — Что, что-то не так? — вдруг заволновался Кевин. — Я разонравился Вайолет? Поэтому ты пришел один? Она решила, что не хочет ребенка с моими генами. Черт, Мэтт…       Совесть Мэтью внезапно ухнула куда-то вниз, в пропасть, но он должен был довести дело до конца, хотя несчастный вид уже готового рвать на себе волосы божества защипал слезами в глазах. Но он схватил Кевина за плечи и легонько потряс (хотя назвать это тряской в случае двухсотфунтового тела вряд ли было можно):       — Нет, Кевин, нет же, успокойся, все хорошо. Просто это… понимаешь… непростой вопрос. И я хотел попросить тебя… ну, никогда не упоминать об этом. Вай, она сама переживает из-за этой ситуации. И она, конечно, никогда не скажет, но ей бы самой хотелось быть настоящей мамой, но вот… вот так выходит. Ты же поможешь нам?       Ох, вот тут он был хорош.       Убедителен.       Проникновенен.       Он даже сам почти что себе сейчас поверил.       И взгляд Кевина просветлел.       — Конечно, Мэтт, конечно! — он моментально сгреб его в объятия. — Ты такой чудесный парень. И бедная, бедная Вайолет! Я вас так люблю, ребят!       Совесть Мэтью издавала предсмертные хрипы, но это было ничто в сравнении с тем, что чувствовало его тело (это невинное, но будоражащее объятие он еще долго потом прокручивал наедине с собой): сильные, большие руки, жесткие мускулы, тепло крепкой груди и приятное давление подбородка Кевина в районе уставшей мышцы где-то на загривке — ну как это можно было прервать?       Однако, пришлось.       Со стороны двери послышались крики — ничего такого, просто несколько шумных подростков экспрессивно обсуждали какую-то невероятно важную хрень. Настал час шпаны в расписании божества, а Мэтью пора было возвращаться на работу: он и так слишком затянул свой обеденный перерыв.       Что ж, мысль о том, что его план удается на все сто процентов, вполне Мэтта утешала. Даже более чем вполне. Так что он попрощался и со спокойной уже душой и начинающей оживать совестью отправился восвояси, и остаток рабочего дня был более говорлив, чем всегда — кто-то из коллег даже сказал ему об этом.       Вечером они с Вайолет лениво завалились на диван и листали в телефонах менюшки ближайших ресторанов — готовить после работы никому не хотелось.       — Может, что-то турецкое? — предложила Вай. Она не была поклонницей люлей и кебабов, ей по большому счету сгодился бы и одинокий ЗОЖбургер, но Мэтт категорически заявил, что хочет разнообразия, так что она включилась в его гастрономическую игру.       — Не-е, мы это ели позавчера… Может, нигерийский ресторанчик у булочной?       — Мэтью, ты забыл? Они жарят во фритюре, мы же обсуждали: это фу!       — О, ну тогда суши?       — Не знаю, может быть…       Вероятно, они бы и сошлись на сырой рыбе, ведь это ЗОЖ и не фу, но в дверь позвонили, и Мэтт, скинув с себя ноги жены, пошлепал поинтересоваться, кого это там не ждали.       На пороге стоял Кевин и протягивал кастрюльку, обмотанную полотенцем:       — Ответный визит! Я пюрешку принес, ты же любишь? И сосисок.       «А еще наипрекраснейшую улыбку и двести фунтов вожделения», — добавило внутреннее «я» Мэтью, пока туловище уступало Кевину дорогу в квартиру.       И да, это оказалась самая вкусная пюрешка в его жизни.