Фальшивый аккорд

      Юлик внимательно посмотрел на Руслана. В его глазах все ярче сверкал дьявольский блеск, который заражал и Тушенцова, тянул вниз, в бездну безумства, которое уже очень давно таилось в нем и не находило никакого выхода. Он не хочет, чтобы Онешко это почувствовал на себе. Но он так и напрашивается: руки медленно, но уверенно полезли под толстовку, поднимая ее и отдавая горячую кожу на растерзание холоду, который так и стоял почти во всем доме. По всему телу Руслана пробежали мурашки, когда парень на нем погладил кожу под ребрами, и он утробно застонал, почувствовав, как ласкающие пальцы неожиданно больно царапнули кожу и спустились к ремню джинс. — Стой, — хрипло приказал Тушенцов и накрыл руки Юлика своими. В глазах Онешко читался страх и растущая обида: он думал, что повторяется сценарий того, что было еще в Лизиной квартире. — Разве я не прав? — Юлик качнул бедрами, вплотную прижимаясь к Руслану. — Чем я плох? Тем, что уже не целка? Тем, что был до этого с Денисом? Тем, чт… — Тебе шестнадцать, начал трахаться ты в пятнадцать без согласия с твоей стороны, и несколько часов назад тебя пытались снова взять силой, — Тушенцов делал нажим на каждое слово, и, кажется, старался больше убедить в них себя, чем Юлика. — Ничего не смущает? — Тебе противно? — дрогнувшим голосом спросил Юлик и попытался отобрать свои руки у Руслана, но тот только крепче стал их держать, прижимая к своему животу. — Я не хочу нанести травму еще больше, чем есть сейчас. Ты ведь меня совсем не знаешь, — парень почти просил Юлика одуматься, но только злил его этим. — Тогда тебе надо было прийти до Дениса, который покромсал все, что можно было, на кусочки, — Онешко усмехнулся и снова проехался промежностью по бедрам Руслана. — Я хочу тебя здесь и сейчас. Пожалуйста. Я устал прятать от самого же себя свои желания. И ты прекращай. — Блять, Юлик, я не педофил! — зашипел Тушенцов, непроизвольно выгибаясь и прижимаясь к заднице парня на себе от ощущения того, как ручонки этого исчадия ада оказались совсем низко и снова больно прошлись по нежной внизу живота коже. — Именно поэтому я даже через джинсы чувствую твой стояк? — Юлик зло сморщился и оскалился. — Блять, да кому ты врешь? План Дениса отлично сработал, и мы об… — Заткнись! Еще раз пизданешь про него хоть что-то и я… — Что ты мне сделаешь? Отшлепаешь? Денис, Денис, Денис, Ден…       Юлик почти вскрикнул от того, как резко его дернули за волосы и опрокинули на кровать. Руслану сорвало крышу. Он больше не мог слышать это имя, не мог видеть засосы на шее Юлика, которые принадлежали не ему, не мог больше терпеть самого Онешко, который выбешивал до звона в ушах от гнева. Парень под Тушенцовым только и устроился поудобнее: он ведь знал, к чему ведет, он, черт возьми, знал, как к этому привести, и это распаляло только больше, а ведь злиться на него было не за что.       Хотя за один только блядский изгиб хотелось уничтожить это тело и до самого обеда втрахивать в жесткий матрас.       Руслан припал к губам Юлика. В этом не было ни капли нежности, как тогда, в прошлый раз — этот поцелуй был скорее способом установить раз и навсегда власть, подмять под себя. Он знал, что кусал нежные губы парня до крови, чувствовал, как они становятся горячее и слизывал алые капли, не то извиняясь, не то не желая пачкать что-либо еще вокруг. Юлик даже растерялся: сбивался с темпа, взвизгивал от каждого укуса, но через минуту ответил с напором, мстил за каждый укус ответным, не менее сильным.       Сквозь мокрый поцелуй, смешанный с их собственной кровью, Онешко почувствовал ухмылку Руслана и сам оскалился. Все это попахивало настоящей повернутостью, а не любовью, которую так обычно восхваляют те, кто целуются. Здесь не было вдохновленности романтиков. Хотелось разорвать друг друга в клочья, стать ближе, смешаться кровью, разумом, чувствами и навсегда потеряться в этом бесконечном моменте, наполненном болью и срывающим всякие границы удовольствии.       Юлик укусил язык Руслана, довольно властно исследующий его рот, и парень с матерным шипением оттянул от себя Онешко. Одного взгляда на Юлика, раскрасневшегося и тяжело дышащего, с покусанными губами и красными разводами возле них, хватило для того, чтобы потерять остатки самообладания. Руслан не помнит, как покрывал буквально каждый сантиметр шеи Юлика своими отметинами, перекрывая те, которые посмел оставить Шмальц, не помнил, как почти разорвал на нем его синий свитшот и упустил то мгновение, когда Онешко жадно впился в его ключицу и стал оставлять багряно-фиолетовые засосы на его коже, жадно, голодно, постанывая от удовольствия. Ему было достаточно просто прикасаться к Руслану так, как этого не делает никто, чтобы пьянеть и сходить с ума от экстаза.       Руслан подхватил тонкие ноги под коленками и придвинул Юлика ближе к себе, возвращаясь от груди к истерзанным губам парня. Онешко уже больше походил на далматинца: по всей груди, шее, животу были алые пятна, которые, по пробуждению, будут адски болеть, но сейчас это было самым последним, что волновало Тушенцова, а тем более — самого Юлика. Он обхватил ногами талию Руслана и сам придвинулся вплотную, выгнулся и тихо застонал, так, чтобы в глазах от этого потемнело и захотелось спустить прямо в джинсы.       Юлик выпутался из джинс и с замирающим сердцем стал смотреть на Тушенцова, который сам снял с себя толстовку и отбросил ее в ту же кучу, где лежала одежда младшего. Онешко вдруг понял, что, сколько он до этого ни касался Руслана, он не видел его без его вечно слишком свободных футболок. И это было прекрасное зрелище: от сочетания крепкого тела, его пьянящего запаха и татуировок внутри все стягивало и подрагивало. Тушенцов заметил восхищенный взгляд и облизнул губы, настолько же покусанные, как и у самого Юлика, решив устроить ему небольшое представление.       Он расправил плечи, довольно отмечая, как у Онешко перехватывает дыхание от того, как под кожей перекатываются мышцы, и одним легким движением поднимает парня к себе на колени. Тот, уже почти голый, прижимается к горячей коже Руслана и тянется за очередным поцелуем, сладко поскуливая, почти просит. А Руслан дает, просто потому что может. Потому что сам до разноцветных кругов перед глазами хочет целовать этого странного мальчика, который всего за какую-то неделю вскружил голову.       Тушенцов, совершенно не чувствуя меры, проводит ногтями по спине Юлика, вдавливая себя, чтобы точно оставить длинные царапины, и до синяков сжимает худые бедра. От ощущения власти над всей этой прелестью хочется стонать, но Руслан сдерживает себя и только углубляет поцелуй, не дает Юлику доминировать. А он стонет, подлизывается и прогибается, будто думает, что Тушенцов железный. Вытерпит и не трахнет его на сухую после длительного перерыва, затыкая рот, чтобы всех остальных не перебудил.       А Руслан и правда терпит ради него и немного спокойнее отстраняет от себя, одним взглядом заставляя чуть сбавить обороты.       Юлик сам ловит руку Тушенцова и вылизывает ему пальцы. Увлекается, проводит по ним языком и хочет заглотить глубже, но Руслан давит на язык. Становилось совсем дурно от одной мысли о том, что это могут быть и не пальцы, и он старается быстрее это прекратить: член стоял уже колом и джинсы только болезненно давили на пах.       У Руслана еще никогда не было опыта с парнем. И в свой первый раз, несмотря на всю грубость и животную необузданность до этого момента, он нежно и осторожно растягивал Юлика. Тот снова лег на кровать, широко раздвинул ноги и шепотом направлял парня, немного подрагивая от напряжения. Онешко сладко и шумно выдохнул, когда Руслан задел нужную точку внутри него и выгнулся, еще шире разводя острые коленки. У него самого заканчивалось терпение, но надо было подождать, совсем чуть-чуть, совсем…       Первым сорвался Руслан. Он тихо выругался и убрал пальцы, вытирая их об и так грязную простыню. Юлик замер на полувздохе, почувствовав, как головка члена надавила на узкое кольцо мышц, и попытался расслабиться. Получалось плохо, он хватался за простыни, свои волосы, кусал пальцы и скулил, но Тушенцов, сразу заметив беспокойство Юлика, переместил его руки на себя. Онешко тут же воспользовался возможностью и поцарапал спину Руслана, возмещая на нем все свои травмы.       Тушенцов все время останавливался, без слов спрашивая разрешения двигаться дальше. Навредить именно там, почему-то, совсем не хотелось, и он был готов ждать столько, сколько нужно Юлику. Правда, в планы последнего ожидание больше не входило.       Онешко обхватил талию Руслана ногами и сам насадился почти до упора. Парень еле успевает заткнуть Юлику рот, прежде чем из него вылетает протяжный, почти женский высокий полустон-полувскрик от боли. Тушенцов шипит: Юлик умело проецирует на него свою боль и снова бесконтрольно царапает спину и Руслан чувствует, как горят следы и выступает кровь.       Более спокойным стоном младший приказывает двигаться, и Тушенцов почти срывается: резко выходит на всю длину и возвращается, входя в податливое и такое беззащитное тело под ним полностью. Внутри Юлика было очень узко, горячо и голова кружилась от того, насколько это, черт возьми, было охуенно.       Онешко приглушенно вскрикивает и дергается всем телом. Еще несколько толчков — боже, как же он хотел этого — и его тело сводит судорога, он придвигает Руслана к себе ногами плотнее и дергается, ощущая в себе член Руслана и изливаясь себе на живот. Утром ему будет стыдно от того, насколько он быстро кончил и он попросит никогда об этом не вспоминать, но сейчас он уродует спину Тушенцова, не зная, куда девать руки и, кажется, просто раз за разом повторяет имя Руслана.       А Тушенцову совсем не смешно. Он понимает Юлика до кончиков волос и сам уже почти на грани, но останавливается, выдерживает паузу и дает Юлику восстановиться. Он мог продолжить доставлять удовольствие себе, но не хотелось видеть слезы парня от гиперстимуляции и боли. Хотелось кусать, оставлять засосы, синяки и заставлять подкашиваться коленки от одних воспоминаний об этой ночи, а не жалеть о своем выборе.       Он поймал губы Юлика, все еще горячие и самые, блять, вкусные в жизни. Было приятно слышать стоны в поцелуй, ощущать вибрацию от тихого голоса парня и его растерянность после сильного оргазма. Он кружил Руслану голову, раз за разом сводил с ума, а он поддавался, и поддавался, и поддавался. А сопротивляться и не хотелось.       Юлику не потребовалось много времени. Всего через несколько минут он усмехнулся в мокрый поцелуй и опустил руку Тушенцова на свой стоящий член, показывая, что можно продолжить. У Руслана сорвало тормоза и он начал с бешеным темпом втрахивать Онешко в кровать — даром, что она не билась о стенку. Он не заметил, как его рука автоматически легла на тонкую и темную от следов шею и ощутимо сдавила ее. Хриплый стон Юлика и то, как сильно он сжал Руслана в себе, стало для парня пределом, и он последний раз толкнулся в подрагивающее от новой накатившей волны удовольствия тело. Ему даже было все равно, что он излился внутрь парня: это было настолько охуенно, что забота о гигиене была самым последним делом.       Всё, что Тушенцов смог после этого сделать — это лечь рядом с Юликом, приоткрывшим рот в послеоргазменной истоме, тяжело дышащим, и обнять его. Холодно, к счастью, пока не было, но пройдет минут десять, и воздух, как и они сами, остынет. Правда, заботиться об этом, одеваться, очень не хотелось, поэтому оба парня просто сошлись на варианте укрыться предоставленным им колючим покрывалом. Юлик тут же спрятался под руками Руслана, чтобы меньше ощущать колкий материал и больше соприкасаться с Тушенцовым. — Ну что, получил свое? — тихо спросил обессиленный парень, поглаживая растрепанные каштановые пряди. — И надо было тебе меня доводить… — Очень, — выдохнул Юлик и потерся носом о пульсирующую венку на шее. — И только попробуй сказать, что тебе не понравилось. — Поэтому я промолчу, — Руслан слабо улыбнулся.       За окном уже почти рассвело, когда весь дом погрузился в полную тишину. Удивительно, что никто не проснулся за все это время, но парней даже это бы вряд ли смутило. Они лежали, обнимались и тихо сопели, даже не удосужившись одеться. Вероятно, это станет сюрпризом для Дани и Лизы, которые могут выйти только через их комнату, но и это уже никого не волновало: и Руслан, и Юлик через несколько минут уже спали, прижимаясь друг к другу от холода, который все-таки добрался до разгоряченных парней.