Путь

Хуже ночи не придумаешь: лежать без сна и укорять себя за поцелуй, оставшийся безответным. Не спасает даже мысль, что он вовсе ни на что не рассчитывал. Просто во второй раз за последние дни показалось правильным дотронуться до губ Константина, показать ему свои тревоги именно так. Лаэрт пытается найти оправдание своим поступкам, словно от него потребуют отчитаться, но в глубине сердца знает: он поцеловал Константина, потому что всю жизнь об этом мечтал, а теперь стал бояться, что никогда не успеет этого сделать. Стал переживать, что с Константином случится плохое. Лаэрт лежит в кровати, закрыв глаза. Пытается заснуть, как велел Константин. Ничего не выходит. Глупый мальчишка. Не целоваться надо было лезть, а схватить его в охапку и вернуть домой — во дворец ли, к себе ли — неважно. Где он сейчас? Жив ли он? Что, если на него нападут звери? Разбойники? Пистолет при нем, вспоминает Лаэрт. Но в барабане всего шесть патронов. Его нервы окончательно сдают, того гляди лопнут, как гитарные струны от грубой настройки, и Лаэрт рывком садится на постели и свешивает ноги. Все, он идет в лес. Идет в никуда. Будет кричать и звать. И выглядывать растерзанный труп… Дверь внизу приотворяется почти без звука. Лаэрт машинально переводит взгляд к окну — небо едва начало светлеть. Все-таки не соврал. Вернулся с рассветом. Лаэрт тихонько ложится обратно и закрывает глаза, притворяясь спящим. Весь обращается в слух. Константин возится внизу — видимо, снимает обувь и камзол. Позвякивает что-то — ага, значит, положил пистолет сверху на одежду, задел дулом медные пуговицы. Щелчок — закрыл дверь на замок. Лаэрт не может сдержать улыбки. Константин так давно не оставался с ним. Там, в Старой Серене, не проходило и недели, чтобы они не закрылись в комнате на ночь, рассказывая друг другу о событиях дня, выплескивая эмоции, распивая вино. Здесь же один раз напились в таверне почти полгода назад — и все. Придавило работой. Ответственностью. И все же сегодня Константин — здесь. Старается подниматься по лестнице неслышно, но ступеньки подводят, поскрипывают. Интересно, заметил ли он свой портрет на первом этаже? Наверняка. Такие мелочи он никогда не оставлял без внимания. Константин обходит кровать на цыпочках. Замирает, прислушиваясь, и Лаэрт старается дышать естественно. Он же обещал спать. Тем более что сказать Константину нечего — разве что вопросами завалить, но он не ответит. И, помедлив, Константин ложится к нему. Матрас чуть продавливается под его весом. Край одеяла скользит по плечу, и Константин укрывает их обоих. Прижимается со спины — голый… Лаэрта бросает в жар. Константин кладет ладонь ему на живот, обнимает, притягивая к себе, и касается губами загривка. — Ты хоть немного поспал, дорогой мой? — тихо спрашивает Константин. Конечно, фальшиво-спокойное дыхание не обмануло его. — Ни минуты, — признается Лаэрт. — Я бы тоже в одежде не заснул. Улыбка Константина щекочет шею. Усмехнувшись, Лаэрт начинает расстегивать пуговицы рубашки. — Я тебе помогу, — уверенно говорит Константин и откидывает одеяло в сторону. Он садится на колени и дергает брюки Лаэрта за штанины вниз. В рассветных лучах он выглядит не человеком, а иным существом, демоническим, природным; эти шрамы, сделавшее некогда фарфоровое лицо серой маской; эти ветки, которые, кажется, проросли еще больше между прядей пепельных волос. Лаэрт невольно замирает, разглядывая. Грудь Константина — в таких же венах-жгутах, они бегут от ключиц вниз, стекают от живота за край нижнего белья. Выступают выпуклыми канатами на бедрах. Струятся по рукам… Константин, устав ждать, тянется к его поясу и развязывает тесемки, и Лаэрт приподнимается на локтях. Вытряхнув его из брюк, Константин бережно снимает с его стоп носки — дорогущие носочки из хлопка, заказанные в Телеме еще, кажется, в прошлой жизни… Лаэрт торопливо сбрасывает с плеч рубашку и отправляет ее на пол. Его и до того мучила бессонница, а теперь сон окончательно ушел. Константин ныряет к нему, снова накидывает сверху одеяло, и Лаэрт тянется было его обнять, но морщится — не может на этот бок повернуться из-за ребер. Константин, мигом все уловив по его скривившемуся лицу, мягко говорит: — Ложись, как тебе удобно. Я подстроюсь. И что тогда, хочет спросить Лаэрт. Что будет дальше? Но он молчит и перекатывается на другой бок. Прислоняется к груди Константина, тут же обнявшего его сзади. Это не поможет, про себя говорит Лаэрт. Не докажут твои обжигающие объятия, что отныне ты стал осторожен, и переживать за тебя не надо. Но вместо слов он закрывает глаза и растворяется в ощущениях. В том, как прижимается к нему горячей грудью Константин. Как глубоко он дышит. Как его рука лежит на талии, и пальцы невесомо касаются живота. У него ведь затечет другая рука, которая под подушкой, невпопад думает Лаэрт. И как только это случится, Константин тут же начнет возиться и громко жаловаться… А пока — тесно обнимает и касается губами уха. Словно услышав мысли Лаэрта, Константин прикусывает его за кончик уха и тюкает смешным поцелуем чуть повыше, в коротко остриженные волосы. Все словно исчезает. Остаются они, вечно шестнадцатилетние, когда уже пришло понимание о запретном, но и ограничивать себя еще не привыкли; когда-то они еще валялись голыми и не стеснялись так интимно обниматься трезвыми. Потом, конечно, стало неловко, появились рамки приличия… Сейчас же все снова стерлось. Отчасти — от того, что они оказались вовсе не родственниками. Отчасти — потому что появился страх за жизнь друг друга. Лаэрт берет ладонь Константина и целует его в костяшки. Прижимает его руку к сердцу. Слышишь, как оно бешено бьется? Из-за тебя всегда так.