Снежный Апокалипсис

Проснувшись, Кроули первое время осоловело пялился в потолок. Его, кстати, не помешало бы побелить. Эта мысль была первой за сегодняшнее утро; второй тут же нахлынули воспоминания обо всём, что было вчера, и их было так много, что Энтони прикрыл глаза ладонями, возвращаясь в спасительную темноту. Вау. Они украшали дом к Рождеству – то, чем Кроули в здравом уме не занялся бы никогда в жизни. Но дело-то всё было в том, что этот здравый ум просто помахал ему ручкой, уже заваривая в купе чай из пакетика, а ошеломлённый Энтони остался торчать на заброшенном перроне. Мужчина повернул голову налево, медленно, словно не веря самому себе, и увидел висящие на стене гирлянду и мишуру, обвитую вокруг торшера. Не приснилось, выходит. Снилось ему другое – прекрасный, запретный, волнительный сон, из-за которого ощутимо-магнитно тянуло сейчас в паху. Предательское подсознание подкинуло ему очень горячий вариант развития событий в кладовке. В его сне Азирафаэль по-прежнему стоял на стремянке, на крайне удобном уровне, и Кроули, не выдержав, рывком стянул его брюки сразу вместе с бельём, обнажая округлую, молочного цвета пышную задницу, приблизился, ухватился руками, с наслаждением слушая сдавленный вскрик ангела... Кроули глухо зарычал, снова покрываясь летним цветом стыда. Он мог бы запрещать себе это сколько угодно, хоть по рукам себя шлёпать, чтобы не думать о хозяине дома как о красивом, нежном, невероятном мужчине, но это было выше его сил. Будто (?) сама Вселенная управляла им, как куклой на ниточках. Сравнение было не самым приятным, но вполне соответствующим. Энтони почти сердито поправил в трусах наполовину напряжённый член. Ладно хоть не спустил во сне, как подросток. А может, просто проснулся раньше самой интересной части... Пытаясь погасить разочарование от этой мысли, Кроули откинул одеяло и сел на диване, с которым уже почти сроднился, помотав головой. Пора приходить в себя и концентрироваться не на тепле в низу живота, а на прохладной ясности утренних мыслей... Как бы ему провести следующую ночь не в гостиной, а в спальне наверху? Нет, не то! Мужчина потёр пальцами виски. Вроде выспался ведь... Вчерашний день грозился обернуться катастрофой, но его итог выдался таким прекрасным, что у Кроули невольно появилась улыбка. Сегодня точно нужно засунуть свою гордость подальше. Или лучше ноющий член между пухлых ангельских ляжек... Кроули резко развернулся и со всей дури рухнул обратно на диван, стараясь побольнее удариться головой о жёсткий подлокотник. Под сомкнутыми веками заплясали искры, очень похожие на огоньки гирлянд, которые они вчера развешивали. Азирафаэль так звонко смеялся и хлопал в ладоши, совсем как восторженный ребёнок, и ради такой реакции можно было пойти на любые жертвы. Лишь бы подольше полюбоваться на его искреннюю радость. Может, заключил Кроули, поднимаясь с постели и потирая потенциальную шишку, Рождество было не так уж ужасно. По крайней мере, точно не в компании чудесного ангела, которого ему непостижимо неожиданно подарила судьба. Ещё едва ли не ленточкой перевязала, мол, на, Кроули, порадуйся хоть немного, вспомни, что в жизни есть что-то замечательное. Исключительно стараясь не думать о том, как именно можно было бы повязать красную ленточку поверх молочной мягкой кожи, Энтони поёжился, переступая босыми ногами по холодному полу, и даже потёр плечи. Похоже, рановато он выполз из-под одеяла. Кроули торопливо убрал постель и, отчаянно зевая, вышел из гостиной. Пока не умоется, считай, просто безмолвный зомби, издающий разве что хрипы. А потом и перекусить можно. Интересно, Азирафаэль уже проснулся? Краем уха Энтони услышал шум на кухне и невольно расплылся в улыбке во всё лицо. Дьявол. Вся эта престранная история заставляла его поверить, насколько волшебной может быть его жизнь, и заставляла балансировать на границе реальности и желаемого, прощупывая каёмку и понимая, что в одном и том же месте может быть как хлипко, так и дубово-крепко. Удивительно, но на тот момент он ясно понимал, что означает его пространная метафора. Даже откуда-то вспомнил слово "метафора". И Энтони уж совершенно точно знал, что крепость этой границы зависит от него самого. Мало что соображающий Кроули зашёл в ванную, хлопнув выключателем. Ему почти удалось сбросить с себя равнодушное состояние остатков сна, поэтому он чувствовал... Голод. Масса новых впечатлений заставила его снова почувствовать своё тело таким живым, что это вызывало удивление. До этого чёртового бурана, заставшего его по дороге домой, Кроули больше существовал, чем действительно ощущал себя в реальности. Словно купание в холодных сугробах снова подарило ему материальную оболочку. Ну, или дело тут было не в метели. Энтони сунул руки под струю воды и тут же вздрогнул, чувствуя, как мурашки повели свой хоровод на спине, плечах и ногах, и, чертыхнувшись, стал ждать, пока нагреется вода. Не умыв лицо и не выпив кофе, он не мог считать себя на сто процентов неспящим человеком. Стоило Кроули прикрыть тяжёлые от сна веки, как на внутреннем полотне мыслей вспыхнули, как на проекторе, картинки вчерашнего. Много огоньков и много снежинок. А ещё Азирафаэль впервые его разозлил. Это было чертовски нелепо и стрёмно, честно говоря, и Энтони было стыдно за эту странную вспышку гнева. Он привык отталкивать людей своей замкнутостью, времени думать особенно не было. По правде говоря, Кроули был просто обиженным на мир ребёнком, у которого было не самое счастливое детство, и эту ноющую деревянную занозу в груди он пронёс с собой через всю жизнь. Он привык рычать, шипеть и кусаться. Но хватило одного лишь косого взгляда на притихшего Азирафаэля, чтобы Энтони осознал свою ошибку. В мире Кроули – холодном, яростном, безжалостном, с некоторыми лишь нечастыми радостями – люди были такими же циниками, как и он, и легко переживали нападки со стороны других. В этом доме Энтони чувствовал себя настолько комфортно, что забыл об одной маленькой, но безумно важной детали: Азирафаэль отличался от всех, кого он встречал до этого. Вот так просто, раз – как вспышкой молнии на грозовом чернильном небе, как резким снегопадом ноябрьским утром, как... Как занос машины и последующий её поцелуй с чужим забором. Странности в жизни Кроули начались ещё с этого. Он тяжело вздохнул и, зачерпнув воды в ладони, умыл лицо. Фелл был добрым. Наивным. Мечтательным. Доверчивым. Сам Кроули вряд ли когда-нибудь пустил к себе в дом незнакомца, зная, что в случае чего нельзя вызвать даже полицию. И всё же Азирафаэль был реальным человеком, и это поражало его больше всего. Волна горечи, затопившая Кроули с полузабытым чувством вины, заставила его пойти на невозможное – вскочить и предложить ему танец. Энтони и сам забыл, насколько сильно любит танцевать. Когда он услышал пение Азирафаэля, всё внутри содрогнулось, как могучий каменный обвал в горах; вполне возможно, рушились и летели в пропасть не обломки скал, а его прежние устои. И они танцевали. Непостижимо, по-идиотски, как восьмиклассники на школьной дискотеке, крутили руками, смеялись почти до слёз, но танцевали, и от одного воспоминания о тёплых ладонях Азирафаэля и его звонком смехе Кроули разулыбался сам себе в зеркало, как идиот. Теперь, со всё ещё полуопущенными руками и кокаиновой улыбкой во всю харю, он ещё больше походил на наркомана. Они поужинали за уютным и очень интересным разговором, и после Азирафаэль очень великодушно предложил ему воспользоваться ванной, принять душ. Энтони разумно прикинул, что обольститель не может расхаживать грязным несколько дней, поэтому ему пришлось согласиться. При взгляде на широкую улыбку ангела ему становилось ещё более неловко, но, кажется, его румянец Фелла умилил. По крайней мере, он снова очаровательно хихикал, прикрывая рот ладонью, и да, Кроули едва не споткнулся, пока пёрся принимать чёртов душ. Тёплая вода действительно взбодрила Энтони, пока он перебирал в голове вчерашний день. Потихоньку приходя в себя, он принялся насухо вытирать лицо полотенцем. Надёжно закрывшись в ванной после ужина, в результате недолгой борьбы с собой Кроули с любопытством и предвкушающим смущением понюхал баночки с гелями для душа, которые стояли на полочке. Ему оставалось лишь гадать, каким из этих ароматов пахнет нежная фарфоровая кожа ангела. Позже, нарочно подкручивая холодную воду душа, Энтони даже не цыкал слишком сердито на самого себя. Скажите спасибо, что он сдержался и не заглянул в корзину с бельём на стирку (иначе совсем чувствовал бы себя маньяком). А ведь была такая мысль. Во вторую ночь ему всё же спалось гораздо лучше, заключил Кроули, неуверенно улыбаясь себе в зеркало уголками губ. Интересно, что они будут делать сегодня? Ему так резко захотелось сделать для Азирафаэля что-то приятное, что он даже замер с полотенцем в руках, отстранённо заметив, что скоро у него появится щетина. Убьёт двух зайцев одним выстрелом: и порадует ангела, подбираясь к его сердечку, и приглушит чувство стыда за то, что временно пользуется его добротой. И сам же нервно сглотнул. Откуда взялось "сердечко"?... Дверь ванной открылась, и Кроули резко обернулся. Приветливая улыбка тут же сползла с лица Азирафаэля, от чего у Энтони в животе завязался холодный узел страха; пухлые щёчки ангела так и вспыхнули маковыми лепестками, а взгляд его впился куда-то вниз. Оба мужчины невольно посмотрели в одно и то же место. Блять! – Ой! – воскликнул Азирафаэль почти полузадушенно. – Прости! И торопливо выскочил из ванной. У Кроули голова закружилась от стыда, и он запоздало дёрнул руками, пытаясь прикрыть полотенцем пах. Он и без того мало соображал после сна, а тут вообще растерялся, хлопая ресницами и постепенно догоняя весь пиздец ситуации. Он совершенно забыл, что находится, на минуточку, не у себя дома. И только у себя дома позволяется щеголять по дому в одних трусах. Энтони даже зажмурился от стыда. – Д-доброе утро, – пискнул Азирафаэль за дверью. – Я просто хотел сказать, что завтрак готов! – Прости, да, спасибо, извини, я сейчас приду, доброе утро! – на одном дыхании выпалил Кроули, раскалываясь на части от того, как внутри всё задрожало от страшной неловкости. После его невнятной серии слов это превратилось в настоящее землетрясение, и Энтони, едва не застонав, опёрся руками о край раковины. Самым хреновым в этой ситуации было то, что после очень горячего сна, связанного как раз с прекрасным хозяином дома, его мини-Кроули всё ещё держал остатки боевой готовности. Поэтому сквозь очертания узких чёрных боксеров его было... Мягко говоря, заметно. Энтони уныло закусил губы, лихорадочно соображая, как ему теперь смотреть ангелу в глаза. Жизнь – не порно-фантазия, в которой Азирафаэль бы спокойно на такое отреагировал... Оставалось только надеяться, что он примет его извинения и будет относиться к нему, как прежде. Иного Кроули просто не пережил бы. Он не хотел терять свою сказку из-за такой дебильной оплошности. Почти яростно повесив полотенце обратно на крючок, Кроули змеёй выскользнул из ванной. Мысль о том, что Ази мельком увидел... Объект его страшной неловкости, снова заставила тёплый узелок в низу живота затянуться потуже, и Энтони чуть ли не зарычал, как цепной пёс, торопливо прячась в гостиной. Ему не терпелось поскорее одеться и выскочить к Азирафаэлю, горячо извиняясь: Кроули было стыдно не столько за внешний вид (стесняться ему, по правде, было нечего), сколько за то, что он повёл себя неуважительно как гость. Ему так отчаянно хотелось понравиться Феллу, что Кроули решил пока не обращать на это внимания. Если бы задумался всерьёз, тут же начал бы паниковать – до колотых ударов под рёбра. Потому что всё покрывалось новыми инопланетными рунами на засеянных полях. Энтони любил странности – ему всегда не хватало их в жизни, – но его приобретённая мрачность не спешила выпускать его любопытство из орлиных когтей. Приходилось просто приводить дыхание в порядок, вышагивая в направлении к кухне. – Азирафаэль, – тут же заговорил Кроули, призвав всю свою решимость, едва переступил порог. – Ты извини, пожалуйста, я совершенно забыл, что... – Всё в порядке, – быстро взмахнул руками Фелл. Он стоял возле плиты, но, едва Энтони вошёл на кухню, тут же обернулся, как детский волчок. Его милое лицо ещё хранило клубничные следы смущения, и Кроули потёр рукой шею, не зная, куда себя деть. – Просто я так хорошо поспал, а я по утрам торможу очень сильно, вот и... – Да нет, всё правда нормально... – У тебя просто так... Спокойно, – выдохнул Кроули, потирая зажмуренные глаза. – Извини, я так больше не буду. Это прозвучало неожиданно по-детски, и Энтони сердито фыркнул на самого себя. Наивность Фелла заразна? Ему уже бежать за градусником? – Я же говорил, чувствуй себя, как дома, – засмеялся Азирафаэль, снимая с огня какой-то ковшик, от которого приятно пахло молоком. – Правда, это не совсем то, что я имел в виду... – Да брось, ангел, – простонал Кроули, не совсем давая себе отчёта. Он был так смущён и слишком рад, что мужчина не стал на него злиться, что не заметил, как вздрогнул Азирафаэль, и как в его глазах разгорелось волшебное тепло. – Я и так со стыда сгорю. – Не буду, – негромко прошелестел он, присаживаясь напротив. От этого тона по спине Кроули побежали особенно активные мурашки, будто всё его тело превратилось в электрического угря; впору было извиваться и ошалело хлопать ресницами. Первый пункт выглядел бы дико, а второй Энтони выполнял с лихвой. Фелл уже принялся за свой завтрак, а Кроули просто не мог отвести взгляда от улыбающегося лица напротив. Азирафаэль опустил глаза в тарелку, ловко орудуя ложкой, и только тогда Кроули отстранённо понял, что это каша. Мужчина выглядел таким расслабленным и домашним, особенно в песочного цвета свитере, который был на нём сегодня, что Энтони снова ударил под дых острый приступ тоски. Неужели ему придётся уехать? Неужели он так ничего и не придумает? Почему так тяжело изобрести предлог, чтобы остаться, когда так хочется ничего не изобретать и сказать всё прямо? Сердце Кроули колотилось, как бешеное. Сто пьяных монахов застучали в гигантский бронзовый гонг, когда Азирафаэль поднял на него весёлый взгляд с мягкой хитринкой. – Остынет. Энтони потянулся за ложкой, пробурчав что-то о том, что никогда не любил каши. *** После завтрака Кроули решительно зашагал мыть посуду. За это ему можно было простить серию нытья и жалоб на овсянку: мол, каши противные, скользкие, их то ли жевать нужно, то ли просто глотать. Взрослый красивый мужчина выглядел совсем как ребёнок, и у Азирафаэля это вызывало тёплое цунами, и его сердце купалось в этой океанской тёмно-белой пене. С одной стороны, Энтони одним широким шагом переступал все правила этикета. Ну какой нежданный гость будет жаловаться на еду, любезно для него приготовленную? Азирафаэля это попросту сбивало с толку. Раньше он ценил в людях вежливость, а с грубиянами старался не пересекаться, но, видимо, разрушительный молот в смуглой руке Кроули после этикета занёсся и над прошлыми принципами Фелла. Это пугало до невольного аханья, идущего от самой вздрогнувшей души. И завораживало. С другой стороны, это было тепло. Тепло, как бывает, когда после крепкого морозца возвращаешься домой, сбрасываешь ботинки с налипшим снегом, смаргиваешь холодные капли с ресниц, проходишь в тепло своего дома и чувствуешь, как начинаешь оттаивать, словно ты – большой улыбчивый снеговик. Кроули казался неприятно раскалённым языком пламени, но оказался тёплым сердцу огнём, пальцы которого извивались в диком танце, но не причиняли никакого вреда. Замёрзшая душа Азирафаэля тянулась к этому рыже-золотому празднеству. Энтони Кроули выглядел, как настоящая модель, но кривлялся, делая вид, что сейчас выплюнет кашу, сверкал невозможными искренними глазами и говорил совершенно открыто, простым языком, который даже элегантному в этом плане Феллу не резал слух. Его было приятно слушать. Приятно было с ним беседовать – казалось, они могли подхватить любую тему для разговора. Приятно было видеть, как он ведёт себя абсолютно честно, с немыслимой наглостью заявляя, что овсянка – следующее из худших испытаний, которые нарочно придумал для него коварный Азирафаэль. – Признавайся, – громко, с задорными огоньками в глазах говорил Кроули, глядя в упор и ковыряясь ложкой в тарелке. – Ты – глава мафиозной семьи. Иначе тебе неоткуда знать про настолько изощрённые пытки. – Я много читаю, Кроули, – усмехнулся Азирафаэль, усилием воли сдерживая в себе радостный писк девочки-школьницы. Ему было так тепло и весело, что он едва держался. – Поверь, книги – то, что пополняет сокровищницу знаний в полной мере. Энтони вёл себя бестактно до степени праведного британского возмущения. Азирафаэль был бесконечно ему за это благодарен. Холодная вежливость или ложная скромность ранили бы его сейчас с остротой лезвия катаны. Ему было так хорошо вот так завтракать, переговариваясь, а затем наблюдать, как Кроули топает к раковине, засучивая рукава, что улыбка не сходила с лица. Провалиться бы ему! Фелл очень осторожно относился к малознакомым людям, присматривался, изучал, и ещё какое-то время назад ни за что не поверил бы, что так быстро может привязаться к кому-то. Но к Кроули, горячо стучало его заведённое сердце, невозможно было не привязаться. Сейчас казалась дикой сама мысль о том, что Энтони всё это время жил где-то в Лондоне, а Азирафаэль даже не подозревал о его существовании. Мужчина тихонько улыбнулся самому себе, низко опустив подбородок. В груди всё колотилось, переливалось яркой детской радугой в бензиновой луже, и это было ужасно наивно, но Феллу казалось, что кто-то Наверху подстроил их встречу. И этому загадочному кому-то Азирафаэль был более чем благодарен. Химический спектр не спешил угасать и растворяться, напротив, только набирал свою чувственную силу. – Ты проснулся задолго до меня? – вдруг спросил Кроули. Погрузившийся в свои размышления Азирафаэль зарумянился: ему стало ужасно неловко. В животе поселилось щекочущее ощущение, что его мысли можно прочесть. Как стыдно бы ему стало, в самом деле! Мечтать о безнадёжной романтике, когда с момента знакомства прошло так мало времени! Он раскрыл было рот, чтобы ответить, но Энтони громко то ли фыркнул, то ли всхрапнул. Этот отрывистый звук показался Феллу таким смешным, что улыбка сама выбежала на лицо, полная радости, как долька апельсина – кисло-сладкого сока. – Тупой вопрос, да? Извини, – так же резко выпалил Кроули, закручивая кран. – Просто вчера ты разбудил меня. – Перестань извиняться, дорогой, – отмахнулся Азирафаэль, подавая ему полотенце и не заметив, как на него посмотрели после этих слов. О, если бы он заметил этот карий взгляд, полный тайных желаний и надежд, по его спине промаршировали бы армии мурашек. – Мне жаль, что не дал тебе вчера выспаться. Просто привык вставать рано, пожалуй. Да и ты не раз упомянул, что любишь спать. – Можно сказать, я чемпион мира. – С превеликим удовольствием не стану отнимать у тебя шансы на золото. Вытирая руки полотенцем, Кроули развернулся на сто восемьдесят градусов и прислонился бёдрами к краю раковины. И смерил замершего Азирафаэля таким взглядом, что моментальная жаровая волна ошпарила все его внутренности. Он даже резко втянул воздух сквозь приоткрытые губы, силясь держать себя в руках. На лице мужчины загорелась ухмылка, кривоватая, как у бывалого бандита, но такая уверенная, какая бывает у тех самых до дрожи привлекательных злодеев, которые, несмотря на учиняемые бесчинства, упорно завоёвывают сердца. Вкупе с отблескивающим золотой мишурой взглядом опытного хищника это выглядело... Да и не только выглядело. Это ощущалось так горячо, что у Азирафаэля почти отнимались колени. Весьма благовоспитанный джентльмен Фелл обнаружил вдруг, что его обуревают самые противоречивые желания. Начинались они от детской шутки – Кроули хотелось тихонечко щёлкнуть по кончику острого носа и посмотреть, как мило он зажмурится, – а заканчивались... Азирафаэль нервно сглотнул, торопливо отводя взгляд и вытирая стол тряпочкой. Боже ты мой, полегче, полегче! Отчаянно краснея и выдавая себя с головой, он отказывался верить в то, что мгновение назад ему захотелось просто наброситься на Кроули. Всего два жалких шага, прижаться к нему всем телом, обнимая за шею, покорить, приручить и с таким же наслаждением довериться, покориться, отдаться... Целиком и полностью, позволяя пламенному очагу охватить их обоих... Нужно было срочно прекращать это всё. В животе уже заволновалось, угрожая спуститься ниже, и Азирафаэль взволнованно свёл вместе пухлые бёдра, стараясь не дать возбуждению укрепиться. Хотя бы внешне нельзя было показывать, как он нервничает! – Просто хотел дать тебе выспаться, – пискнул он, улыбаясь как можно небрежнее. – А проснулся я и правда раньше. Кроули немного помолчал. Это время Фелл стоял к нему спиной и отчётливо понимал, что ему час от часу не легче. Вспышкой ослепительной молнии пронеслась утренняя сцена, и Азирафаэль едва не возвёл очи горе – в голове помутилось ещё больше, если это вообще было возможно. Он мог буквально чувствовать, как пульсирует кровь в паутине вен. – Это очень мило с твоей стороны, – наконец подал голос Кроули. – Ты и правда невероятно добр. Тон его голоса стал ниже и интимнее, а тембр был таким полушипящим, немного царапающим, что Феллу захотелось громко закричать от волны сахарно-хрустящего отчаяния. Он готов был поспорить, что тяжелое от удовольствия дыхание Энтони звучало бы восхитительно музыкально. От этих мыслей в пах спускались кипяточные капли, но это было выше его сил. – Ну, кто-то же должен, – усмехнулся Азирафаэль, обернувшись и нервно комкая в руках тряпку. Хотелось выбросить её в окно. И себя самого заодно. Бушующий ураган смёл бы его ужасные мысли и чувства... Вместе с кожей с плоти. К сожалению, Кроули ухмыльнулся ещё шире и даже немного нежнее, обнажая острые клыки, и Феллу до дрожи в ногах захотелось оказаться в его объятиях. Этот мужчина был дьявольски и совершенно несправедливо сексуален, настолько, что сдерживаться было испытанием для железной выдержки. Азирафаэль никогда и не думал, что может таковой похвастаться. В животе бушевало поистине техасское торнадо. На какое-то время между ними повисла тишина. И сейчас она была неловкой. Вчера они развешивали гирлянды и мишуру по всему дому, наслаждаясь этим молчаливым умиротворением; прямо сейчас это заставляло Фелла неуверенно переступать с ноги на ногу. Под изучающим взглядом Кроули он чувствовал себя практически обнажённым, словно Энтони пристально оглядывал его с ног до головы, пробираясь в голову, куда-то внутрь, читая все его постыдные желания и глупую романтическую чепуху... И Азирафаэль не знал, чего ему стыдиться больше. Потому что одно присутствие этого мужчины погружало его в волны тепла, и долгое одиночество Фелла не было тому причиной. Причиной был сам Кроули. Он никогда не встречал таких людей, и сейчас казалось, что они идеально подходят друг к другу – словно существует гигантский паззл в семь миллиардов с лишним, и спустя столько долгих лет божественные руки вытянули наконец их обоих. Две частички, единственные, кто из этих семи миллиардов легко подходит друг к другу – едва ли не сцепляются сами, как два маленьких магнита. – И всё же это странно, – глухо произнёс Кроули, отводя взгляд. Уголки его губ нерешительно дёрнулись. – Что ты один. Я имею в виду... Н-да, миру всегда не хватает таких людей, как ты. В груди букиниста будто поселился маленький пушистый котёнок. Сейчас от его урчания дрожало всё его тело. – Спасибо, – растроганно прошептал он. Он смотрел на опущенную голову Энтони, рыжие взлохмаченные волосы, и ему казалось, что вот-вот – и он не выдержит. Подбежит и обнимет, прижимая эту вихрастую буйную головушку к своей груди, целуя в макушку и шепча то, что бушует у него в сердце. Такого нельзя допустить, поэтому Фелл украдкой вытер слезу и уже громче сказал: – Рад слышать, что для тебя сон настолько важен. Как и для всего остального мира, впрочем. В его голосе сквозила улыбка. Кроули поднял голову, и мужчина увидел зеркальное отражение звонко-тихой, шоколадного вкуса радости, поселившейся внутри. Азирафаэль всё ещё был тронут его словами, поэтому чуть ли не задыхался от полноты чувств. Азирафаэлю всё нравилось в Кроули. И его привычка грубо огрызаться, и его совершенная глухота к этикету, и его ворчание, непозволительное для гостя. Да, это задевало Фелла горькими деревянными занозами, но вместе с этим нравилось. А в выборе партнёров он был очень, очень осмотрителен; самоуважение у него тоже присутствовало. Кроули одним своим появлением затмил всех, так, что он даже не мог сейчас вспомнить имён, и Азирафаэль в отчаянии подумал, что никогда, никогда не сможет теперь забыть этого мужчину. После того, как закончится буран, он предложит ему хотя бы дружбу. Если в груди Энтони не горит такое же ласковое пламя, как в его собственной. Он точно не хочет потерять его навсегда. Не сейчас, когда после глупого, нелепого, странного знакомства перевернулась вся его жизнь. Кроули рывком отлепился от края раковины, слишком жёстко вытирая полотенцем уже давно сухие руки, и намного громче крякнул: – Надеюсь, сегодня мы не будем заниматься этой праздничной хренью, как вчера? А то убили весь день. По мнению Азирафаэля, убит был именно момент. Разочарование и досада больно ткнули его в солнечное сплетение острым концом шпаги, и он только неловко кивнул. Глаза Фелла немного потускнели. Может, Кроули совсем не такой, каким он себе уже нафантазировал? – Сегодня только двадцать четвёртое, – напомнил Азирафаэль. Раздражение так ошпарило его изнутри, что он не отказал себе в удовольствии остро усмехнуться. Это было, вообще-то, не в его характере, но заносчивый рыжий болван сам напросился. Разрушить такой момент!... – Самое тяжёлое тебе предстоит завтра. Да, его мягкий голос сейчас сочился ехидством. И всё же... Как бы он не разозлился на Кроули, напряжённые нервы тут же смягчились медовым бальзамом, успокаивающим и нежным. Потому что Энтони запрокинул голову, обнажая красивую шею, и наигранно измученно застонал. Этот звук снова взволновал физическое тело Азирафаэля; в ответ на эту ломку комедии ему хотелось звонко рассмеяться. Впрочем, он позволил себе хихикнуть; услышав это, Кроули ещё и театрально шлёпнул себя по лбу обратной стороной ладони, растопырив пальцы. – Сегодня можете считать, у вас отдых, мистер несчастный каторжанин, – фыркнул Азирафаэль, забирая у него полотенце в шотландку и вешая его на крючок. – Как великодушно с вашей стороны, – воодушевился Кроули, тут же забывая о своём маленьком спектакле. – Или это затишье перед бурей? Он красиво выгнул левую бровь, улыбаясь так, что у Фелла перехватывало дыхание. О, как он был зол! И на Энтони, и на себя же самого – за свою слабость. Этот праведный гнев имел аромат закалённой стали и пыли с чердака, где в коробках целый год ждали своего часа рождественские украшения. От этого запаха мутилось в голове и наваливались плотные, как минералы, чувства. Азирафаэль был захвачен этим ураганом. Поэтому с достоинством развернулся на пятках, покидая кухню, и был таков. Отвечать Кроули – чертовски красивому и хитрому Кроули, сводившему его с ума – было выше его сил, даже будь он самим карающим мечом Всевышнего. К внушительному списку достоинств его дьявольски невозможного гостя прибавлялось ещё одно. Ещё одно маленькое обстоятельство, вследствие которого Азирафаэль уже не мог горячо утверждать самому себе "о, я понял, в чём дело. Энтони невероятно интересный человек, с которым очень приятно вести беседу и проводить время, и он за столь короткое время вдруг стал для меня очень важен. Думаю, я нашёл друга!". Фелл размышлял об этом целые сутки. И перед сном чуть-чуть. Мысли о том, насколько Кроули красив, или какие соблазнительные у него руки, или как чудесно было бы целовать эти губы, или как славно было бы отдаться во власть этого мужчины... Он панически отметал в сторону. Право же. Азирафаэль Фелл не настолько легкомысленен. Если бы его горячо стучащее сердце могло снисходительно улыбаться, оно бы уже накачало мышцы своих метафорических щёк. Всё, что думал Азирафаэль о Кроули, касалось того самого, по-неземному тонкого и чувственного, как нежнейший аромат расцветших садов, медовый бархат луговых цветов. Конечно, это могло бы быть и о дружбе. Но влечение тела ни с чем перепутать было невозможно. У Фелла был разный опыт отношений за поникшими было грустно ангельскими крыльями; светом веры в чистоту и искренность, что всегда от него исходил. Он прекрасно знал, когда сводит колени, пересыхает во рту, в белье становится слишком узко, а пах сладостно пульсирует, наполняясь желанием. Азирафаэлю было тяжело понравиться именно так, очень и очень тяжело. Кроули заставил его испытать это едва ли не с первых секунд знакомства. Фелл нервно грыз себя изнутри, тяжело размышляя, почему же Кроули пробуждает в нём желание закрыть его здесь навсегда. На всю оставшуюся жизнь, без права досрочного освобождения. Что ж. Всё это безумие, которое, как он надеялся, пойдёт на неуклонный спад, только усилилось, играя новыми красками своей рождественской красно-зелёно-золотой палитры. Потому что сегодня утром он, неосторожно заглянув в ванную, увидел то, чего ему не следовало видеть. К нахальству Энтони можно было привыкнуть. Оно возмущало Азирафаэля и нравилось ему одновременно. К тому же мужчина и правда не до конца проснулся, возможно. Ну, большая его часть... Фелл ярко вспыхнул, понимая, что размышляет об этом уже в кабинете. Кроули наверняка направился в гостиную, судя по затихающим шагам... У него было время успокоиться. Мысль о том, что Кроули было настолько уютно у него дома, что он даже забыл, что он в гостях, грела сердце пуховым одеялом. А вот очертания твёрдого и весьма многообещающих размеров члена сквозь чёрную тонкую ткань заставили Азирафаэля смущённо пискнуть даже от одного воспоминания. Потому что это его гость, попавший в беду, которого он знает всего ничего, и совершенно ненормально зацикливаться на этом! Жар, растекающийся по венам, думал иначе. Букинист горестно и тихо промычал сквозь стиснутые пухлые губы. Выражение его лица было самым что ни на есть страдальческим. Потому что тогда, в ванной, он несколько мгновений думал только о том, чтобы защёлкнуть за ними дверь. Боже, помоги! Он мог только мысленно рассыпаться в извинениях перед Небом и его несчастным гостем, несмело, но широко представляя, каким Кроули может быть в постели. Его тело было жилистым, гибким и наверняка сильным, и в комплекте к этому, как Фелл успел узнать... Шёл большой член. Это даже в мыслях произносить было настолько стыдно, что Азирафаэль по-настоящему расстроился. Плюхнулся в кресло, мучительно и болезненно заливаясь румянцем, закрыл лицо руками, тяжело дыша. И едва ли не посчитал себя мерзким и ничтожным человеком. Чем же всё это закончится?... Азирафаэль резко выпрямился, впившись пальцами в подлокотники кресла, и сделал несколько глубоких вдохов. Он снова винит себя во всех грехах. Да, совесть всё ещё тыкала его кочергой в самое мягкое место, но мужчина всё равно попытался успокоиться. С кем не бывает... Он долгое время был одинок, а от Энтони Кроули у него сбивается сердечный ритм. Может, это нормально? Да, скорее всего. Невероятно стыдно, до горечи невозможно, но... Нормально. Насколько же сумасшедшим получился мир, сотворённый пером Всевышнего? Что ж, размышления размышлениями, а оставлять гостя в одиночестве некрасиво. Пора ему перестать рефлексировать. Завывающий где-то невероятно далеко ветер вдруг стал успокаивать, поглаживая его по рукам, касаясь груди, где жарко билось сердце. Надежда выглядывала из каждого тёмного уголка, шуршала страницами книг. Азирафаэль сделал несколько глубоких вдохов. Сквознячок, совсем юный и тихий, прошмыгнул мимо красной мишуры с серебристыми блёстками, и мужчина отстранённо посмотрел, как играют блики на стене. Эти искорки отразились и в его глазах; в какой-то момент он ощутил умиротворение. В конце-то концов... Рождество наполняло волшебством его дом, и Азирафаэль был благодарен ему за это. Кроули обнаружился, несомненно, в гостиной. Он полусидел-полулежал на диване глубокого графитового цвета с высокой спинкой. Азирафаэлю так понравился этот диван пару лет назад, что он купил его, не особенно задумываясь, что и гостей-то у него не бывает. Но прошлый диван казался ему каким-то слишком... Современным. А с одним креслом в гостиной было бы совсем пусто. На губах хозяина снова зажглась тёплая улыбка – от одного лишь вида того, что этот диван наконец кем-то занят. Когда Энтони услышал, что сюда приближается Фелл, он предпринял мужественную попытку подобраться. Чуть сдвинул широко расставленные колени и, напрягая пресс, попытался сесть поровнее, но Азирафаэль только хихикнул на это: – Пожалуйста, сиди, как тебе удобно. Я не против. И опустился в своё любимое кресло напротив. С умиротворённым вздохом прикрыл глаза, чувствуя, что не в силах перестать улыбаться: его мягкое лицо будто светилось от радости. Кроули был здесь, и он был так ему нужен, что щемило в груди. Нужен целиком и полностью – худые коленки, широкие плечи в толстовке Азирафаэля, колючая ухмылка и упрямо встрёпанные рыжие волосы. – Я что-то арфы не слышу. У них выходные на Рождество? Азирафаэль от удивления даже открыл глаза, захлопав ресницами на гостя. Энтони держал в руках смартфон, но его пытливый янтарный взгляд был прикован к мужчине, и Фелл немного смутился. – У кого? – У других ангелов. – Прости? Кроули – то ли в шутку, то ли всерьёз – раздражённо вздохнул, едва не закатив глаза. – Я попал к ангелу на его облачко, а арфы не слышно. Или на чём там играют сверху. В груди нежно защекотало кончиками белоснежных перьев. – Дорогой, тебе не кажется, что ты мне слишком льстишь? – неловко улыбнулся Азирафаэль. Он буквально мог почувствовать, как загорелись его щёки, и мысленно поразился тому, что после сцены в ванной его всё ещё может смущать это обращение. – Ни капли, – качнул головой Кроули, снова опуская голову. Фелл проследил взглядом провод зарядки – розетка была удачно расположена рядом с диваном. И, словно почувствовав это, мужчина кивнул, не поднимая взгляда: – Вчера даже зарядить некогда было. Весь день дом украшали. – Так и должно быть, – важно кивнул Азирафаэль, поднимая с тумбочки рядом "Айвенго". – Теперь он выглядит прилично. – Я бы не назвал это приличным, – тут же парировал Кроули. – И вообще, ангел, ты меня, конечно, извини, но твой забор столько не стоит, чтоб я так мучился. Если бы на диване сидел кто-то другой, Азирафаэль бы моментально напомнил наглецу о правилах этикета. И о том, что спас ему жизнь. Вскочил бы сейчас с кресла и, возмущённо сверкая глазами, прочёл бы целую лекцию, как с кафедры. Но перед ним сидел Энтони Кроули, и его слова вызвали ни что иное, как тёплую волну чего-то ласкового, как летний ручей, и настойчивого желания повредничать. – О, дорогой, забор сей принадлежит мне, значит, я и определяю его цену. Завтра мы будем украшать ёлку. И добрейшее существо в Англии, истинный джентльмен Азирафаэль Фелл, ехидно улыбнулся с искорками чистого самолюбия, когда Кроули стукнулся макушкой о спинку дивана и горестно замычал. – Взять свои слова обратно, что ли... Азирафаэль только хмыкнул, размещая книгу на пухлых коленях и раскрывая её на нужной странице. На некоторое время в гостиной повисла уютная тишина – та самая, которой так не хватало Феллу. Прежняя была безличной и немного глухой, как своды старой горной пещеры, а сейчас всё было совершенно иначе. Мужчина и не заметил, как перелистнул уже с несколько десятков страниц и, открывая четвёртый, он поднял взгляд поверх раскрытого романа. Телефон Кроули лежал на подлокотнике заблокированным, а сам мужчина смотрел в огонь камина. Горячие золотисто-алые лепестки отражались в его карих глазах, играя бликами и пламенными волнами. Энтони по-прежнему был в обычной домашней одежде и по-прежнему красив настолько, что захватывало дыхание. Можно было с лёгкостью представить, как они проводят здесь общие выходные – например, в конце рабочей недели Кроули мог бы приезжать сюда. Или даже забирать Азирафаэля из книжного. Когда отремонтирует машину, конечно... Они могли бы приезжать сюда с пакетами, полными продуктов, готовить вкусные блюда вместе, отдыхать и подолгу разговаривать. Может, так казалось лишь сейчас, но Фелл был уверен, что этот человек ему никогда не надоест. Он был замечательным романом Древности, в жёсткой, очаровательно потрёпанной обложке, с несколько ветхими краями, но книга была всё ещё крепкой, вобравшей в себя запахи старых картин, холстов, терпкого римского вина. Азирафаэль обвёл бы стройный жёсткий переплёт кончиками взволнованных пальцев и с щекочущим сердце наслаждением раскрыл бы роман на самой первой странице. Фелл затаил дыхание. Кроули лениво повернул голову – словно хищник на отдыхе. Азирафаэль неосознанно напрягся, весь обратившись в внимание. – Всё-таки нет интернета, – сказал он удивительно ровным тоном. – А я надеялся, что ты шутишь. – Развлекаться можно и без интернета, – с достоинством улыбнулся Фелл, возвращаясь взглядом к книге. И замер сам, понимая, как это прозвучало. Мыслям нельзя было давать власти; слишком охотно они усаживались за панель управления. Правда, с каждым часом Азирафаэль всё больше и больше убеждался в том, что теперь уже не спасётся (в самом-то деле! Бежать некуда!), поэтому мысленно разрешил себе подумать о вариантах "развлечения", когда останется один. Например, о том, как стыдно до красноты ушей ему было бы, если бы прямо сейчас он отложил Скотта, подошёл к дивану, и опустившись на острые колени гостя, прижался бы к его невозможным губам глубоким поцелуем – тёплым и чувственным, глуша в нём всю боль своего ужасно долгого одиночества. Кроули тоже замер. Его кадык сильно дёрнулся, мускулы точёного лица опасно напряглись, а глаза полыхнули большим лагерным костром; Азирафаэль мог буквально чувствовать, как расширяются его чёртовы зрачки. Такой Энтони был ещё опаснее и ещё притягательнее, как... Как демон из Преисподней. Того и гляди мелькнет за спиной гладкий хвост с острым наконечником. И поделом будет Азирафаэлю за такое богохульство накануне Рождества! – Я бы... – начал Кроули, тут же облизнув пересохшие губы. Фелл почти бессильно проследил за этим взглядом, облизнув свои же, и... Да, они смотрели друг на друга, почти понимая, что думают об одном и том же. Их глаза потемнели одинаково, но они продолжали молчать, просто наблюдая. Какой-то цирк, в самом деле... – То есть. Я бы не сказал, что здесь больно есть, чем заняться. Может, у тебя есть какие-нибудь предложения, ангел? О, это была провокация. Фелл тонко улыбнулся, чувствуя, как его пухлые бёдра напряглись, изо всех сил удерживая подступившее возбуждение – словно чаша переполнилась водой и вот-вот выльется через край. Если Энтони хотел поиграть, он его поддержит. Удивительно, но мысли Кроули лежали перед ним почти как на ладони. – Я бы предложил тебе испечь сегодня печенье, дорогой, – невозмутимо кивнул Азирафаэль. Странно, но от одной мысли о том, что этот прекрасный мужчина, возможно (наверное, может быть, самую малость) хочет его, внутри зажглось ещё одно солнышко. Незримая паутина между ними, как между двумя изумрудными деревьями в густом лесу, становилась пуленепробиваемой. – Это моя предновогодняя традиция. Что скажешь? Это займёт тебя? Кроули очень длинно и напряжённо выдохнул. Эйфория охватила Азирафаэля, настолько, что он и не заметил, как улыбается – нежно и хитро, открываясь ему нараспашку, так, что змеиные глаза мужчины могли рассмотреть его со всех сторон. И Энтони, моргнув, сделал ровно то же самое. – На первое время – да. Скорее всего, Азирафаэль оказался настолько глуп, что влюбился в человека чуть меньше, чем за двое суток, так, как никогда никого не любил.