Перекуют мечи свои на орала

      Эдварду уже двадцать три, он вечное перекати-поле и давно оставил идею о собственном доме. Эдварду уже двадцать три, за его плечами больше историй, чем можно рассказать, и дел, что можно совершить. Эдварду уже двадцать три, он прожил жизней больше, чем одну, и меньше, чем одну. Эдварду уже двадцать три, он не знает кто он и куда ему идти. Эдварду всего двадцать три.       Эдвард потерян и немного раздавлен. Он знает и умеет слишком многое, но одновременно не знает и не умеет ничего. Чего он хочет от собственной жизни? Что он в действительности должен делать? И более того, а сможет ли он это делать? Ответов у него нет. Возможно их никогда и не будет. Это не то, о чем он задумывается. Он просто делает то, что у него лучше всего получается. Эдвард идет вперед.       Он выходит из стен больничного госпиталя. Живот все еще плотно перебинтован, швы снимут окончательно только еще через неделю. Его выписали только из-за того, что коек резко стало не хватать: на местном заводе произошла авария, и всех, кого могли выписать, выписали. То, что происходит там, внутри госпиталя, по истине ужасно. Люди кричат в агонии: кого-то опалило взрывом, кого-то окатило раскаленным железом из плавильни, кого-то придавило рушащимися стенами, кто-то надышался угарного газа и ядовитых паров. Врачи мечутся от одной больничной койки до другой, пытаясь сделать невозможное — спасти всех.       Эдвард и так провалялся здесь почти три недели. Скобы в боку немилостиво болят и чешутся, отвратительное сочетание. На всю жизнь ему останется след ожога и перекроенный бок. Впрочем, одним шрамом больше, одним меньше. Его беспокоили совершенно другие проблемы, стоящие более остро на данный момент. Куда ему идти, и что делать. Эдвард оказался без цента в кармане и возможности где-то остановиться до момента снятия швов.       Мустанг в ту ночь доставил его в госпиталь без денег и документов, без сменной одежды и прочих мелочей, время шло на минуты. Пижаму ему выдали казенную. Зубную щетку притащила одна из сержантов, что караулили у его палат. Добраться до того села Шамала, где он жил и работал последнее время, кажется нереальной затеей. У него нет денег на транспорт, пешком до него идти дня два минимум. С его ранением он не доберется и за неделю. В Канде у него нет ни друзей, ни знакомых, по крайней мере о чьем расположении он бы знал. В последнюю неделю с его палаты даже сняли караул, так что спросить просто не у кого.       Эдвард не знает, что делать, а потому просто садится на лестницу около госпиталя. Немногочисленные прохожие косятся на него с явным неодобрением. Такие же пациенты, как и он, которых принудительно выписывают, и их сопровождение, кто-то в форме, а кто-то просто в опрятной гражданской одежде. Он уходит в той же одежде, что и прибыл. В изорванной и окровавленной. В этот момент он больше всего ощущает всю горечь своего существования.       Он не жалеет себя. Эдвард Элрик никогда не жалел себя и начинать не собирается. Просто он не знает, что делать и как быть. Ему не привыкать спать на голой земле, но заработать сепсис не хочется. Это почти что забавно. Когда-то его сравнивали с гениями и завидовали, пусть и называли «армейским псом». Сейчас он, как беспризорная дворняга, никому не сдался. То, что он отказался от цепи, не значит, что к нему перестали относиться как к собаке.       Здесь нет Альфонса, который женился и остался навсегда в Ксинге вместе со своей принцессой. Здесь нет Уинри, от чувств которой он почти что сбежал, свел разговоры к минимуму, и теперь появляется у нее только на техобслуживание. Здесь нет бабули Пинако, которая умерла относительно недавно. Он даже ездил в Ризенбург на похороны. Здесь никого нет. Он один, лестница военного госпиталя и пара караульных, что странно на него поглядывают.       Сидеть без дела совершенно не в духе Элрика, а потому он встает и медленным осторожным шагом идет к воротам. Канда — большой город, а, следовательно, здесь есть и квартал бедных. Ночь можно переночевать и там, а днем попытаться заработать на проезд. Со швами он много не наработает, но это лучше, чем ничего. Бездействие никогда не было выходом. До ворот здоровый человек будет идти минут пятнадцать минимум, для еле передвигающегося парня это же расстояние превращается в почти что-то вечность.       Черная машина медленно останавливается справа от ворот, еще до того, как молодой человек преодолевает половину пути. Все-таки дыра в боку мешает сильнее, чем он ожидал. Из машины выходит Мустанг и, закрыв дверь автомобиля на ключ, направляется к госпиталю. Караульные подбираются и бодрым голосом рапортуют «Здравия желаем генерал-майор Мустанг». Эдвард более чем удивлен.       Генерал-майор бросает небрежное «вольно» и, не сбавляя шагу, идет к нему навстречу. Эдвард не знает, что чувствует по данному поводу. Удивление? Какого черта тот здесь забыл? Радость? Хоть одна знакомая рожа во всем гребанном городе. Надежда? Возможно он все еще хоть кому-то нужен. Впрочем, надежды не оправдываются. Генерал, подойдя ближе, удивленно приподнимает брови, будто до этого его не разглядел, и задает вопрос: — Стальной, что ты здесь делаешь в таком виде?       Эдвард жмет плечами. Что он может сказать? Вроде бы все и так понятно. Его выписали в срочном порядке. Нужны свободные койки, большее количество медикаментов, свободные руки врачей и меньше пациентов, что мешались бы под ногами. Скорее всего мужчина прибыл в госпиталь именно из-за этой проблемы — Меня выписали. Вот, возвращаюсь в Шамал.       Мустанг очень выразительно хмыкает. Белый плащ накинутый на плечи пафосно развивается за спиной. «Все такой же выпендрежник, даром, что генерал» — ностальгически думает Эдвард, а затем пытается обойти бывшего начальника по дуге. Однако тому это чрезвычайно не нравится, и тот делает вкрадчивое замечание: — Тебе уже трижды переложили швы, — затем мужчина протягивает ключи и говорит — Подожди меня в машине. Скоро будет песчаная буря и лучше бы тебе не быть на улице в этот момент.       Эдвард согласно кивает. Песчаные бури вещь более чем отвратительная. Отказываться от возможности переждать он не собирается, а потому без возражений плетётся в сторону машины. Рой пару секунд смотрит ему в след и только затем возобновляет движение к госпиталю. Есть вещи, которые требуют срочного решения. Это отвратительно — отвлекать врачей в такой момент, но ему необходимы заключения по количеству пострадавших. И тех, кто отделался менее страшными ранениями, хорошо бы опросить. Как назло, все доверенные подчиненные оказались в недосягаемости. Хавок в Ганде. Бреда, Риза и Фьюри — заняты слежкой за одной конкретной личностью. Фарман в Централе пытается добиться подписания разрешения на строительство в Ишваре железной дороги.       Эдвард открывает переднюю дверь и садится на пассажирское сидение, опасаясь, что на заднем просто-напросто заснет от усталости. Ключи он кладет на приборную панель. В салоне пахнет кожей, кофе и чем-то древесным. Собственно, в этом нет ничего удивительного. Салон обит черной кожей, в такую жару к вспотевшему телу она особенно неприятно липнет. Плохо закрытый термос обнаруживается на заднем сиденье вместе с небольшой лужей и пустым контейнером. Древесный запах — запах самого Мустанга. Одеколон он не менял уже долгие годы.       Эдвард берет термос в руки, с упоением вдыхая запах, а затем закручивает крышку плотнее, не давая оставшемуся кофе вылиться или остынуть. Ему самому кофе запрещен на неопределенное время. Делать особо нечего, а потому, логично рассудив, что в машине должна быть какая-то тряпка, хотя бы та, о которую руки вытирают после того как покопаются в капоте, парень принимается ее искать. Он открывает бардачок, но не находит искомого предмета. Зато есть куча других интересных вещей: фотографии, записная книжка, явно зашифрованная, карты, а еще очки.       Элрик мгновенно напяливает их на нос чтобы оценить силу. В целом все не так плохо, как могло быть, но все же хуже, чем хотелось бы. Мир приобрел несколько размытые очертания. Глаза почти мгновенно заболели с непривычки. Эдвард аккуратно снял очки и, положив на место, закрыл бардачок. Мустанг ходит без очков, по крайней мере большую часть времени. Либо для него не сильно заметно, либо пытается скрыть от большинства возможную слабость.       Парень проверяет свободное место под водительским креслом. Собственно, тряпка там и находится. Эдвард ожидает, что она будет пахнуть машинным маслом и будет вся в черных разводах. Ожидания не оправдываются: тряпка пахнет кофе, а на ней самой коричневые следы и песчинки гущи. Он быстро убирает пролитый кофе и закидывает тряпку обратно под сиденье.       В боку начало неприятно колоть, скорее всего Эдварду не стоило столько вращаться на одном месте. Мустанга на горизонте не видно. Небо Ишвара затягивается тяжелыми почти черными тучами. Ветер, набирая силу, поднимает за собой все больше пыли и песка. Вдалеке раздаются первые раскаты грома. Молнии бьют не как положено в землю, а изгибаются полукругом и бьют из одной тучи в другую. Дождя, которого в этих землях всегда с нетерпением ждут, нет. Весь воздух дрожит от сухости и напряжения. Эдвард рад, что он в теплой и сухой машине Мустанга.       Парень на секунду прикрывает глаза, вслушиваясь в звуки, что творятся за дверью. Секунда превращается в неопределенное время. Он, должно быть, задремал, потому что он вздрагивает всем телом от сильного хлопка дверью. На приборную панель рядом с ключами приземляется папка с какими-то бумагами. Генерал-майор выглядит чертовски разбитым. Он, не говоря ни слова, берет ключи и заводит машину, при этом прищуриваясь смотрит на дорогу.       Эдвард не спешит завязывать разговор, дожидаясь, когда же мужчина вспомнит о его присутствии. Мустанг молчит всю дорогу, ничего не спрашивая и не говоря. Только остановив машину у одного из домов, он как-то отчаянно длинно выдыхает, а затем с размаху бьет по рулю. Раздается громкое отвратительное гудение клаксона, которое быстро тонет в очередном раскате грома. — Поживешь пока у меня, Стальной. Мне везти тебя до твоей деревни нет ни времени, ни сил. А на следующей неделе Хавок снова поедет в Ганду. Подкинет тебя по дороге, — коротко бросает мужчина, глуша мотор.       Мустанг пытается уложить в руки термос, контейнер и папку с документами, но это никак не выходит. Его это раздражает, еще больше начинает раздражать пререкания Эдварда. Но где это видано, чтобы старший из братьев Элриков не пререкался с ним по поводу и без? Даже спустя столько лет. — Я тебе уже говорил, что я больше не Стальной. И тебе не обязательно меня тащить к себе, разберусь как-нибудь сам.       Рой устало трет переносицу. Он уже не помнит, когда нормально отдыхал последний раз. Сил на спор просто уже не остается, день выдался чертовски долгий и сложный, а тот еще даже не закончился. Он переводит взгляд на Эда и чуть приподнимает бровь. Вроде бы и вырос, а все равно ведет себя как мальчишка. — Столько времени прошло, а ты так и не повзрослел. Это так сложно — иногда принять помощь? — Я и так у тебя в долгу, — скомкано бросает парень.       Он забирает из рук Мустанга пустой контейнер, а затем выходит из машины. Рой подхватывает папку под мышку, а затем, взяв термос в левую руку, выходит на улицу. Дверь он закрывает на автомате, а затем, поправив плащ на плечах, идет к дому, в котором всего пять этажей. Эдвард идет за ним следом, стараясь не отставать.       Дом отличается от многих строений в Ишваре, скорее всего он строился для аместрийцев привычных к определенным условиям в быту. Он больше напоминает эстетичные дома из Централа, нежели привычные для Ишвара глиняные или более элитные белокаменные строения. Однако, у всего свои минусы. Здесь, в пустынных условиях, такие дома имели даже больше минусов, чем плюсов.       Консьержа в доме нет, так что они просто поднимаются на третий этаж. Квартира оказывается трехкомнатной, с отдельной кухней и настежь раскрытыми межкомнатными дверьми, чтобы в квартире был хоть какой-нибудь сквозняк. Когда они заходят внутрь, Эдвард даже оказывается разочарован. Она практически пуста. То есть комнаты обставлены, но это был практически необходимый минимум. Кажется, все то, что здесь умещается в три комнаты, Мустанг мог запихнуть в одну, и та все еще будет ощущаться пустой.       Мужчина скидывает верхнюю одежду на один из трех скудных крючков, наспех прибитых в коридоре. На втором висит черный теплый плащ, явно предназначенный для холодных ночей Ишвара. Третий крючок пуст, скорее всего он висит там просто на всякий случай. Полки для обуви здесь нет, а потому берцы он просто впихивает в угол. Эдвард с трудом нагибается, расшнуровывая свою обувь, просить помощи он не намерен.       Они следуют на кухню, Рой ставит чайник. Термос ставится в раковину, а затем туда же следует контейнер. Они садятся друг напротив друга за кухонный стол, который для двоих, наверное, будет маловат. Эдвард рассматривает обстановку. Все что есть на кухне: раковина, плита, холодильник, одна тумба с посудой и пара навесных полок, которые чертовски пусты. Мустанг не говорит ни слова, только смотрит на документы, которые забрал из госпиталя.       Раздается протяженный свист. Хозяин квартиры поднимается, откладывая в сторону документы. Одним движением руки достает какую-то миску и заливает ее водой до половины. Затем он берет едва ли не последнее, что еще оставалось на полке, а именно макароны и засыпает их в миску, накрыв их крышкой. Он включает механический таймер в виде зеленого яблока, который смотрится на всей этой кухне до жути нелепо. После возвращается за стол, но документы больше не трогает. — Аврал на работе, — произносит Мустанг устало, смотря полуприкрытыми глазами на гостя, — людей не хватает.       Эдвард знает, что это не обвинение, однако от чего-то испытывает жгучий стыд и вину. Его считали частью команды. Но у него были причины уйти, этих причин было куда больше, чем причин остаться, и они были первостепенны. Альфонс всегда был и будет для него на первом месте. Последний из родных людей. Его ответственность, как старшего брата. Единственный, кто прошел с ним через девять кругов ада.       Они сидят на кухне, за окном поднимается песчаная буря, которую здесь ждали, а потому в квартире нет открытых окон, несмотря на жару. Эдвард смотрит в лицо своего визави. Рой измучен и устал. И все же он движется вперед, к своей цели, работая практически на износ. В тридцать пять лет он имеет звание генерал-майора. «Спасти всех» звучит как детский лепет. Идея создать лучший мир — чистой воды идеализм. То, к чему это приведет, кажется идиотизмом. Всю жизнь Мустанг идет на собственное заклание. В конце его самого никто не сможет прикрыть. И все же, он идет вперед. — Почему ты мне помогаешь? — сдавленно спрашивает Эдвард. — Кажется, я так и не отделался от привычки вытаскивать твою задницу из всякого дерьма, — весело отзывается Рой, — В конце концов мы с тобой не первый день знакомы. — Не поверишь, но я скучал по твоим замечаниям, — честно признается парень. — С твоими ностальгическими замечаниями я бы сказал, что ты стареешь, но вроде бы ты все еще маловат для этого. — Эй, кого ты назвал малявкой? — слегка возмущается парень, впрочем, не так остро, как годы назад, — К тому же из нас двоих старик здесь именно ты.       Щелкает таймер. Рой поднимается с места, сливает воду из-под макарон и раскладывает на две тарелки, которые тут же ставятся на стол. Из холодильника достается еще пачка сырых сосисок и кладется по середине. Он достаёт два бокала, а затем начинает наливать виски, когда Эдвард его останавливает: — Мне все еще нельзя алкоголь.       Рой ничего не говорит, только убирает второй бокал. Достает пару вилок и кладет на стол. Эдварду кажется, что тот движется скорее автоматически. Из всех движений и этого осунувшегося выражения лица становится понятно, насколько сильно устал мужчина. Ему покой даже не снится, потому что он почти не спит.       Рой садится за стол. Они обмениваются фразами с пожеланием приятного аппетита. Эдвард не жалуется, что макароны чертовски несоленые, а сосиски сырые. Человек напротив него чертовски устал, и последнее, что ему сейчас нужно — капризы. В конце концов, может у Мустанга странные вкусы в еде. Парень проглатывает разваренные, склизкие с диким привкусом крахмала и всяким отсутствием соли макароны, практически не жуя. В своей жизни он ел вещи гораздо более ужасные, а потому ест, что дают, и не жалуется. — Черт, опять забыл посолить, — все же бросает мужчина, тем самым разрывая тишину, — Поспишь на диване, в гостиной. Она за этой стеной. Подушку и одеяло возьмёшь в нижнем ящике комода. Постельный комплект во втором сверху. Надеюсь сам разберешься, чай не ребенок уже.       Эдвард кивает головой, слушая пояснения. Начало холодать, а потому ему и впрямь сильнее захотелось лечь поспать. Такой дом без усиленной теплоизоляции легко перегревался днем и быстро промерзал ночью. Все, на что он сейчас надеется, что одеяло здесь достаточно теплое. — Иди спать, а я еще поработаю, — кидает небрежно Рой, сгружая грязню посуду в раковину.       Эдвард предлагает вымыть грязную посуду, хоть в какой-то попытке отблагодарить, но Рой небрежно бросает «Оставь, я сам вымою». Парень не берется сейчас спорить. Он медленно бредет в гостиную. Хочется спать, организм все еще не восстановился, несмотря на то что желудок быстро зарубцевался. И все же его не отпускают мысли другого толка. Возможно ли спасти того, кто пытается спасти всех?