Перекуют мечи свои на орала

      Эдвард давно усвоил одну простую мысль — он всего лишь часть великого потока. Весь мир не крутится вокруг него. Это он, такой мелкий и незначительный, вращается в этом мире. Если он сегодня умрет, мир не перестанет существовать. Он всего лишь песчинка на бескрайних берегах мироздания.       Он буквально чувствует себя песком, что лежит бескрайними барханами на землях Ишвара. И его окружает такой же песок вокруг. Это словно навязчивая мысль на границе яви и сна. Когда ты все еще не можешь открыть глаза, и спутанные мысли еще не отпустили тебя. Ты все еще спишь, но осознаешь, что творится вокруг тебя. Когда ты путаешь иллюзию и принимаешь ее за действительность. Эдвард чувствует песок на губах.       Отчего именно сейчас его пробивает на подобные думы, он не совсем понимает. Диван кажется Элрику на удивление удобным, возможно в нем говорят те годы, когда пол служил ему и матрасом, и подушкой. Вставать не хочется совсем. Желание поспать не уменьшает даже отсутствие лекарств. Потому парень изнеможённо лежит до упора, измученный то ли последними годами, то ли по прихоти все еще незажившей раны, пока желудок не издает протяженный и печальный звук.       Вчера он не слишком сильно разглядывал квартиру, но сегодня времени более чем достаточно. Судя по настенным часам, будто перевешенным из казармы, скоро настанет полдень. Жара набирает обороты, и оттого лежать под одеялом становится все невыносимей. Почему именно этот дом, столь неприятный для жизни в Ишваре, ввбрал генерал-майор?       Эдвард опускает ноги на деревянный пол. Вчера песка не было, но сегодня песчинки лежат маленькими кучками у несущих стен. В деревянном доме большое количество щелей, недостаточных для постоянного сквозняка, но достаточных для проникновения песка во время бурь. Парень сует руку в волосы и с неудовольствием отмечает, что песок оказался даже там.       Он ловко собирает волосы в хвост, а затем встает. В комнате слишком темно для жаркого Ишварского дня, поскольку окна занавешены плотными темно-синими шторами. Эдвард откидывает рукой ткань, но лучше не становится. Дождевые тучи сгустились плотными рядами, не пропуская ни одного луча света. Впрочем, жара ни на секунду не ослабевает, только набирая обороты. Солнце неумолимо катится к зениту. Отвратительная погода. Ишвар превращается в одну большую баню. Облака мешают испаряться влаге, повышая влажность, а солнце даже сквозь тучи раскаляет воздух до состояния марева.       Комната одновременно большая и пустая. Все, что здесь есть, это комод, над которым висят часы, диван, на котором Эдвард и провел эту ночь, небольшой столик, стоящий перед диваном, и тяжелые массивные шторы, которые ощущаются тяжелее и массивнее, чем все, что есть вокруг. Ничего личного или индивидуального в этой комнате нет. Впрочем, вчера вся квартира произвела впечатление безликой.       Даже день не может изменить ощущения пустоты и отчужденности, что царит на территории Мустанга. Эдвард заглядывает в каждую комнату в тщетной попытке найти хоть что-то, что придало бы этой квартире хоть какой-нибудь смысл. Но все комнаты были похожи. Гостиная, где спал Элрик, кабинет и хозяйская спальная — все они никакие. Молодой человек упорно пытается подобрать другое слово, но на языке только и остается: «никакие». Голые, отчего-то потертые, однотонные стены. По-армейски строгая мебель. Задернутые синие шторы. Казармой трехкомнатную квартиру язык не поворачивается назвать. Однако что-то в этих комнатах есть и от комнат в общежитии, и от казарм.       С вечера он аккуратно сложил изорванную одежду на комод. Она определенно требует стирки и ремонта. Прихватив с собой вещи, Эдвард заглядывает в ванну, но не обнаруживает ни гостевого полотенца, ни возможной замены испорченной одежде. Генерал-майор не привык принимать у себя гостей, да и не до них ему, когда у него аврал на работе. Парень недолго задумывается о том, что же ему делать, но ощущение песка на коже чертовски сильно раздражает.       Элрик залезает под душ. Эта роскошь цивилизации его несомненно радует. В селе, чтобы помыться, ему приходится сначала натаскать воды из колодца в бадью. Водопровод еще не везде восстановили и, к сожалению, Шамал не в числе счастливых исключений. Горячая вода в первый момент ошпаривает, но затем приносит расслабление. Некоторое время он просто стоит под струями, ощущая невероятное блаженство. Однако, он быстро вспоминает, что горячая вода далеко не бесплатная. Очень не хотелось бы, чтобы из-за него Мустангу пришли километровые счета. Поэтому Эдвард оставляет только холодную, в первый момент содрогаясь всем телом. Он старательно вымывает песок из волос. Закончив с приведением головы в порядок, Эдвард слегка омывает тело, стараясь не слишком тереть швы.       Как только он заканчивает с водными процедурами, старый вопрос встает особо остро. В грязное лезть нет никакого желания. Брать одежду из шкафа бывшего начальника он тоже не собирается. Под ванной находятся несколько тазиков и хозяйственное мыло. Он заполняет один из них горячей водой, а затем, натерев кровавые пятна куском оранжевого почти разъедающего кожу мыла, он оставляет отмокать одежду в тазу, над которым поднимаются клубы пара. Кровь ужасно выводится. Нижнее белье тоже не пахнет свежестью. Идея надеть трусы не первого дня вызывает отвращение. Замочить их с остальным бельем, значит некоторое время шляться по дому Мустанга с голым задом. От этой мысли Эдварда передергивает от смущения и ощущения возможной неловкости. Он быстро два раза промыливает трусы под струёй воды, не идеально, но лучше, чем могло быть, а затем натягивает их. Бродить по чужой квартире в одних мокрых трусах некомфортно, но это единственный компромисс в сложившейся ситуации.       Он шлепает голыми ногами на кухню, которая сейчас без Мустанга кажется очень пустой, даже несмотря на то, что она ужасно маленькая и несуразная. Пустые полки в шкафу, производят какое-то жуткое впечатление. Кажется, что вот-вот по ним прокатится перекати-поле. В холодильнике обнаруживается пара банок тушенки и десяток яиц, но в остальном там не лучше, чем на полках. Эдвард с хлопком закрывает холодильник. Под раковиной находится мусорное ведро и пакет с картошкой. Мысленно рассудив, что это вполне сгодится, он прикидывает какое количество лучше отварить, и высыпает ее в раковину, включив воду. На плиту ставится кастрюля с водой, в ящике стола парень находит нож.       Чистка картошки никогда не была его любимым занятием, но все же в данный момент выбирать особо не приходилось. Он монотонно мелко скребет картошку, чтобы только снять самые тонкие слои кожуры, которая все-таки ужасна на вкус и для готовки пюре не подходит. Это еще ничего. В первые годы урожай в Ишваре был достаточно скудный. Еды на всех не хватало. У них в Шамале даже коров не было. В начале весны, когда еще ничего не росло, а запасы с предыдущего года иссякли, Эдвард ел шкурки картошки и пил кобылье молоко. Гадость редкостная, даже в большей степени, чем коровье, но многим почему-то нравится. В тот год они уже хотели пустить лошадей на мясо, да только остался тогда самый минимум, без которого ни до города не добраться, ни землю не вспахать. А чуть позже была доставлена гуманитарная помощь из Аместриса.       Парень кидает в кастрюлю последнюю картошину, накрывает крышкой, выключает воду и зажигает газ на плите. Взгляд цепляется за шторы. Такие же, как и в других комнатах. Тяжелые и для разнообразия зеленые. Или генерал-майор флаг обратной стороной повесил? Эдвард в психе откидывает ткань, открывая обзор на улицу. С этой стороны не оказывается зданий, превышающих одного этажа. Так что снайпер или слежка не могли бы охватить взглядом что-то отличное от области около подоконника. И все же хозяин квартиры упорно держит шторы задернутыми.       Окно оказывается закрытым. Вот она, причина духоты. Сквозняку просто не хватает сил, потому что почти нигде нет достаточной щели для прохода воздуха. Черт. Как вообще Мустанг здесь живет? Пусто, неуютно, жрать нечего, скорее всего здесь так постоянно. Эдвард открывает форточку, отчего по квартире сразу проходит ветерок. Запахло озоном: редкий для этих мест запах. На часах стрелка пересекла отметку четырех. — Куда только время девается? Вроде бы только встал, — бормочет себе под нос Эдвард.       Он возвращается в ванную. Вода в тазике изрядно остыла и подкрасилась в отвратительный розоватый цвет. Эдвард еще раз хорошенько промыливает штаны с рубашкой, а затем споласкивает. Под критичным взглядом на ткани все еще видны очертания пятен, но кровь в любом случае всегда плохо отстирывалась. Он убирает таз и мыло обратно под ванну, там же обнаруживается веревка. В стены ванной вкручены шурупы, так что скорее всего вещи Мустанг сушит именно здесь, а веревку снимает, потому что цепляет головой. Чтобы отжать плотную ткань приходится постараться. Обычно он этим не утруждается, все равно Ишварская жара высушивает все, но здесь не хочется случайно затопить соседей из-за разлитой воды.       Элрик оставляет дверь в ванную открытой, чтобы белье быстрее просохло, а затем возвращается на кухню. Картошка во всю кипит. Раздается шипение, из-за того что вода заливает огонь, из плиты пошел только газ. Парень проверяет картошку ножом, та спокойно сваливается с ножа. Доваривать ее не нужно, а потому он спокойно выключает газ. Он отливает в миску немного воды из-под картошки, а ее саму расталкивает ложкой, поскольку толкушки в этом доме не оказывается. Он достает из холодильника два яйца и выливает их в другую миску. Третьей миски не находится, но, впрочем, она и не нужна.       Слышится скрип ключей, а затем хлопок двери. Мустангу определенно следует смазать замок. Эдвард на столь ранний приход хозяина квартиры не реагирует. Он вливает в растолченную массу яйцо, перемешивая ее до однородного состояния: выходит откровенно плохо. Сзади раздается насмешливый голос, а парню только остается удивляться, как генерал-майор может столь тихо ходить. — Кажется я не говорил тебе: «Будь как дома». Впрочем, как я погляжу, ты и сам с этим вполне справился, — ехидно подмечает мужчина, подходя к окну и задергивая шторы.       Эдвард продолжает возиться с картошкой, и поэтому в лицо собеседника не смотрит, а не потому что его щеки заливает предательский румянец от смущения. Ему только остается радоваться, что трусы за это время все же просохли, иначе он бы предстал в еще более нелепом виде, чем сейчас. — А кто в этом виноват? Между прочим, все мои вещи в стирке. — Говорит он с явной претензией, — И вообще, что у тебя за пунктик на задернутые шторы?       Мустанг явно игнорирует вопрос, уходя с кухни. Эдвард домывает посуду, когда раздается оклик за спиной. Выключив воду, он поворачивается лицом к мужчине. Взгляд генерал-майора проходятся по телу Элрика застывая на причудливом месте сочетания шва и ожога. Эдвард вспоминает, что отдаленно похожие шрамы должны быть и у Хавока, и у самого Мустанга. У Ризы шрам от ожога на спине. Интересно, он «переметил» всю свою команду? Парень про себя печально усмехается подобной ужасающей мысли. Молчание немного затягивается. Мужчина прочищает горло и с привычной насмешкой в голосе протягивает комплект одежды. — Тебе явно будет длинновато. Придется подкатать штанины и рукава, Стальной. Но тебе же не привыкать? — Да не мелкий я, — огрызается парень, — А у тебя видно загон на тему роста. Вон как в Ишваре в последнее время цены выросли.       Эд берет вещи и протискивается мимо мужчины в проходе, чтобы уйти в гостиную переодеться. Мустанг же достает банку тушенки и открывает ее, усмехаясь про себя. Он бы и сам себе не смог бы объяснить, чему именно усмехается. Даже предположений нет. Пока он возвращался домой, ему казалось, что он готов заорать от усталости. Так иррационально, почти по-детски. Сесть и орать в полную глотку.       Он уже ни в чем не уверен. Он чертовски устал от всего. Он просто выполняет то, что должен. Однако земли Ишвара иссушают его. Выжигают его не хуже, чем он когда-то выжег землю Ишвара. Он давно отвык от того чтобы жить для себя, но последние годы измотали его сильнее всего. Ему всего лишь нужно переступить через себя, свои чувства и эмоции. Он должен выполнять то, ради чего он начал эту борьбу. Ему честно и искренне на себя более чем плевать, но это не спасает его от усталости.       Эдвард возвращается на кухню, застав Мустанга пялящимся в стену с консервным ножом в одной руке и банкой в другой. Мужчина стоит неподвижно ровно до той секунды, когда парень его наконец не окликивает. Он откладывает в сторону нож и банку и переводит взгляд на Элрика. Молодой человек в действительности подкатал рукава рубашки до локтей, но штаны остались свободно болтаться. Надо же, действительно сильно вырос. — Может уже сядем есть? — поднимает бровь Элрик, складывая руки на груди.       Мустанг кивает и ставит банку тушёнки на стол, достает тарелки и раскладывает пюре. Оба делают пометку в голове, что кастрюлю нужно потом убрать в холодильник. Они садятся на те же места, что и вчера. Эдвард от души накладывает себе тушёнки, в компенсацию того, что вчера он не ел сосиски. Рой скептически смотрит на пюре, которое сделано без молока. — Это вообще съедобно? — уточняет он. — Не нравится — не ешь, — пожимает плечами Эд, — Из набора продуктов у тебя дома мало что можно приготовить.       Мужчина отважно отправляет ложку в рот. На вкус не так уж и плохо. Во всяком случае лучше вчерашних разваренных и несоленых макарон. Только очень отдает отчаянием. У отчаяния вполне себе есть вкус. У него появляется вкус, когда тебе по-настоящему херово и ничего не хочется, даже жить. Когда настолько херово, что сил на слезы или ярость уже не остается. Тебя будто выжгли изнутри и выскребли лопаткой, а ты в себя запихиваешь еду, только потому что надо. У тебя ком стоит в глотке, и кажется, что тебя вырвет всей этой болью и отчаянием, а ты упорно пихаешь в себя ложку за ложкой через силу. И вкус этой еды навсегда для тебя пропитывается болью, отчаянием и слабостью. Со времен Ишварской кампании Рой Мустанг не ест перловку и пюре. То немногое разнообразие, которым кормили военных в те годы. Пюре давали в особо «удачные» дни. В те дни от городов оставались сплошные пепелища, и плащ пропитывался запахом горящей плоти и раскаленного жира. — Эй, Мустанг! — кажется не в первый раз окликивает его Эдвард.       Он поднимает на него взгляд, затуманенный усталостью и воспоминаниями. От этого взгляда хочется содрогнуться. Пустыня не за окном. Она в серых, почти черных, глазах Мустанга. Бескрайняя, иссушенная, безжизненная и выжженная. И Эдвард видит, что бывшему начальнику уже почти все равно. Скоро от того останется одна сплошная оболочка. — Тебе бы в отпуск, — наконец произносит Элрик. — Я не могу позволить себе в такое время отпуск, — бормочет Мустанг, через силу впихивая в себя очередную ложку пюре, — Здесь аврал. — Какой к черту аврал?! Времени еще шести нет, а ты уже здесь! Ты понимаешь, что никому не поможешь, если будешь столько времени работать на износ? Ты себя раньше в гроб вгонишь, — бесится парень. — Я сегодня иду в ночную, Стальной. А на себя мне уже давно все равно. То что я здесь — уже чудо. Я уже очень давно живу взаймы, — спокойно произносит мужчина, равнодушно глядя на собеседника. — Да не должно тебе быть все равно! Как ты можешь помочь другим, если отсекаешь от себя человеческое? — Эд пытается вывести его хоть на какие-то эмоции. — Я не отсекаю от себя человеческое. Просто сейчас я не могу себе позволить слабости, — отрезает мужчина, — Извини, но у меня нет настроения и времени на споры. Я собираюсь поспать. Я, конечно, поставлю будильник, но если ты не будешь ложиться, разбуди меня, будь добр, в полдвенадцатого.       Мужчина встает, открывает один из шкафчиков, достает оттуда бутылку и делает несколько больших глотков. Эдвард смотрит на него округлыми глазами, он явно не ожидал от некогда показного хлыща такого поступка. Отчаянного и привычного, который отдает пошлостью и банальщиной бульварного чтива. — Вместо снотворного, — поясняет Рой, — Я могу кричать во сне, не обращай внимания.       Элрик проглатывает лекцию про нездоровые механизмы преодоления. Он видит темные круги под глазами и думает, что сейчас Мустанг похож не на коня, а на енота. Должно быть проблемы со сном постоянные, раз мужчина даже не пытается заснуть по-нормальному. Генерал-майор пытается спасти всех, но спасти себя он не в силах. — Я ночью не слышал, что бы ты кричал, — в лоб замечает Эд. — А я и не спал, — обрубает мужчина и уходит в свою комнату.