Перекуют мечи свои на орала

      Огонь. Везде огонь. Он сам огонь. Песок от жары плавится и собирается в лужи горячего, жидкого и мутного красно-желтого стекла. Люди словно горящие факелы. Он сам словно горящий факел. Они ходят по улице и улыбаются ему сквозь пламя. Их широкие и радушные улыбки остаются почти нетронутыми, в отличие от всего остального. Одежда вплавляется в них. Пузыри от ожогов на их телах, наполненные кровью и гноем, лопаются с ужасным причмокиванием, обнажая еще незатронутые мышцы и кости, которые тут же поглощает огонь. Их тела обугливаются до черноты. Белок в их глазах сначала краснеет, потом глаза целиком покрываются сизой дымкой, а затем медленно тают, начиная вытекать из глазниц. С ними происходят ужасные метаморфозы, а они улыбаются.       Они охвачены пламенем. Они все и все их дома. Вся улица. Весь город. Вся страна. Огонь везде. Все залито багровым, то ли словно кровь, то ли словно пламя, и только тени на песке причудливо пляшут. Столбы огня взмывают в небо. Само небо алое и расплывчатое, будто и его подожгли, чтобы оно, словно глаза этих бедных людей, словно песок этих земель, плавилось и стекало каплями. Будто оно проклято тысячами, а проклинает миллионы. Ишвар плавится. Ишвар тлеет. Ишвар горит. В нем не остается других цветов кроме пламени и углей. И нет в нем ничего, что бы не тронули огонь и жар, кроме этих жутких улыбок. Ишвар сгорает, а вместе с ним сгорает и он. Мальчишка Рой, зеленый и желторотый, только поступивший на службу, уже в звании майора. Юный подполковник Мустанг, герой войны. Молодой полковник Рой Мустанг, выскочка с востока. Бригадный генерал Рой, черт бы его побрал, Мустанг, ослепленный знанием Истины. Генерал-майор, чтоб ты сдох, Рой, мать его за ногу, Мустанг, легендарный и беспощадный Огненный алхимик.       На фоне орет религиозный фанатик, которого не видно, но чей истерический голос прекрасно слышно. Он то соскакивает в щенячий восторг, то бормочет, то орет благим матом, то читает заунывные строки. Это пробирает до дрожи и вопля. Рою хочется закричать, но не получается даже вздохнуть. Вопль рождается в его грудной клетке и не может выйти наружу. Он хочет закрыть уши руками, но не может, ибо они объяты огнем. И он слышит каждую букву громко и отчетливо: «Вот, все вы, которые возжигаете огонь, вооруженные зажигательными стрелами, — идите в пламень огня вашего и стрел, раскаленных вами! Это будет вам от руки Моей; в мучении умрете» .       Он видит каждую из своих ипостасей. Он видит, как они по-очереди щелкают пальцами, облаченными в белоснежную ткань. Он видит, как пламя срывается у него из-под рук, охватывая непонятно откуда взявшихся людей. Это дети, которые вглядываются своими красными глазами ему в самую душу, которые плачут и умоляют о пощаде, которые даже не пытаются убежать, только прижимаются теснее друг к другу, спина к спине. Огонь не щадит никого. Рой Мустанг не щадит никого и самого себя тоже. Пламя захватывает каждую из ипостасей. Он видит десять горящих фигур, пять из которых это он сам.       Он пытается зажмуриться, но мир только захватывает огненная воронка. Все смешивается в этой адской карусели. Лица теряют свои четкие очертания. И только голос религиозного фанатика, которого он сжег в один из своих последних залпов на той войне, пробивается сквозь сознание. Пробивается сквозь годы, словно взгляды тех детей. Ему хочется плакать, но огонь иссушает не то что слезы, а сами глаза. Те десять фигур, что стояли перед ним, приобретают совершенно другие лица. Пламя поглощает дорогих ему людей. Тех, кто уже мертв, и тех, кто еще жив. И он ничего не может сделать. Глаза из-за жара поддергиваются пеленой. И наступает густая, непроглядная тьма. Остается лишь дьявольский жар и голос, что сулит ему проклятия: «За то, как огонь съедает солому, и пламя истребляет сено, так истлеет корень их, и цвет их разнесется, как прах; потому что они отвергли закон Господа Ишвара и презрели слово его» .       Рой резко садится на кровать. Он загнанно дышит. Грудная клетка ходит ходуном, но каждый вздох дается ему с огромным трудом. Взгляд быстро мечется от одного угла комнаты до другого. Неутихающая тревога, даже скорее паника, приказывает ему бежать. Не важно куда и зачем. Просто бежать. Бежать подальше от кошмара. Бежать, пока хватает сил. Бежать, пока не упадет замертво от изнеможения. Бежать некуда. Он в Ишваре.       Часы на прикроватной тумбочке остановились, не слышно тиканья. Батарейка в них что-ли села? Это вызывает волну раздражения. Ему хочется запустить этим чертовым будильником в стену, но это не выход. Он пытается взять себя в руки. Три глубоких и медленных вдоха и выдоха делают немного лучше, позволяя наконец-то сфокусировать зрение. Нужно выпить воды, — хороший способ чтобы успокоиться. В любом случае, заснуть он больше при всем желании не сможет. Он почти ни о чем не задумывается, когда открывает дверь комнаты. Ни о том, что возможно там все еще Стальной, ни о том, что он спит в одном нижнем белье в такую жару, и стоит одеться прежде чем идти на кухню. Его все еще бьет крупная дрожь. Горящие лица не хотят исчезать с обратной стороны век.       Он чуть пошатывается и держится за стены. После сна он не чувствует себя отдохнувшим. Скорее вымотавшимся и истерзанным. Только сейчас он понимает, что весь мокрый от холодного и липкого пота. Рой открывает дверь на кухню, и первое, что он видит, — это пустыня Ишвара на многие километры вокруг с кучей низких глиняных построек. Таких построек он сжег немало. Они сами не горели: глина лишь превращалась в камень при таких температурах. Горела шерсть, которой дополнительно прокладывали здания для термоизоляции. Горело убранство дома: настилы, ковры, столы и одежда. Горели люди. И запах сгоревшей человеческой плоти ни с чем не спутать. По крайней мере ему.       Роя снова начинает трясти. Руки у него дрожат. И глаза у него дикие, отчаянные, полные страха, как у загнанного зверя. Он пытается задернуть штору, но выходит это откровенно плохо и получается только с третьего раза. Он случайно заваливается плечом на холодильник, заставляя его громыхнуть о заднюю стену. В голове все плывет. И разум снова и снова выдает проклятые строки того религиозного фанатика, который сам вышел навстречу огню. И этого человека давно нет. И лицо он давно не помнит. Все съело пламя, но голос… Этот истерично вещавший голос… Снова и снова повторяет строки священных книг Ишвары.       Рой берет кружку из шкафчика, не глядя и наполняет ее прямо из-под крана. Он пьет жадно и не может напиться. Он пытается залить то ли пожар внутри, то ли черную дыру. В любом случае, выходит у него это ужасно. Он пьет до тех пор, пока его не начинает тошнить, и вся выпитая вода выливается в раковину. Кружка выпадает из рук, и не разбивается она только потому, что она железная. Он дрожит всем телом и не понимает от чего больше: от ужасов или от спазмов желудка. Он сползает вниз, садясь на кафель там же, где стоял. Он утыкается головой в колени в попытках успокоить дрожь, но это бесполезно. — Тебе помочь?       Рой этого не ожидал. Он умудрился вообще не заметить Элрика сидящего на входе, более того, сидящего перед ним. Это не то, что мальчишке следует видеть. Они оба это знают. В любой другой ситуации Эдвард бы сделал вид, что не видел этого, но сложно игнорировать такое. Рой не может заставить себя поднять голову. Он не может заставить себя сделать вид, что все в порядке. Потому что ничего не в порядке. Потому что все ускользает из-под его контроля. Потому что сейчас он чертовски слаб, как не был слаб уже долгие годы. Рой Мустанг не может быть настолько слабым.       Он не ожидал такого. Не ожидал ТАКИХ кошмаров. Не ожидал открытого окна. Не ожидал свидетеля своей слабости. Он просто человек. И как же ему хочется не иметь слабости, не иметь чувств, не испытывать боли и страха. И это невозможно. Он пытается успокоить бешено бьющееся сердце, но даже дыхание выровнять он не в силах. И это кажется ему самому чертовски унизительным. У него не может и не должно быть слабых моментов. Какой из него, к черту, лидер, если он падает аки подкошенный после ночного кошмара? Он должен встать. Он должен идти. Он должен восстановить Ишвар из пепла. Он должен.       Поскольку ответа так и не следует, Элрик встает со стула и присаживается на корточки рядом. Реакции все еще нет. Поднимать тяжести со скобами настоятельно не рекомендуется. Очень настоятельно и очень не рекомендуется. Простыми словами — запрещено. Но и оставить сидеть на кафеле мужчину нельзя. Эдвард никогда не был тем, кто оставит человека в беде, а сейчас хозяин дома выглядит как тот, кто нуждается в помощи. Хотя этот разбитый человек на грани панической атаки никак не ассоциируется с Роем Мустангом, с его бывшим начальником-ублюдком, с самым молодым генерал-майором, солдатом, который всегда шел только вперед. Эдвард подхватывает его под локоть в попытке поднять, бормоча под нос: «Давай же, Мустанг, подними свою задницу. Пересядешь на стул, хотя бы. Не заставляй меня тебя поднимать, а то потом сам будешь объяснять врачу почему мне приходится в четвертый раз перекладывать швы». Рой правда пытается, но ноги будто ватные. И эта всепоглощающая паника никак не хочет отпускать. Он убеждает себя, что война давно кончилась. Что живые — живы, а мертвые – мертвы. Что он почти отстроил Ишвар и скоро уберется с этой проклятой земли. Но ничего не помогает, и все что получается сделать — выдавить хриплое и изнеможённое «не могу».       Это «не могу» сразу режет по уху острее бритвы. В картине мира Эдварда Элрика не было чего-то такого, чего Мустанг не мог, разве что плакать и бояться в открытую. Но тот оказывается обычным человеком. Слишком человеком. Человеком с истерзанной психикой и явно выраженными психологическими проблемами, которые тот пытается загнать подальше. Это шокирует, даже несмотря на то, что он знает, что участвующие в военных конфликтах в семидесяти процентах случаев имеют «Ишварский синдром». Он мог ожидать это от кого угодно. Даже от несгибаемой Ризы Хоукай, но никак не от Мустанга. Эдвард не знает, что делать, и он делает единственное, что ему приходит в голову. Он садится рядом, плечом к плечу, поражаясь насколько же мужчина ледяной, и начинает говорить. Он не слишком знает, о чем говорить, а потому говорит о том, что видит, стараясь чтобы голос звучал как можно спокойней и уверенней. — Знаешь, в гостиной какие-то поразительно знакомые часы. Ты случаем не стащил их из штаба в Централе? Они здесь очень органично вписываются. Прям навевают воспоминания о какой-нибудь казарме. Хотя это лучшее место, где мне доводилось проживать последние лет шесть. Ну, не считая случаев, когда мне приходилось останавливаться в гостинице. Извини, Мустанг, но твое гостеприимство явно не дотягивает до трех звезд. Собственно, о чем это я? Если тебе интересно знать, то я высшее образование получил. Согласись, смешно звучит? Я гений-самоучка и с корочкой об окончании университета. И ладно бы еще алхимическая специальность, или на крайний случай физическая, так ерунда какая-то. Зато теперь дипломированный специалист. А толку-то что? Все равно, как копался в земле, так и копаюсь. С конями вожусь. Мне походу на роду написано с конями работать. С тобой вот лет пять отпахал. В путешествиях часто жил на конюшнях. Теперь коней приручаю здесь. Правда это не единственная забота, но зато самая любимая.       Рой все еще не поднимает голову. Сердцебиение уже успокоилось, но дрожь никуда не девается. Он ощущает горячее плечо Эдварда и ему проще уцепиться за реальность. Он слышит голос Эдварда и ему проще не слышать криков в своей голове. Эдвард сидит рядом, и Рой понимает, что он не один. Он все еще не может оторвать голову от коленей, но все же наконец подает голос, который все еще дрожит: — На кого хоть выучился? — Ржать будешь. На адвоката. В том году это был единственный вариант с заочной формой обучения. Только два раза в год на пару дней приезжал в Централ, чтобы экзамены сдать.       Рой действительно сдавленно смеется. Ну какой из Элрика адвокат? Он же эмоциональный мальчишка с одной огромной тягой к справедливости. А подзащитные бывают еще теми скотами. Более того, Эд всегда делает в лоб, в то время как адвокат должен вести тонкую игру. И на кой черт ему нужен этот диплом адвоката? Последний вопрос Мустанг случайно задает вслух. — Да все слишком банально. Деньги нужны были, в принципе они и сейчас нужны. Военная пенсия мне не положена, я в армии меньше десяти лет прослужил и дополнительных физических увечий не получил. Даже вот живой рукой обзавелся. А здесь поначалу есть даже нечего было, просто потому что сельхоз на нуле. Вот и оформил социальную дотацию, как доброволец, параллельно обучающийся. Не зарплата государственного алхимика, но тоже цент. Первое время нас много добровольцев было. В складчину покупали то, в чем сельчане остро нуждались. А потом люди начали уезжать. Кто-то не выдержал климата, кто-то количества работы, а кто-то начал опасаться за свою жизнь, как Бронко назначили. Вот и остался в Шамале один я. Там хорошо, люди светлые, приветливые. Да такие люди везде есть. Даже в Драхме. Они там такую строганину готовят. И там целая культура того как правильно ходить в гости. Например, нельзя приходить с пустыми руками, если тебя об этом не попросили. Или вот, гостей обязательно собирают за самым большим столом в доме, а на стол гостям ставят самые красивые маленькие чашечки, обычно доставшиеся от какой-нибудь прабабушки, которая по бурной молодости моталась в Ксинг за этим тончайшим фарфором. Почему-то в каждой семье была такая бабушка.       Рой смеется, а еще думает, что этот мальчишка знает больше о Драхме, чем знаменитая «Ледяная Скала Бригса». Эта женщина явно не интересуется ни Ксингским фарфором, ни тем как юные девы Драхмы периодически ездят туда закупаться, в надежде передать внукам это барахло, когда те подрастут. Он все еще испытывает дискомфорт в грудине и ощущение тревоги, однако все же может оторвать голову от коленей. — Сколько времени? — перед глазами все еще плывет. — Без пятнадцати двенадцать, — отвечает Элрик, стрельнув глазами в сторону часов. — Черт, — Мустанг понимает, что опаздывает, а потому заставляет себя подорваться, и мир мгновенно начинает качаться.       Эдвард встает следом, подхватывая Мустанга под локоть. Это почти смешно. Они как два калеки, которые зацепились друг за друга, чтобы хоть куда-нибудь прийти. И это сравнение почти не кажется преувеличением. — Ну и куда ты собрался? — иронично замечает парень, пытаясь довести мужчину до стула. — Я опаздываю на работу. Нужно идти, — бормочет мужчина пытаясь двинуться в сторону прохода. — Сиди на жопе смирно, Мустанг. Ты сейчас не то что до штаба, до сортира без помощи не дойдешь. — Ты не понимаешь! — бормочет мужчина, но больше не сопротивляется, признавая правоту парня. — Все я прекрасно понимаю. Ты себя довел до изнеможения. Вот не знаю, с каких пор в тебе открылся трудоголик, но сейчас тебе временно лучше закрыть его обратно. — Но… — Ты вполне себе спокойно отлынивал от работы, когда в Аместрисе резвились гомункулы. Чтобы сейчас не творилось, масштаб явно будет поменьше. Слушай, не усложняй. Так сложно принять помощь, когда она тебе действительно нужна? — Возвращает Эдвард вчерашнюю фразу Мустанга, — Кто сегодня с тобой должен был быть на дежурстве? — Хавок, мы должны были ехать в Долиху. Но без сопровождающего, хотя бы из старшего офицерского состава, ему там делать нечего, — поясняет Мустанг. — Кто-то может тебя заменить? Кому ты доверяешь? — спрашивает Эдвард и спотыкается о собственную мысль, что скорее всего не доверяют здесь именно ему.       В этом нет ничего удивительного. Мустанг не видел Элрика уже много лет. Он больше не армейский пес. И он давно не один из его команды. То что ему спасли жизнь и не бросили на улице — всего лишь очередной акт благородства генерал-майора. Прошло слишком много времени, за которое они даже не вспоминали друг о друге. Недоверие естественно со стороны генерал-майора. И как прикажете его убедить в добрых намерениях молодого человека в рамках пяти минут? — Я не знаю, — устало выдыхает мужчина. — Отлично. Тогда я звоню Армстронгу, — припечатывает Элрик, надеясь, что у того найдется талант для суперважного задания, передающийся из поколения в поколение в его благородном семействе, — Номер скажешь? — Да, он сегодня выходной. У меня его номера здесь нет. Звони Хавоку, он и сам свяжется, — отмахивается Рой, — Записная книжка в третьем ящике письменного стола. — Она же у тебя шифрованная, — осторожно замечает Эдвард. — Как будто я не знаю, сколько ты раз «незаметно» стягивал ее. Если ты все еще не разгадал шифр, то я в тебе разочаруюсь, — бормочет мужчина, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, уже не из-за паники, но из-за того что мир начал кружится.       Кажется, сам Мустанг и не думает о недоверии к Элрику. Или тому настолько хреново? Быть может, мужчина не сменил шифр исключительно из своей безалаберности, а сейчас просто не контролирует себя? Молодой человек секунду вглядывается в спину Роя, гадая, что это. Акт слабости или акт доверия? Он склоняется ко второму. По крайней мере ему хочется в это верить.       Эдвард насколько может быстро проходит в кабинет Мустанга и достает записную книжку. Быстро пролистав дневник, он находит восемь упоминаний «Жаклин» на разных страницах. Все числа в органайзере двузначные. Номер, не считая кода Ишвара, восьмизначный. Значит, по одному числу от страницы. Мысленно разделив страницу на две половины, выбирая правую цифру при имени с правой стороны и левую с левой, он расставляет страницы по высоте строчек с «Жаклин». Нет. В Ишваре номера не начинаются с девятки. Значит наоборот, с правой левая, и с левой правая. Эдвард снимает телефон и набирает сначала код Ишвара, а затем номер Хавока. — Да, — слышится в трубке голос лейтенанта, хоть и несколько завышенный, значит он все-таки угадал. — Привет Жаклин, — неожиданно вспоминает старую шифровку Эдвард, решая на всякий случай воспользоваться ей. — Элли? Не ожидала тебя услышать, — мгновенно узнает его бывший сослуживец. — Я тоже не ожидала. Звоню сообщить, что на сегодня я краду мужчину моей мечты. Знаешь, у него образовался внеплановый выходной, ну и мы решили провести его вместе.       Какой же это тупой шифр. Нет, со стороны Мустанга звучит еще ничего, но как только они связываются между собой… Тушите свет. Щеки покрывает легкий румянец. Однако ничего другого не остается, кроме как продолжать завышать голос и пытаться щебетать. Впрочем, и Хавока это, видно, тоже забавляет, судя по тому, что голос «Жаклин» изрядно подрагивает. Хотя кажется столько лет практики. Впрочем, по такому каналу связи они разговаривали редко и не в таком контексте. — О, завидую. А мне придется коротать этот дождливый вечер одной. — Ну, ты могла бы связаться с тем благородным высоким блондином с голубыми глазами и шикарной мускулатурой. Я слышала, что он может всю ночь напролет. Ну ты поняла.       На том конце провода слышится кашель. Кажется, Хавок все-таки не выдержал абсурдности ситуации. Эдвард сам близок к тому, чтобы заржать, но потом он вспоминает из-за чего он здесь, и вся веселость мгновенно исчезает. — О да, я поняла, — слышится томное придыхание в трубке, бедный лейтенант все еще не может отдышаться, — Воспользуюсь твоим советом, Элли. У меня как раз были большие планы на эту ночь. Удачи тебе с мужчиной мечты. Ему давно было пора решиться на этот шаг.       Эдвард кладет трубку. Возвращается на кухню. Мустанг выглядит откровенно говоря жалко. Трясущийся, мокрый от пота и сгорбленный. Эдвард несколько раз задавался вопросом «А какова цена?». Седые прядки? Нет. Это на сдачу. Основная плата — личные демоны. Он наполняет чистую кружку водой из чайника и ставит на стол перед мужчиной. — Выпей, Мустанг, станет легче. Только медленно, а то опять вывернет.       Рой берет кружку, и рука у него дрожит так, что вода переливается через край. Он старается растянуть глотки, мысленно отсчитывая интервалы. Он ненавидит себя за проявленную слабость. Однако, он с этим ничего не может сделать. Даже у самых сильных людей иногда сдает психика. Он допивает воду и ставит кружку на стол. Эдвард хватает его под локоть и несильно тянет вверх. — Пошли, ляжешь в кровать. — Я не хочу спать. Здесь посижу, — упрямо мотает головой Мустанг. — Я не предлагаю тебе спать. Просто ляжешь. Не хотелось бы, чтобы ты с этого стула случайно свалился и ебнулся обо что-нибудь виском.       И Рой поддается. Он встает и даже идет сам, хотя его изрядно мотает. По дороге подбирает домашние штаны и пытается их натянуть, но из-за того что тело не слушается его, выходит откровенно плохо. Он ловит удивленный взгляд Элрика, но не собирается говорить о резко проснувшемся смущении, а потому бросает только: «Холодно». Эдвард не ставит слова под сомнение, потому что помнит, насколько холодным было его предплечье.       Рой доходит до кровати и просто падает на нее почти замертво. Элрик не знает, что ему сейчас делать. Оставить Мустанга не вариант, тот еще не отошел от срыва. Остаться —тоже, Эдвард здесь никто. Дилемму решает сам мужчина, сдвигаясь к одному краю кровати, освобождая вторую половину, и бормочет в подушку. — Расскажешь еще про Драхму? — Решил генерал-лейтенанта Армстронг обыграть на ее же территории? — немного подначивает парень, аккуратно садясь в ногах. — Схватываешь на лету, Стальной, — в тон отзывается Рой.       Эдвард даже не обрывает того, что он более не Стальной. Он просто начинает говорить. Обо всем подряд. Об архитектуре. О людях. О традициях. Об алхимии. Эдвард говорит долго. Так долго, как только может. И замолкает только тогда, когда понимает, что мужчина спокойно спит часа этак полтора. Тогда парень поднимается, выключает свет в комнате и кухне, а затем идет на диван в гостиную. Он тоже чертовски устал.