Перекуют мечи свои на орала

Шесть лет назад. Аэруго.

      Вот он, большой мир. И это его пугает. Больше нет под боком брата или, на крайний случай, армии. Он один. Эдвард Элрик идет по жаркому Аэруго и впервые ощущает беспомощность. От полной растерянности его спасает только знание языка на относительно приличном уровне, которым он озаботился еще в Аместрисе. Он оказывается среди чужих людей, у которых свой традиции и культура, своя история и свои ценности. Люди тут другие. Нравы тут другие. И даже рельефы до ужаса отличаются от всех возможных ликов его родной страны.       Небо здесь на редкость безоблачное. И это кажется почти издевательством. Все кажется почти издевательством. Улыбки людей. Вечные музыканты на улицах. Непрекращающиеся карнавалы и пляски. Вино, которым известен этот край, и свежие оливки, которые продаются в любом магазине. Все это порождает новые волны гнева в груди. Хочется орать и громить, но он гость в этих землях, а потому только улыбается в ответ.       Он снимает маленькую однокомнатную квартиру в столице Аэруго — Салоу. В часе ходьбы от его дома простирается бескрайнее море. Раньше он бы обязательно плавал там хотя бы раз в неделю. Раньше он плевал бы на указания Уинри и портил бы протезы. Протез остался у него только один, но появилось бессилие, ярость и раздражение. Море казалось безграничным. Море казалось всемогущим. Море могло воздавать за труды и отнимать за беспечность. Это абсурдно, но море напоминает ему об Истине.       Иногда он стоит у самой кромки воды, но почему-то волны ни разу так и не коснулись его ног. Может, он отходил на шаг, а может, просто совпадение. Но в этом он видит некий символизм. Он стоит у самой кромки алхимии, он знает больше о ней, чем любой из ныне живущих, но не может коснуться. Не может дотянуться. Это иссушает. Это опустошает. Это заставляет глотать собственный крик бессильной ярости.       Эдвард Элрик не плачет. Эдвард Элрик не орет. Эдвард Элрик не издает отчаянный смех. Все это делают чайки за его окном. Его это раздражает сильнее всего. У них нет запрета на это, а для него любое из этих действий равносильно тому, что усомниться в обмене. Это не так, он никогда не усомнится, брат всегда стоял на первом месте. Но все равно, скучать по тому, что он отдал добровольно, кажется ему неправильным.       Он ходит в центральную библиотеку Салоу, с двенадцати и до закрытия. Она стоит на набережной, а потому Эдвард часто видит то, до чего дотянуться не может. Например, Университет, что стоит на той же набережной, но много дальше. Университет, в котором преподают здешний вариант алхимии — герметизм.       Имел ли Эдвард право осуждать профессоров, которые отказались с ним работать? Он еще мальчишка, которому только исполнилось восемнадцать. Он не может продемонстрировать всего того, что он знает. Он не может активировать даже самый простой преобразовательный круг. Он не имеет никакого морального права осуждать этих людей, поскольку сам знает, что нельзя воспринимать все на веру. И все равно он их осуждает.       Еще какой-то год назад он был знаменитым Стальным алхимиком. Еще какой-то год назад для него не было ничего невозможного. Еще какой-то год назад его принимали за взрослого и признавали его гениальность касательно алхимических навыков. Сейчас же он никто. Юнец, без имени и роду. Человек, который может долго разглагольствовать, но так и не доказать.       Он идет почти ночью по центральной улице города. Города, который никогда не замолкает. Города, где высоченные готические соборы, которых в том же Аместрисе отродясь не было, стоят рядом с миниатюрными ресторанчиками и открытыми площадками. Это должно поражать и захватывать. Все эти колонны и высоченные шпили. Арки, которые уходят под самое небо, и винтовые лестницы. Эта виртуозная игра на гитаре, которая плачет и смеется в умелых руках местных музыкантов. Но это вызывает только раздражение.       Эдвард идет понуро, местами продираясь сквозь толпу. Эдвард здесь каждого почти ненавидит. До кома в горле. До дрожащих ног. У всех них есть свое место в жизни. Все они имеют силы радоваться и плясать. Все они знают, что им нужно от судьбы. У него ничего из этого нет. Он изучает виды алхимии, только потому что это общее с братом дело. Он больше ничего не может. Он больше никогда ничего не сможет. У него больше нет и не будет своего места в этом мире, и из-за этого его почти трясет. Весь Эдвард — это один сплошной сгусток ярости, гнева и боли.       Он просто делает то, что от него ожидают Винри и Ал. Он изучает герметизм Аэруго. Он изучает то, до чего никогда не сможет дотянуться. Он изучает то, в чем бесполезен. Он изучает то, что его морально убивает. Раньше он никогда не чувствовал себя инвалидом. У него были физические недостатки, но он игнорировал их и шел дальше. Все, что ему нужно было, чтобы идти дальше, — цель, даже протез необязателен. Сейчас же он чувствует себя именно инвалидом. Беспомощным и неспособным, без цели и без мечты. Алая пелена застилает ему глаза, но поддаться ей — значит бороться с ветряными мельницами.       Он все идет и смотрит себе под ноги, медленно кипя, как забытый на плите чайник. Ритмичная музыка играет на улице, разносясь на многие километры вокруг. Впереди молодые парень и девушка исполняют местный традиционный танец. Девушка в длинном черном платье в алый горошек отщелкивает каждый свой шаг кастаньетами. Парень в простых широких черных брюках и белой рубашке отбивает ритм хлопками рук. Эти двое танцуют просто потому что танцуют, не пытаясь заработать на зазевавшихся туристах. Парочка обращает внимание на понурого парня, который, несмотря на столь прекрасный вечер, выглядит так, будто кто-то убил его, но тело почему-то продолжает двигаться. Они, не сговариваясь, подходят к нему с двух сторон и виснут на его руках. — Молодой человек, а что это вы такой грустный? — начинает девушка. — Станцуйте с нами, знаете, это сильно расслабляет, — подхватывает парень.       Сказать, что Эдвард удивлен, — не сказать ничего. В первый момент он пугается за собственный кошелек, но потом вспоминает, что денег у него с собой по минимуму, только ключи и документы во внутреннем нагрудном кармане. Он смотрит в лицо девушке и падает в черную бездну, густые кудрявые волосы спадают ей на плечи. Он слышал о кочевых народах и, смотря в лицо смуглой красавицы, он понимает, что она дочь тех диких племен. Затем он переводит взгляд на парня, который чуть старше его самого. И видит такую же черную бездну из которой вынырнуть, кажется, невозможно. Его черты лица не тронули заботы, и потому тот выглядит даже моложе самого Элрика. И только эта ухмылка в совокупности с черными глазами смутно кого-то напоминают, но он не может вспомнить, кого именно. Это завораживает и обескураживает. Впервые кто-то за столь долгое время нарушил его личные границы.       Он чувствует себя пристыженным. Будто испортил кому-то праздник жизни своим кислым лицом. Однако, он также чувствует всепоглощающую неловкость, которая перекрывает даже его гнев и обиду на весь окружающий мир. Он пытается отнекиваться. Он не привык танцевать, более того, он считает это занятие глупым и бесполезным празднеством. Но танцоры не отстают от него, продолжая тянуть за локти в сторону от потока людей, там, где они еще несколько минут назад танцевали. — Я не умею, — наконец растеряно приводит он последний аргумент, полностью выбитый из колеи. — Так мы научим. Я Карамон, а это моя младшая сестра Бланка, — в наглую заявляет парень. — А у тебя-то есть имя? — подхватывает девушка. — Эдвард, — отвечает он потерянно, впервые разглядывая поток людей не изнутри, а снаружи. — Какое странное имя. Откуда ты? — продолжает девушка. — Из Аместриса, — Эдварда просто разоружили, и он отвечает на автомате. — Значит так, аместриец, смотри и слушай внимательно. В музыке двенадцать долей, — Карамон отхлопывает ладонями ритм, — Мы начинаем обычно с двенадцатой доли.       Бланка показывает, как правильно ботинком отбивать щелчок о мостовую. Карамон показывает основные движения. Эти двое кажутся двумя вихрями, почти что ураганами. Впрочем, весь Аэруго состоит из подобных вихрей. И впервые за то время, что Эдвард живет здесь, он попадается в этот водоворот. Он впервые не бьется в бессильной ярости. Он впервые по-настоящему погружается в дух Аэруго. Безбашенный, ритмичный, яркий и страстный. Вся та ярость и боль, что держали у него петлю на горле, внезапно превращаются в кураж и восторг.       Эдвард неумело танцует с двумя совершенно незнакомыми людьми, которых он видит в первый и, возможно, последний раз в своей жизни. Это не в его характере, петь или плясать. Но все чувства, все эмоции, весь невыпущенный гнев переполняют его. Он соглашается из отчаяния или из-за безразличия? Элрик не знает. Но этот бешеный танец, в котором он неумело кружится, выбивает вместе с ритмичным стуком каблуков из головы все чаяния. Хлопки, которые раньше всегда влекли за собой чертово преобразование, сейчас лишь задают ритм. Ритм его шага. Ритм его дыхания. Ритм его жизни.       Он повторяет движения за Карамоном. Он бьет каблуками о мостовую. Он отхлопывает тот же ритм, что задает гитара на фоне. Двое танцоров кружатся не вокруг него, но с ним, то приближаясь практически вплотную, то удаляясь на добрые двадцать шагов. Это захватывает и пьянит. Почти как бои, которые он оставил далеко позади. Это кружит голову так, будто он выпил шампанского. Это квинтэссенция чувств. Это яркие пятна. Это громкая музыка. Это приятно ноющие мышцы из-за выверенных, четких движений. Это жасминовые духи Бланки и мускатные Карамона. Это жар редких прикосновений к телу. Аэруго — безумно. Оно переполнено эмоциями и ощущениями. И в этом прелесть этой страны. В этот самый момент Эдвард понимает, что навсегда запомнит эту страну.       Наконец музыка прекращается. Музыканту, который служил невольным аккомпанементом для танца, накидали целую шапку денег. Ни у кого из них нет отдышки, но вдохи все же стали глубже. Он смотрит на лица брата и сестры и впервые, за все то время что он провел в этой стране, он от души счастливо смеется. — А ты отлично танцевал для того, кто не умеет, — поддевает его плечом Карамон, — Может каким спортом раньше занимался? — В основном спарринги, — отсмеявшись, поясняет Элрик. — Мальчики, я знаю недалеко замечательный ресторанчик. Там готовят лучшую паэлью из морепродуктов во всем Салоу, — растягивает слова Бланка, — Эдвард, пойдем с нами, поболтаем, познакомимся. — Извините, но я сейчас почти без денег, — разводит руками аместриец, — Так что вынужден отказаться. — Ой, да, брось. Считай, что я угощаю, — смеется девушка, отмахиваясь. — И меня тоже? — встревает в разговор ее брат. — Нет. Плати за себя сам, а то вечно набираешь столько, что хватило бы нашим родителям и всем бабушкам-дедушкам.       Эдвард хочет отказаться, но эти двое совершенно наглые и бесцеремонные. Они нарушают все зоны комфорта, сминая их, и не заметив этого. Они снова хватают его под руки и тащат, словно на прицепе, даже не замечая, что он пытается упираться ногами в землю. — Да ладно тебе, Tímido! Я сомневаюсь, что у тебя много друзей в этой стране. Так что радуйся, мы будем первыми, — парень с наглой ухмылкой щурит свои невозможно черные глаза, и Эдвард просто не находит в себе сил не то что отказать, а попросить объяснить слово, которое он не знает. Эдвард идет по улице и ощущает себя странно. Он впервые не испытывает ненависти ко всему вокруг. И больше не думает ни об алхимии, ни о герметизме. На небе появляются первые звезды. Эти двое тарахтят без умолку. И парень чувствует приятную усталость во всем теле и на душе, будто он на время скинул груз, который мешал ему идти. Он второй раз смеется за этот день и ввязывается в ничего не значащий спор о том, какая звезда взошла раньше.