Перекуют мечи свои на орала

      В следующий раз когда Эдвард просыпается, на кухне слышны приглушенные голоса. Он бросает взгляд на окно, но шторы плотно задернуты. Бок почти зажил, а потому едва причиняет дискомфорт, когда парень резко встает с дивана. На часах около полудня: непозволительное время для тех, кто работает в поле. Жара превышает все возможные пределы, заставляя вспыхивать сено и плавиться песок. В такое время любой человек прячется от солнцепека и старается лишний раз не высовываться. Даже работа по дому сводится к самому минимуму.       Квартира Мустанга, в отличие от глиняных домов ишваритов, прогревается не хуже бани. Подушка и простыня промокли насквозь, поэтому Эдвард не застилает кровать, в надежде что влага испарится раньше вечера. Он натягивает штаны, но рубашка так и остается на комоде. В гробу он видал правила приличия, когда такая жара заставляет обливаться потом.       Дверь в кабинет отчего-то закрыта, но Эдварду не до того. Он первым делом залезает в ванну и встает под холодный душ, в попытке хоть как-то охладиться. Это не особо помогает, в теле все еще остается ломота, а в легких будто насыпан песок. Но он хотя бы смыл противный, липкий и горячий пот. Горячий пот еще хуже холодного. Он не охлаждает, только заставляет себя чувствовать, будто тебя варят в собственном соку.       Он вываливается из ванны и шлепает босыми ногами на кухню, на которой обнаруживается Хавок. Хавок в полном комплекте одежды, с рубашкой, кителем и прочими атрибутами военной формы. Эдвард мысленно вздрагивает, про себя сочувствуя лейтенанту. Мустанга на кухне не оказывается, хотя явно прошло не более пятнадцати минут с того времени, когда парень проснулся. Элрик проходит к холодильнику и достает из него трехлитровую банку воды, которую он же туда и поставил. По его скромному мнению, идиот полковник идиотом быть не перестал, несмотря на то что уже генерал-майор, хотя бы потому что не додумался хранить воду в охлаждённом виде. — Привет, — бросает парень, разливая холодную воду по кружкам. — Здорово, Эд! Рад видеть тебя в живых. Смотрю, ты удачно оккупировал квартиру шефа, — слегка посмеивается мужчина, благодарно принимая протянутую воду.       Эдвард в ответ ухмыляется, смотря, как лейтенант старается не выпить всю воду залпом и не вылить ее на самого себя. Они сидят друг напротив друга, и это вызывает какую-то неловкость. Столько воды уже утекло, а сказать нечего. Раньше они бы могли перекинуться парой фраз ни о чем. Сейчас же они просто сидят на кухне Мустанга и пытаются не смотреть друг другу в глаза. Почему-то именно с Хавоком, в живую, а не по телефону, оказывается труднее всего говорить. Эдвард все также легко перекидывается подколками с Мустангом, шагая по грани между пониманием и издевкой. Он все еще спокойно и размеренно ведет разговоры с Ризой. А с Жаном возникает эта парализующая неловкость. С простым, как три цента, Хавоком, который иногда мог часами не затыкаться.       Элрик отрывается от собственной кружки с неохотой. Ему не нравится такая атмосфера в обществе человека, которого он когда-то считал практически другом. Жан отводит взгляд на дверь, надеясь, что его начальство явится на собственную кухню и спасет его от этого неловкого молчания. Мустанг так и не появляется ни через секунду, ни через десять. Наконец Эдвард прерывает тишину: — А ты чего здесь? — Отчеты привез. Генерал-майор что-то затеял. Ему почему-то теперь обязательно функционировать из дому. Я думал, что завезу отчеты и сразу назад, а он приказал ждать тут, — разводит руками Хавок. — И случилось что-то нестандартное? — Прости, Эд, но не имею права разглашать документы, — качает мужчина головой.       Эдварда даже не особо интересует, что там где случилось. Он пытается набраться храбрости, чтобы попытаться объясниться с Жаном. Сам Хавок явно думает о чем-то своем. Возможно, об еще одной кружке холодной воды или о том, чтобы все-таки расстегнуть китель. — Если честно, я не ожидал, что из всех бывших сослуживцев именно ты будешь осуждать нас с Алом за то, что мы не остались в армии. — Я не… — начинает Хавок, но тут же спотыкается о слова, потому что осуждает, — Почему я не должен был осуждать? — Ты знаешь, каково лишиться того, что для тебя так же естественно, как и дышать. Или ходить, — на этих слова Эда собеседник вздрагивает, — Алхимия — это, как еще одно чувство, как одна из конечностей, как способность, которой один раз стоит научиться, и больше никогда не сможешь забыть. Да, алхимия в первую очередь наука, но для нас с Алом алхимия всегда была чем-то большим. Наши первые алхимические круги мы нарисовали раньше, чем научились писать без ошибок. Даже когда я остался без руки и ноги, а Ал целиком без тела, у нас была алхимия.       Жан хочет возразить, но молчит. Он никогда не был алхимиком, да, скорее всего, и не будет. Таких, как Элрики, больше нет. Таких, как он сам, тысячи. Его поколение отправляли на войну с Ишваром как пушечное мясо. Такие, как он, — чудом выжившие, не знали благодарить высшие силы за спасение или проклинать. Такие, как он, — умеющие только стрелять и выполнять приказы, оставались в армии потому, что больше ничего не умели. Такие, как Жан Хавок, редко находили за что бороться. Если он и был в чем-то схож с братьями Элриками, так это в том, что задолжал жизнь тогда еще подполковнику Мустангу. Он всю свою жизнь был обычным солдатом, который всегда оставался верным своему командиру. — И все же, когда я оказался в инвалидном кресле, я все еще не оставлял команду, — слова обвинения соскальзывают с губ почти против воли, не оставляя и следа от простого, почти деревенского паренька. — Хавок, ответь честно, — Эдвард делает голос тише, понимая, что спрашивает глубоко личную вещь. Что-то, что он сам, наверное, никому бы не рассказал, — Сколько у тебя ушло времени на то, чтобы собрать себя по кусочкам? Чтобы осознать, что ты никогда не встанешь? Чтобы проглотить ярость и гнев на весь окружающий мир и на самого себя? Чтобы перестать спрашивать у неба и клясться в том, что если ты снова пойдешь, то обязательно изменишься в лучшую сторону? Чтобы вытащить себя из апатии и перестать думать о том, что теперь ты бесполезен, а твоя жизнь лишена смысла? Сколько тебе потребовалось, чтобы принять то, что с тобой стало? Перестать чувствовать себя живым трупом?       Жан прикрывает глаза. Эта та сторона его жизни, которую он прятал ото всех. Это то, что он запрятал в глубинах своей памяти в надежде никогда не доставать. Да, его поддерживали родители и Бреда, но они не могли понять, что ему приходилось переживать. Эдвард же уложил всю гамму его чувств в несколько предложений. Или все то, что назвал парень, эмоции самого Элрика? Он не отвечает. При всем желании он просто не может ответить на этот вопрос: — Не знаю. Я… тогда выпал из реальности. Может три месяца. Может полгода. Может год. Просто однажды я проснулся и понял, что я еще что-то могу.       Эдвард кивает сам себе. Будто получая ответ, которого он и ждал. Хавок не совсем его понимает, да и понимать особо не тянет. Он хочет закончить неприятный разговор, подальше запрятать воспоминания о том времени и больше не доставать. Еще он хочет расстегнуть китель, облиться холодной водой и спрятаться до вечера где-нибудь в тени, но на это он не имеет никакого права. — Значит, ты сильнее меня, Хавок. Намного сильнее меня. — В любом случае, я не бросил команду, — внезапно повышает голос Жан, — Я помогал другими путями.       Ни одному из них на самом деле не хотелось переходить на повышенные тона. Это происходит само по себе. Каждый из них не понимает, как другой не может уяснить таких простых истин. Будто, повысив голос, можно заставить человека лучше услышать. Они слушают друг друга, но не слышат. Хавок отчаянно пытается донести, что Элрики были частью команды, на которую рассчитывали. Эдвард о том, что он просто больше не мог быть на военной службе. — Мы с Алом заранее предупреждали о том, что не останемся в армии, после того как восстановим тела. К тому же, я в Ишваре. Помогаю людям тем, чем могу. Я делал ровно это же с алхимией. Добровольцы нужны этой земле не меньше, чем финансовые вливания. — Но ты был нужен нам здесь, Эд! — Чем я мог быть нужен? Я больше не алхимик и я не солдат. Чем я мог быть нужен в военной ставке? Я бесполезен для армии, но я еще чего-то стою как человек. И я исправляю в этом гребаном мире то, что могу! Мир иначе лучше не сделаешь. Только своими руками творя добро, надеясь, что этот блядский алхимический закон равноценного обмена сработает. И приходится молиться даже не на то, чтобы получить больше, а на то, чтобы по итогу не потерять всего. Только надежда, Хавок, у меня и осталась, но я все еще хочу, чтобы мир был лучше.       Они оба не замечают, когда же в дверном проеме появляется Мустанг. Впрочем, ничего удивительного, что они не увидели его. Разговор вышел тяжелым и накаленным. Разговор столь же болезненный, насколько и необходимый. Разговор, что вскрыл старые раны только с одной целю — очистить их от нагноения. Избавиться от обиды и, наконец, услышать то, что нужно было услышать. И теперь настала пауза, когда слова сказаны, а дела сделаны. Пауза, которую отчаянно необходимо заполнить хоть чем-то: — Ты идеалист, Стальной, — нагло дает знать о своем присутствии Мустанг. — Кто бы говорил, полковник, — в тон ему на автомате отзывается Элрик. — Я уже давно не полковник, мелочь. — Надо же, это ты помнишь, а то, что я больше не Стальной, — так старческий склероз. — Просто ты ни капли не вырос с того времени. До сих пор ощущение, что с тем же ребенком разговариваю.       Эдвард задыхается от возмущения, слыша последнюю подколку, но проглатывает замечание о вяленой конине. Мустанг мгновенно становится серьезным, а затем протягивает папку Хавоку. Лейтенант запоздало вскакивает с места, принимая документы из рук начальства. Трое человек на этой маленькой и тесной кухоньке ощущаются почти как селедки в бочке, а потому у Жана мгновенно возникло желание уйти отсюда куда-нибудь подальше. — Старший лейтенант Хавок, передайте отчеты и мои распоряжения лично майору Хоукай. В дальнейшем действовать будем через телефон. Для всех остальных в штабе я свалился с последствиями сильного теплового удара. — Но Шеф, — Хавок хочет возразить, но взгляд цепляется за Эдварда. — Можешь говорить при нем, — мгновенно замечает заминку Мустанг, — Я искренне считаю, что в отличие от роста, здравомыслия у Эдварда прибавилось за последние годы.       Имя из уст Мустанга режет по ушам так, что Элрик пропускает очередное замечание про рост, но ничего не говорит. Он сам просил Мустанга перестать называть его Стальным. Теперь совершенно глупо жаловаться на то, что генерал-майор называет его Эдвардом, в конце концов это его собственное имя. — Разве мы не должны были поймать заговорщиков? — Этим, Хавок мы и занимаемся. Если они поверят, что я выпал на неделю, то они активизируются и в спешке допустят ошибку. — Как прикажете, Шеф. Разрешите идти? — Иди Хавок, захлопни за собой дверь.       Лейтенант пулей выскакивает из раскаленной квартиры. Мустанг лезет в холодильник за банкой воды, которую он заметил еще с утра. Банка опустела на добрую треть, но холодная вода от этого желанной быть не перестает. Эдвард чуть ухмыляется, глядя на мужчину, который чуть ли не прижимается к источнику холода. — Всегда на сто шагов впереди всех, Мустанг? — Лестно, что ты так думаешь, Эдвард, — он салютует кружкой в сторону парня. — Ой да ладно тебе заливать, небось решил просто устроить себе внеплановый отпуск.       Мужчина устало вздыхает, а затем трет глаза. Элрик внезапно осознает, что этот человек еще вчера отсыпался из-за панической атаки и постоянного недосыпа, а сегодня он уже снова работает. Отпуск Мустангу и вправду бы пригодился, вот только настоящий, а не эта бутафория. Свое сочувствие он мысленно посылает в зад, поскольку оно здесь не нужно совсем. — Если бы, Эдвард. Если бы. Есть разговор, важный. — Ну так говори, чего тянуть кота за… хвост! — Хорошо, — Мустанг делает паузу, набирая в грудь побольше воздуха и собираясь с мыслями, — Послушай, та ситуация, когда тебе поставили графин с водой, не была несчастным случаем. В ночь, когда произошло чп на заводе, в той палате, где лежал ты, был пущен ядовитый газ. Хлор. Никто из палаты не выжил. Две соседние пострадали, но помощь оказали вовремя. — Ты серьезно? — потеряно спрашивает парень. — Более чем. Кому ты мог перейти дорогу?       Возможно этих людей убили из-за него. Скорее всего этих людей убили из-за него. Он больше не алхимик. Он мирный гражданин, а не армейский пес. А люди из-за него продолжают страдать. Снова и снова. Быть может, даже больше, чем тогда. Раньше людей из-за него массово не травили хлором. Ужасная смерть. Ужасающая. Молодой человек вздрагивает от осознания того, что пришлось испытать несчастным в последние минуты своей жизни. Мустанг настойчиво повторяет вопрос. — Кому ты мог перейти дорогу, Эдвард? — Что? Ты совсем рехнулся? Кому я мог перейти дорогу? Я последние годы не вылезаю толком из деревни! Если только этот ублюдок Бронко, но о нем ты и сам знаешь.       Мустанг поджимает губы. Он не рассчитывал на другой ответ, но надежда умирает последней. Он устало опускается на стул. И это простое действие говорит много больше любых слов. Эдвард внимательно смотрит на человека, который всегда казался несгибаемым и непобедимым, и не может произнести ни слова. Эта усталость в осанке, эта решимость во взгляде, эти поджатые губы. Все в Рое Мустанге выдает борьбу. И Эдвард разрывается между тремя эмоциями. Между всепоглощающим восхищением, желанием помочь и неуемной злостью на самого себя.       Эдвард корит себя за то, что после секундного шока и рассуждений об ужасной смерти он более не терзает себя. Это кажется нелогичным, но он винит себя за то, что не чувствует должный уровень вины. Он осознает, что другие люди умерли из-за него. Однако, это вызывает скорее ярость, чем чувство вины. Эдвард считает, что ему следует больше сожалеть об этих людях, но он не может. Оплакивать всех невинных в этом мире не выйдет. Сказать честно, он почти никогда таким и не занимался.       Элрику ничего не остается, кроме того чтобы ждать, пока Мустанг заговорит. Он пристально смотрит на бывшего начальника, ожидая, когда же тот снова восстанет из пепла. Черные волосы чуть тронула седина, но это его даже красит. Крупная капля пота срывается с правого виска и прочерчивает влажный след сначала на скуле, затем на щеке, потом срывается с челюсти и все медленнее катится по шее, пока не скрывается за воротом расстегнутой рубашки. Неожиданно Мустанг поднимает на него взгляд, и они смотрят всего несколько секунд друг другу глаза в глаза. Эдвард уверен, что у Мустанга глаза чернее бездны. В комнате слишком жарко, и только из-за этого, а не из-за кромольной мысли, Элрик сглатывает. — Значит, через тебя хотят добраться до кого-то. С учетом того, что я лично привез тебя после ранения, назначил следователя, который в первую очередь заинтересовался твоим конфликтом с местным подразделением и несколько раз навещал в госпитале, все это вполне может значить то, что через тебя пытаются давить на меня.       Мустанг снова ненадолго замолкает. Элрик ждет продолжения речи, отстукивая одному ему известный ритм на двенадцать долей кончиками пальцев. Что-то глубоко внутри говорило, что предложенный план ему более чем не понравится. — Я уже обозначил некоторую привязанность к тебе. Однако, ты чистый лист. Устроим так, чтобы все думали, что ты у меня на крючке. Тебе даже играть почти не придется. Прилюдно наорешь, как ты умеешь, можешь даже ударить по лицу.       Элрику действительно не нравится такой расклад. Он снова смотрит в уставшие глаза напротив. В глаза непостежимого человека. Самоотверженного эгоиста. Идиалистического цинника. Искреннего манипулятора. Мустанг слишком сложен чтобы описать его односложно. И все же Эдвард видит в глазах вроде бы всемогущего человека усталость и одиночество. — Слушай, Мустанг, я могу хоть чем-то помочь? — Эдвард, ты сам сказал Хавоку, что ты больше не алхимик, и что никогда не был солдатом. Ты гражданский, и лучшее, что ты сейчас можешь сделать, — это вывести себя из-под удара.       Молодой человек проглатывает ком в горле. Лучшее, что он может сделать, это вывести себя из-под удара. И вывести из-под удара Мустанга. Рой-гребаный-Мустанг своих людей никогда не бросает. И буквально двадцать минут назад ему дали понять, что Эдвард Элрик все еще один из людей Мустанга. Один из тех, кому он доверяет свою шкуру. Эдвард поджимает губы и стискивает руки в кулаки. — Что ж, давно мечтал съездить по твоей наглой кониной морде.       Эдвард не позволяет себе печально улыбнуться. Он не имеет на это права.