Перекуют мечи свои на орала

      Он жаловался на неделю в доме Мустанга, что там нечего делать. По-настоящему нечего делать здесь, в изоляторе временного содержания. И все что остается Эдварду — это его мысли. Мысли, от которых он много лет бежал. Мысли наедине с которыми некомфортно. Он знал, что большинству некомфортно один на один с самими собой, но никогда не относил себя к этим людям.       Камера маленькая, всего на двух человек. Койки висят друг над другом на новеньких блестящих цепях. Три маленьких окошечка расположены под самым потолком. Умывальник и унитаз расположены прямо напротив кровати и решетки. Если Эдварду приходится облегчиться, то каждый раз приходится испытывать смущение. Первые пару дней он даже не мог сходить по нужде из-за ощущения того, что на него смотрят. Дошло почти до судорог, но потом привык.       Раз в день его выводили на двадцатиминутную прогулку, но еду разносили по камерам. У других заключенных были условия помягче. Вот только другие заключенные не оставляли синяк в форме ноги на лице генерал-майора. Эдвард действительно перегнул, но злиться наполовину или играть злость он не умел. Мустанг нарочно выводил его из себя в течение нескольких часов, за что и поплатился почти что черной отметиной на своем смазливом лице.       Эдвард утешает себя мыслью, что уже скоро он вернется в Шамал и заживет привычной жизнью. Будет пахать за троих. Будет заниматься лошадьми. Будет учиться по ночам на гребанного адвоката и спать по два часа. Ему осталось доучиться один год до диплома. Что он потом с этим дипломом делать будет — уже дело десятое. Хоть подтираться. Сейчас эта социальная дотация очень сильно пригодится. Скоро осень, и насколько хватит тех скудных запасов, что они вырастили, неизвестно. Ему надо вернуться…       Эдвард не воспринимает Шамал как дом. Это сложно объяснить кому-то другому. Это не работа. Это не призвание. И это не его место в жизни. Он это прекрасно знает. Шамал — что-то большее, чем все выше перечисленное. Не земля обетованная, но и не личный ад. Эта маленькая деревушка посреди песков Ишвара его чистилище. И возможно, когда все это закончится, то он снова вздохнет полной грудью и поймет, куда ему идти и что делать. Он надеется, что уже скоро так и будет.       Возможно, он никогда не сможет дышать полной грудью. Возможно, он останется в селе, где к нему тепло относятся, и остаток жизни потратит на лошадей. Он будет, как и раньше, приезжать раз в год на техобслуживание к Винри, а по дороге заворачивать к учителю. Продолжит переписываться с Альфонсом бумажными письмами, изредка позволяя себе звонки. Жизнь более не столкнет его с одним харизматичным ублюдком. И все будет обычно. Пресно.       Двадцать три года, самое подходящее время для кризиса самоопределения. Только вот мало кто из его сверстников видел столько же, сколько и Эдвард. Он был военным и перестал им быть. Он был алхимиком и более им не является. Он был ученым и сам отказался от собственных исследований, передав все брату. Он был странником, но в итоге осел в пустыне. Он научился жить без алхимии, но не стал жить от этого лучше.       Что у него было более семи лет назад? У него был брат и армия. Брата он любил и любит, а армию ненавидел и ненавидит. Но что-то в глубине души подсказывает Эдварду, что останься он в Ксинге рядом с братом, ничего бы не поменялось. Так что с его гребанной жизнью не так? Чего же ему, Эдварду Элрику, не хватает? Почему мысль провести тихо и спокойно остаток своей жизни убивает его? И почему он не задавался этим вопросом до сих пор?       Потому что он не оставался с собой наедине. Потому что он пытался закрыть рот своему внутреннему голосу. Он глушил самого себя долгие годы. Он взваливал на себя все больше дел, лишь бы чувствовать себя полезным и нужным. Лишь бы оставить гнетущие мысли где-то за гранью усталости. Потому что остановиться — значило признаться себе в том, что он облажался. Признаться самому себе и миру в том, что он запутался и опустил руки.       Эдвард лежит на нижней из двух кроватей и смотрит на собственную вытянутую руку. Он смотрит на руку, а кажется видит металлический блеск протеза. Он прислушивается к творящемуся на улице и слышит крики каких-то птиц, которые напоминают чаек. Чайки часто кричали у окон его квартиры в Салоу. Он закрывает глаза и видит все те жизни, которые он мог прожить, но не прожил. И уже никогда не проживет.       Фантазия подкидывает ему картинки, одну за другой, а сердце и разум так же их отвергают. Вот он и Винри держатся за руки, наблюдая за тем, как во дворе играют их дети. Эдвард не смог притвориться и сыграть любовь, которой от него ждала подруга детства. Вот он принимает построение в синем кителе с погонами подполковника. Он не хотел и не хочет сидеть на поводке у тех, кто решает, кому жить, а кому умереть. Вот он читает лекции в каком-то университете об алхимии. Он не может наглядно объяснить студентам принцип работы. Вот он изучает рентандзюцу в Ксинге. И не может нигде применить столь ценные знания. Вот он путешествует от страны к стране с Бланкой и Карамоном. И не может не видеть ссор, что пролегают между братом и сестрой из-за него.       Он снова открывает глаза и сжимает кулак, будто обрывая все мысли. Будто стирая все беспокойства. Только «будто», потому что ни мысли, ни беспокойства никуда не делись. Потому что помощи ждать неоткуда. Потому что только в квартире у Мустанга он осознал, что скучает по людям в его жизни. По людям, от которых он сам ушел, чьи следы он попытался стереть, а голоса забыть, в попытках научиться жить заново.       Он скучает по шумным и безбашенным Бланке и Карамону. Он скучает по надежной и понимающей Винри. Он скучает по бабуле Пинако, которой нет уже несколько лет. Он отчаянно скучает по Альфонсу. Да что там говорить, он скучал даже по команде Мустанга. И возможно, по самому Мустангу тоже, кажется, даже сильнее, чем положено скучать по мудаку-начальнику. Когда-то Эдвард верил, что все эти люди будут с ним всегда, несмотря на расстояние и время. Он рискнул проверить, и у него никого не осталось.       Эдвард отворачивается лицом к стене, в надежде уснуть и не просыпаться хотя бы до того момента, как его не освободят. А лучше вообще не просыпаться. Или проснуться, и чтобы последние несколько лет жизни была сном. Чтобы вся его жизнь была сном. Чтобы не было так больно между ребер. Чтобы не было так тяжело дышать. Чтобы у него было впереди все время мира.       Ничего из этого не происходит. Происходит кое-что другое. Раздаются шаги, и решётка в камере скрипит совершенно не по расписанию. Раздается голос, зачитывающий права и обязанности кого-то неизвестного, но он даже не оборачивается, когда охранник окликает его: — Эй, Элрик, у тебя нынче сосед.       Решетка захлопывается. И к нему подходит какой-то человек. Возможно стоит повернуться лицом и поздороваться. Настроения на это нет. Он лежит, уткнувшись лицом в каменную стену, пытаясь перестать существовать. И знакомый голос, он уверен, ему просто чудится. Он не реагирует ни на оклик, ни на слова: — Это ты Стальной Алхимик?       Эдвард ненавидит это имя и не понимает, как он могло ему когда-то нравиться. Интересно, сколько еще государственных и бывших государственных алхимиков ненавидят свои служебные имена? Возможно ли, что большая часть? Он поворачивается к соседу по камере спустя пять минут. Он повернулся и вздрогнул всем телом, не ожидая встретить этого человека здесь, в камере временного заключения Кандской области. Лицо стоящего напротив тоже вытягивается. И время кажется немного замедляется, пока Карамон наконец раздосадовано не произносит: — Я выложил кругленькую сумму за то, чтобы меня посадили к Стальному Алхимику.       Эдвард встает с кровати. В первую минуту он хотел поприветствовать старого друга, но затем остановился. Имя, от которого он не мог отделаться уже много лет, режет по ушам, как ногти по учебной доске. Он заглядывает в когда-то добрые черные глаза, но не видит там ни веселых чертенят, ни доброго полубезумия, ни каких-то иных черт. — И тебя к нему посадили. Эдвард Элрик, бывший Стальной Алхимик, — он заново знакомится с когда-то другом, — Сказал бы, что рад тебя видеть, да не в таких условиях.       И Карамон вздрагивает так, как будто он его ударил. Эдвард смотрит на человека, с которым он прошел тысячи километров, но снова видит незнакомца. Они молчат, ощущая бездну между ними. Разговаривать с тем, кем ты когда-то до безумия дорожил, иногда тяжелее, чем с самым суровым незнакомцем. — Так зачем ты искал меня? — наконец произносит Эдвард.       Искали не его самого. Искали Стального алхимика. Человека, который не то чтобы умер, но даже не рождался. Возможно, искали его некогда выдающиеся способности. Его знания или силу. Быть может, даже информацию. В нем видели ресурс, но не человека. Впрочем, Эдвард не осуждает. Он сам некогда приходил к людям за помощью, и получал ее. Так что он не видит причин отказывать давнему знакомому. — Как выйти на Мустанга? — переходит к делу Карамон.       Будь это не Эдвард, он строил бы разговор по-иному. Однако, Карамон помнит, что тот не любит увертки и недомолвки. Элрик, которого он знает, всегда был прямолинеен и от людей ожидал того же. Будь это не Эдвард, он бы предлагал деньги или информацию, или что-нибудь еще по ситуации. Однако перед ним стоит Эдвард, и если тому понадобится что-то в ответ, тот скажет. — Зачем этот придурок тебе? — настороженно произносит Элрик. Будь здесь окно не под потолком, он обязательно бы подошел к нему.       Любая другая просьба, и Эдвард, не раздумывая, бы ответил бы согласием. Но с губ некогда друга слетает фамилия человека, который уже сейчас находится не в самой выигрышной ситуации. Фамилия человека, который ему нерационально доверяет и пытается увести его зад из-под удара. Было бы чистой воды свинством ответить так на безвозмездную помощь со стороны человека, которому он, в сущности, сейчас никто. — Хочу продать ему кое-какую информацию.       Карамон может и хочет сказать, что это за информация, но не дай бог его кто-то услышит. Он заплатил за встречу и молчание охранников, но кто знает, вдруг кто-то платит им больше? Он ограничивается скупыми фразами, пытаясь подобрать слова. Доказать, что это действительно важно. Если Элрик поймет, то не откажет в помощи. — Ты можешь официально записаться на прием. Прости, приемные часы не подскажу, — говорит Эдвард и ложится обратно на койку, отворачиваясь к стене.       Он ждет фразы, что может его убедить. Он ищет решение, в котором и овцы остались бы целы, и волки были бы сыты. Он знает, что Карамон не стал бы искать встречи с высокопоставленным военным Аместриса без должной на то причины. Что-то должно было случиться из ряда вон. — Нельзя, — скомкано бросает Карамон, залезая на вторую полку.       Эдвард совершенно не узнает друга. Сколько они не виделись? Три года? Уже почти четыре. Когда они только познакомились, в самом начале путешествия, Карамон был иным. У него не было конкретной цели, и он этим наслаждался. Он был истинным сыном своих земель, танцуя и смеясь так, что тучи боялись появляться на небе. Сейчас он сам напоминает грозовое небо. Элрик боится того, что возможно он сделал его таким. — Почему? — Говори тише, у этих стен есть уши. У всех стен в Ишваре есть уши, — дает ответ Карамон. — Зачем тебе это? — мгновенно переходит на шепот Элрик.       В груди ворочается отвратительное предчувствие чего-то рокового. Эдвард не уверен, что хочет знать причину. Болезненный узел разрастается в груди с каждой секундой молчания все больше и больше. Карамон не может найти в себе силы сказать вслух то, о чем думает почти постоянно. Наконец он собирается с духом: — Бланка мертва, — скомканно бросает Карамон, смотря в белый потолок, — Ее обвинили в государственной измене и расстреляли почти год назад.       Эдвард молчит. Он помнит эту девушку, которая обладала каким-то животным магнетизмом, которая учила его танцевать, которая заставила его снова начать жить. Он помнит ее улыбку и внешность кочевых народов. Он помнит ее слабость к морепродуктам и глубокий, гортанный, почти демонический смех. Она была старше его всего на два года, но порой вела себя как сущий ребенок.       Ему права жаль эту невероятную девушку. Ему жаль подругу, что прошла с ним не только километры пути, но часы разговоров. Когда-то они были близки, однако время стерло сильные чувства, оставив после себя только память. Даже тот прощальный подарок он умудрился потерять в землях Ишвара, незаметно для самого себя. У него не было ощущения, будто из души вырвали кусок. Этот этап давно пройден, да и без этого кусков из его души выдернули предостаточно. Однако, Бланка оставила свой след в его душе. И забыть о ней он никогда не сможет. — Я… соболезную, — он с трудом проглатывает ком, — Но все еще не понимаю, чего ты хочешь. — Честно и искренне, засунь себе соболезнования в задницу, Эдвард. Тебя с ней рядом не было, — закрывает глаза Карамон, а затем максимально тихо произносит, в надежде, что его не услышат, — Я хочу, чтобы хоть что-то вышло из-под планов Аэруго. Я хочу, чтобы полетели головы тех, кто подставил Бланку. А для этого нужно чтобы кто-то из аместрийского командования предотвратил то, что они планируют здесь. — Откуда у тебя такая информация? — напряженно спрашивает Эдвард. — Не важно, — отзывается Карамон, не желая вдаваться в подробности, какими путями он снимал копии с секретных бумаг, и на что ему пришлось пойти ради этого.       Эдвард не хочет случайно позволить развязать очередную войну. Эта земля повидала слишком много крови и огня, чтобы еще раз все обращать в пепел. Именно к этому может привести скандал между двумя государствами. Однако, с другой стороны, Мустанг ответственен за Ишварский регион. И лучше было бы, чтобы этот идиот был готов к диверсии. — Что ты ждешь от меня? Я не общаюсь с Мустангом. — Как минимум, ты его знаешь. Как он выглядит, где ходит. Может ты знаешь еще что-то. — Где ходит — без понятия, — частично увиливает от ответа Элрик, — У него личный водитель. Впрочем, этого ублюдка редко с кем можно перепутать. У него несколько нетипичная внешность для Аместриса или Ишвара. Высокий, худой, брюнет, черные глаза. Нынче ходит с синяком на полрожи. Но даже так с его лица не сходит выражение самодовольства или превосходства, иногда и того, и другого. — Все это я мог узнать и без тебя. — Ну что же, значит ты зря загремел в обезьянник. На сколько? — Три дня. На меньше было бы подозрительно. — Ну значит из-за своей ебучей конспирации ты зря загремел в обезьянник на три дня.       Другой голос в его голове говорит «дней на десять, на меньше было бы слишком подозрительно». В голове у Элрика задачка наконец решается. Он обязательно позвонит Мустангу, как только выйдет. В любом случае, это уже завтра. Он передаст информацию, а тот пусть решает сам, насколько она ему важна. Эдварду еще предстоит самостоятельно добираться до Шамала. Если бы его повез Хавок, всю их возню свело бы на нет. Гребанная конспирация. Так что остается уповать на собственные ноги и возможную попутку. — Мне правда жаль, — говорит все же Эдвард, смотря на койку над собой. — Я знаю. Она тебя любила, — Карамон говорит это так, будто это было величайшей тайной.       Тайной это никогда не было. И Эдвард даже какое-то время встречался с Бланкой. По-старомодному: таскал ей полевые цветы, водил в театры в крупных городах, наблюдал с ней за звездами. Она была замечательной, наверное, ее можно было назвать первой крупной влюбленностью Эдварда. Но потом все покатилось по наклонной. Сначала нежное восхищение переросло в страсть, а затем та потухла. Самым некрасивым образом. Бланка на него не злилась, но и любить не переставала. Карамон метался между крепкой дружбой и обидой за сестру. — Я знаю. Не хотел быть камнем преткновения между вами.       Несмотря на то, что осталась дружба, Бланка и Карамон перетягивали его, как канат из стороны в сторону. Иногда им было хорошо втроем. Они шутили и смеялись, шли бок о бок по улицам других стран. В иные дни они разбегались по разным углам и исследовали страну в гордом одиночестве. Были хорошие дни и были плохие, постепенно плохих становилось все больше и больше. Подколки язвительнее и болезненнее. Взгляды тоскливее и отчаянее. Улыбки фальшивее. Разговоры тише и короче. Эдвард ошибся и ошибся не позволительно. Все это привело к тому, к чему привело. Пути Эдварда Элрика и Эррера разошлись. — Поэтому ты ушел? — И поэтому тоже.       Эдвард трет лицо, вспоминая разговор давних дней. Возможно, отчасти это его вина, что он так и не поставил все точки над i. А возможно и нет. Ему правда казалось, что он смог тогда найти нужные слова. Что смог объяснить, почему дальше его путь лежит в одиночку. — Мне нужно было искупить все то, что я успел натворить, — наконец признает Эдвард. — Быть хоть кому-то полезным? — Догадывается Карамон. — Да. — Будь с этим осторожней. Именно это и погубило Бланку, Tímido. — Я скучал, по твоему дурацкому обращению, — признается Эдвард, игнорируя предостережение.       Завтра его выпустят. И он снова уйдет навсегда. Почему-то у «навсегда» ужасно короткий срок годности. Он уйдет и больше не увидит друга, как больше не увидит подруги. Эдвард жмурит глаза сильнее, пытаясь подавить в себе это отчаянное чувство одиночества. Он проглатывает слезы по той, кого уже даже оплакивать поздно. А потом думает, сколько же человек реально плакали по Бланке Эррера. Их не больше чем тех, кто в случае чего оплачет самого Элрика.       Он закрывает глаза и наконец проваливается в черную, пустую и всепоглощающую бездну. Он рад раствориться в этом и перестать существовать. Он рад перестать испытывать всю гамму чувств. Он лишь надеется, что когда он проснется, он снова будет собой. Снова соберет себя по кускам и увидит цель в своей жизни. Что он снова будет тем Эдвардом Элриком, которым он был годы назад, который просто не умел сдаваться.