Перекуют мечи свои на орала

      Эдварду везет. Одна из объездных дорог от Канды до Ганжа пролегает через Шамал, а потому машины и караваны здесь не редкость. Собственно, с этой дорогой ему везет целых два раза: тогда, когда Мустанг ехал на тайную проверку, и сейчас, когда он возвращается из Канды. Один хороший человек согласился довезти Эда на своей повозке, а потому проделывать столь большие расстояния ему не приходится пешком.       День для Ишвара выдался на удивление приятным. Пот не катит градом, а теплый ветерок приятно обдувает, но не поднимает песок. Повозка с какими-то товарами размеренно поскрипывает, а конь пофыркивает, бодро шагая по проложенной дороге. Эдвард просит остановить повозку примерно за километр до Шамала, решая немного пройтись пешком.       Он обычно в это время занимался лошадьми. Они паслись к северу от деревни. Из этой точки ему было бы сподручнее всего дойти до места выпаса. По лошадям он соскучился возможно даже сильнее, чем по некоторым людям из села. Он слезает с повозки и благодарно улыбается старому ишвариту: — Спасибо тебе, добрый человек, — говорит Эд стандартную для местных краев фразу. — Меня вообще-то Алоном звать, — по-доброму ворчит старик, а затем машет рукой, — Иди с миром, мальчишка. Бог даст, тебе еще представится случай отплатить мне добром.       Эдвард кивает и, развернувшись, идет прямо. Идет он налегке, не имея с собой ничего, помимо того, что на нем надето. Человеку в сущности не так уж много и надо. Чтобы было где поспать, что поесть и с кем поговорить. И эта простая истина подтверждалась раз за разом все недолгие годы его жизни. Сколько раз он срывался с места и уходил куда-то далеко-далеко? Сколько раз он оказывался в чужом краю без друзей и знакомых? И сколько еще таких действий ему предстоит?       Прошли годы, прежде чем он смог назвать Хоэнхейма своим отцом. И прошло десятилетие, чтобы признать, что они похожи. Не внешностью, хотя черты лица, несомненно, были наследием Ксеркса. Эдвард и его отец были похожи характерами. Они вечные странники на жизненном пути. Они шли, чтобы помогать другим, и помогали другим, чтобы идти. И нигде они не могли найти себя. И нигде они не ощущали своего места.       Иногда это знание угнетает, а иногда заставляет улыбаться. Чаще всего это бремя, но бывают дни, когда это можно назвать подарком. Эдвард не знает, что подкинет ему завтрашний день, но он совершенно точно знает, что ни одна сила в этом мире не заставит его остановиться. Он не сможет отказаться от своей жизни. Просто потому что вечная дорога дает ему силы дышать полной грудью. И сейчас его дорога ведет в Шамал, небольшое поселение в центре Ишвара. Однажды он уйдет и отсюда, но пока здесь нужны его помощь и защита.       Впереди простиралось поле с поспевающей рожью, которую он лично сажал в начале этого года, а за полем несколько небольших виноградников, а еще дальше небольшая кипарисовая рощица, в которой зеленая трава не выжигалась солнцем. Эдвард знает эту территорию, как свои пять пальцев, и, возможно, самую малость, гордится проделанной работой.       Он ощущает не радость от предстоящей встречи, но легкость от того, что он снова занимает свое место. Он снова занимает место защитника этих людей. Возможно это не та судьба, о которой он мечтал, но эта та судьба, которую он сам избрал еще до того, как потерял алхимию. Его стремлением всегда была защита людей.       Голова его сегодня легка и светла, в отличие от вчерашних дум. Он идет легким, почти пружинистым шагом, мысленно ставя для себя все точки над i. Вот сейчас он вернется, обязательно нужно будет написать Альфонсу и Уинри. На днях нужно будет перестроить на зиму коровник. Через две недели обязательно съездить в Канду за материалами обучения на этот месяц. Он намечает список дел, которых накопилось за эти полтора месяца вагон и маленькая тележка. И смеется от дурацкой мысли, что ему хотя бы не придется писать об этом отчеты.       Однако, по мере приближения к полянке, огороженной кипарисами, воздух будто становится тяжелее и гуще. Что-то витает в воздухе, чей запах ни с чем другим не перепутать. Будто кислорода становится меньше. Это запах раскаленной плазмы. Это запах золы и углей. Этот запах Эдвард бы узнал из тысячи других. Потому что этот запах шел с ним рука об руку половину его жизни. Так пахла его решимость, когда он с братом уничтожал свой дом. Так пахло от полковника, перебивая его древесный одеколон, когда он демонстрировал свои алхимические навыки. Так пахли пески Ксеркса, когда бумага на солнцепеке начинала тлеть. Так пах огонь.       Он выходит на поляну, и вся картина кажется каким-то сюрреализмом. Два испуганных солдата забились в самый край поляны, где кипарисы растут особенно плотно, не позволяя протиснуться между своих ветвей. По поляне разбрелись коровы, которые здесь находились на выпасе. И почти все население Шамала, кто с вилами, кто с граблями, а кто с факелами, озлобленно смотрит на юнцов в форме бешенными глазами. И только хрупкая фигурка Ады, дочери старейшины, стоит нерушимым барьером между двумя аместрийцами и ее народом.       Отовсюду слышатся крики «мужеложцы», «садомиты», «ублюдки». Люди призывают отойти девушку, чтобы та не мешала им вершить свой суд. И ей страшно не на шутку, страшно идти против толпы и своего народа. Ей страшно до дрожи в коленях и до слезящихся глаз. Однако, она раскинула руки в обе стороны, закрывая двух несчастных своим телом. Толпа беснуется, а вместе с тем животные перенимают общее настроение. Кто-то неудачно машет факелом, и старый подсохший кипарис загорается, как в священных писаниях народа Ишвары.       И люди впадают в еще большее безумство, начиная цитировать отрывки из разных книг разных пророков. Эдвард смотрит на эту вакханалию и не понимает, где тот добрый народ, который он защищал не один день и не один год? Когда жертвы превратились в зверей? И когда звери стали жертвами? Он смотрит на это и теряется, но затем ловит на себе умоляющий взгляд Ады и делает шаг вперед. Толпа не расступается, ему приходится протискиваться сквозь людей и бьющих копытами коров, которые так и норовят боднуть.       Он идет вперед к людям, которые нуждаются в защите. И Эдвард никому не откажет в помощи: будь то ишварит или аместриец. Он будет защищать тех, кому это необходимо. Он идет уверенным шагом, а затем встает рядом с Адой бок о бок. Его напрягает горящий кипарис, но с этим можно разобраться и позже, поскольку древо стоит в отдалении от остальных, и огонь не должен перекинуться. Он поднимает глаза на толпу и бросает: — Успокойтесь уже. И объясните, что здесь происходит!       Толпа снова начинает галдеть наперебой, перебивая друг друга и распаляясь снова и снова. Какая-то корова убегает подальше с поляны, и женщина побежала ее ловить, пока та не забралась в виноградник, или не перетоптала рожь, или не наелась вершков от картошки и отравилась. И Эдвард понимает, что и толпа-то не такая и сплоченная. Он поднимает руку, в попытке призвать людей к тишине, но, когда это не работает, рявкает во всю мощь своих легких. — Тишина, пусть говорит кто-нибудь один.       Вперед выставляют мужчину, с которым Эдвард почти не общался, кроме редких дискуссий на тему религии. Однако, после старейшины он самый влиятельный человек в этой деревне. Именно он читает проповеди и созывает всех на молитву. Именно он благословляет браки и принимает исповеди. В любой другой религии его бы назвали священником, здесь его именуют пастором, Эдвард про себя называл его проповедником. Сам же мужчина всегда просил именовать себя просто Гершем. Он поправляет свою робу, положенную всем пасторам, а затем, приосанившись, начинает рассказ: — Недалече чем сегодня утром я видал этих двух рядовых в коровнике, жамкающихся друг с другом, — начал он рассказ, будто специально коверкая слова, — Предложил нашим людям проследить, вдруг мне со старых глаз шо показалось, а они тут милуются. Мужеложцы проклятые, да как вас…       Эдвард снова поднимает руку, обрывая речь этого пастора. Внутри он содрогается от мысли о том, что стоит вот так попытаться с кем-то уединиться, а тебя вся деревня будет по кустам вылавливать. Впрочем, удивляться тут нечему. Мало какой народ не настроен воинственно в отношении геев. В Аместрисе их просто не любят, в Драхме же за такое могут и расстрелять. — Пастор, ну вы же можете изъяснять грамотным языком, не стоит прибегать к столь старческим оборотам, вам нет еще и пятидесяти. Я вас понял, да, это нехорошо, что они коров оставили без присмотра. Но можно было заранее поговорить, а не с вилами кидаться! — он специально доводит ситуацию до абсурдной, не позволяя усомниться в своей позиции по данному вопросу. — Да причем тут это? — бесится мужчина, — Они гомики, задокруты, мужеложцы. Это же мерзость и грех! Как ты не понимаешь?!       Эдвард знает, что от этого спора очень многое зависит. Зависит не только жизнь двух солдат, которых толпа готова растерзать. Зависит то, смогут ли эти ишвариты воспринимать другие доводы, кроме своих священных писаний. Зависит отношение к людям, которые живут не по заветам господа их Ишвары. Эдвард слишком хорошо помнит строку «Алхимиков в живых не оставляй» . Он помнит свой страх, когда в первый раз смотрел в разъярённое лицо Шрама. И сейчас эта толпа несет в себе угрозу едва ли меньшую, чем Шрам. И потому, никто из них не дождется от него ни страха, ни гнева. Но поскольку они настойчиво добивались ответа, он поднял голову и сказал:  — Пусть первый камень бросит тот из вас, кто безгрешен,— цитирует Элрик отстраненно, заставляя толпу смолкнуть.       Он знает, что затевает опасную игру. Он знает, что может проиграть в перевинчивание священных книг. Однако, это единственный способ донести до фанатично настроенной толпы то, что они неправы. Ставки высоки, но Эдвард, кажется, уже давно разучился бояться. Он поднимает горящие глаза на толпу, зная, что не проиграет. — Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них, — упорствует пастор.       Просчет. Эдвард знает, что этой книге ишвариты уже давно почти не следуют. Есть заповеди непреложные до сих пор, но нынче от большего числа отступили. И раз в одном эта книга неправа, может ли быть она права во всем? Он должен посеять семена сомнения, чтобы получить урожай свободной мысли. — Серьезно? Вы и половину заповедей этой книги не соблюдаете! Не кажется ли вам лицемерным, умолчать о других двухстах сорока шести заповедях? Или вам напомнить, какое наказание должно идти за то, что вы засеяли два вида зерна на одном поле? — И прежде чем оппонент приведет аргумент, он перехватывает инициативу. — Скажите мне одну вещь. Убийство — это плохо? — Это сложный вопрос… — Пытается увильнуть пастор. — Ничего сложного, пастор. Если вашей жизни и здоровью или других окружающих никто не угрожает, допустима ли смерть человека? Можно ли мне убивать людей только потому, что они не соответствуют моему морально-этическому кодексу. Да или нет? Герш колеблется. Он знает, что одним неосторожным ответом он может подписать себе приговор. Элрик слишком хорошо играет в слова. Отрицать, что убийство плохо, значит отрицать, что «Ишвара — милостив». Согласиться с тем, что убийство — это плохо, значит поставить под сомнение священные книги. Он прикрывает глаза, моля своего бога послать ему правильный ответ. Но в глубине души он уже знает ответ на вопрос «можно ли убивать?». — Нет, — наконец припечатывает он, слыша в голове «Не убий». — А любовь — это хорошо? — продолжает продавливать свою линию Эдвард. — Это сложный вопрос, — проповедник знает, что ему не увернуться от ответа, но он пытается оттянуть время, чтобы найти ответ, который не противоречил бы его внутреннему миру. — Нет, опять-таки, что такое любовь? — Спрашивает Эдвард и сам же дает быстрый ответ, не давая завладеть инициативой, — Это забота, стремление защищать, это верность и беспокойство о человеке. Является ли любовь одной из трех ваших добродетелей?       Кто-то из толпы кричит: «Возлюбленные! Будем любить друг друга, потому что любовь — от Бога, и всякий любящий рождён от Бога и знает Бога. Кто не любит — тот не познал Бога, потому что Бог есть Любовь». Ему подложили свинью свои же. Он не имеет права отрицать слова книги. И он смиренно признает: — Да. — Так может ли доброе дерево приносить худые плоды? А плохое хорошие? — Эдвард все так же почти равнодушно-спокоен, хотя в глазах пылает пламя решимости. — Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют.  — говорит пастор свой последний аргумент. — Они граждане Аместриса, и не вашей религии. К тому же, вы даже не спросили, нужно ли им Ваше Царствие Божие? Царство Бога, который уже отвернулся от своего народа один раз?       Проповедник затыкается так, будто Эдвард отвесил ему пощечину. Это подлый прием, но сыграть на старых ранах Ишварского народа сейчас кажется единственным выходом заставить замолчать фанатика, который разжигает ненависть в других. Эдвард смотрит на людей и уже не видит беснующуюся толпу. Люди внимательно смотрят, чем же закончится спор, но уже не горящими глазами, а скорее выжидая, кто даст слабину. Весь их благочестивый поход превратился в фарс и абсурд, но именно этого Элрик и добивался. Разница между пастором и Эдом одна, но значительная. Герш рассчитывает на Бога и не хочет верить в его слабость. Эдвард рассчитывает только на себя и прекрасно знает, насколько он сам может быть слабым. Герш колеблется в старом, как мир, парадоксе «бог всеблагой и всесильный?» . Эдвард не колеблется, потому что нечему колебаться. Он сурово сдвигает брови у переносицы и четко произносит следующую фразу: — Я защищал вас от Бронко не потому, что вы ишвариты, и не потому, что чувствовал свою вину за сделанное другими. Я защищал, потому что вы нуждались в помощи. И сейчас, если понадобится, я буду защищать их от вас. Ибо Тот же, Кто сказал: не прелюбодействуй, сказал и: не убей; посему, если ты не прелюбодействуешь, но убьешь, то ты также преступник закона.       Герш сдается, не в сердце, но на словах. Он сверкает глазами и резко разворачивается на пятках. Он не может найти аргумент, по крайней мере сейчас. Однако ишварит уверен, что проиграл бой, но не войну. Толпа потихоньку рассасывается. Кто-то гонит коров обратно в хлев. Кто-то забрасывает песком все еще горящий кипарис. Работы все еще полно. И если зрелище уже кончилось, то хлеб только предстоит добыть.       Эдвард выдыхает и поворачивается лицом к рядовым. Ада садится прямо на землю, ее слегка колотит. Поразительно, сколько в этой девушке храбрости и доброты. Она встала на защиту тех, чьи сослуживцы не далее, чем полтора месяца назад, ее чуть не изнасиловали. Она стояла между ними и яростной толпой, дрожащая как осиновый лист, но не отступила. Это заслуживает уважения. — Как вас хоть зовут, горе-конспираторы? — уточняет Эд. — Эрик Дапьен, — представляется высокий светловолосый парень, отдаленно похожий на Хавока, голос у него дрожит, но в остальном он неплохо держится. — Джеймс Драйсон, — благодарно кивает низкорослый брюнет, чья кожа казалась неестественно бледной, а глаза нервно бегали по поляне, будто выискивая притаившихся ишваритов. — Я бы сказал, что приятно познакомиться, но ситуация так себе. Эдвард Элрик, — он протягивает руку для рукопожатия, но солдаты удивленно смотрят на него. — Вам не противно? — удивленно спрашивает Эрик.       Эдвард убирает ладонь, так и не дождавшись рукопожатия. Что он может ответить на это? Он не собирается отвечать на глупый, с его точки зрения, вопрос, потому что на глупые вопросы обычно — не менее глупые ответы. Он переводит взгляд на Аду и спрашивает: — Где твой отец? И где остальные солдаты. — Отец с тремя рядовыми с утра уехал в Канду. Там какой-то совет старейшин. Голосовать будут по какому-то поводу о создании народных собраний. Распоряжение самого генерал-майора. Еще четверо поехали на рынки торговать и менять продукты. Коней поэтому сегодня и нет. Один только Фаер остался в стойле. Никто на нем кроме тебя ездить не умеет. Еще один поехал давать показания по делу Бронко в Ганжу.       Элрик трет глаза, мысленно спрашивая: «Что же ты задумал, Мустанг?». Голосование — это приоритет демократии. Создание и развитие социальных институтов — приоритет демократии. И насколько бы Грумман не был либерально настроен в отношении людей, он оставался лидером авторитарного государства. И лидером, нужно признать, властным и хитрым. За то, что генерал-майор задумал сделать, он может поплатиться головой. — Ясно, — он переводит взгляд на парочку, — Если случайно вскроется, что вы нарушили «Не спрашивай, не говори» выгонят из армии взашей, оставив нищую пенсию и запись в личное дело. Я так понимаю, сегодня других военных здесь нет? — Нет, — говорит Ада, даже не пытаясь подняться с земли, — Сегодня в селе только Эрик и Джеймс. — Хорошо, — отвечает Эдвард, а затем говорит резко и грубо, не видя смысла смягчать горькую пилюлю, — у вас два варианта. Либо вы подаете рапорты о переводе, желательно в разные отделения. Пока ваши сослуживцы не узнали. Либо вы остаетесь здесь, и пытаетесь не отсвечивать. У меня нет гарантии, что вас не уволят. В этом я бессилен. Закон — есть закон, каким бы он дурацким не был. — Вы нас сдадите? — сдавленно спрашивает Джеймс, его все еще колотит из-за толпы, которая хотела его буквально растерзать. — И в мыслях не было, — Эдвард умалчивает, что за его плечами грехов куда больше, — Просто в условиях того, как настроен Шамал, я рассказываю самый возможный из вариантов. — Если меня уволят, я все еще смогу помогать здесь? — Эрик поджимает губы, отчего-то беспокоясь не за себя. — Да, — просто отвечает Элрик, но не понимает мотивов парня, — Но почему? Ты останешься без средств существования. Ты не сможешь устроиться на любую другую хорошую работу. Почему ты хочешь остаться здесь?       Эрик улыбается, как могут улыбаться самые наивные идеалисты. Он жмет плечами и вдыхает глубоко. Эдвард понимает, что этот мальчишка для себя уже все решил. Джеймс поджимает губы, решая для себя дилемму: «остаться или уйти». Ему сейчас тоже не помешало бы услышать причины человека, которому он доверяет больше, чем себе. — Я вырос на истории об «алхимике для народа». Алхимик из меня не вышел, никак не мог запомнить все эти формулы. Поэтому пошел в военные. Хотел быть полезным этому миру. И я знаю, что здесь буду чертовски полезен. Джеймс?       Второй солдат кивает, наконец решая для себя дилемму. Что ждет его после рапорта о переводе? Другой город. Другие люди. И, возможно, ни одного человека, который бы его принял. Ему предстоит всю жизнь скрывать свою ориентацию. Родители от него отреклись. Сейчас на него накинулись с вилами. Где гарантия того, что в любом другом месте этого не повторится? Здесь у него хотя бы есть шанс. Шанс быть с дорогим человеком. Шанс найти свое место. Шанс изменить отношения к таким, как он, хотя бы для небольшого количества людей. Шанс, что в случае чего, за него снова вступятся. Эдвард растягивает губы в улыбке. Обещая самому себе, что хрен кто хоть пальцем тронет этих парней. Эти двое даже не замечают, что их до сих пор немного потряхивает. Аду тоже. Но у этой девушки во многом стальные нервы. Если бы не патреархальные взгляды общины, она вполне могла бы наследовать звание старосты села. Та, будто в подтверждение его мыслей берет себя в руки и встает с земли. Медленно отряхивает одежду, давая себе дополнительное время собраться с мыслями, а затем улыбается, как умеет только она, и уверенно говорит: - Прошу пройти в мой дом. Хоть отобедаем по человечески.