Перекуют мечи свои на орала

      Пять с половиной лет назад. Крета.       Последний месяц Эдвард ищет. Что именно ищет, он и сам не знает. Какое-то тайное знание, что решит все его проблемы. Что-то, что поможет вернуть ему врата. Он снова и снова зарывается в книги, уже не в поиске алхимии, которую он не может применить, но чего-то большего. Он ищет несуществующий рецепт того, как вернуть врата.       Он уже несколько месяцев в Крете. Странной и необычной Крете, столь непохожей ни на Аэруго, ни на Аместрис. Он повидал много больше тех людей, которых он называет друзьями. Он мог бы наслаждаться каждым днем в своем путешествии длиною в жизнь. Он мог бы чувствовать безумный ритм жизни, который задает развивающийся капитализм Креты. Он мог бы, но вместо этого он приносит все время, мысли и чувства на алтарь поисков. Он уповает на то, что сможет вернуть назад свою алхимию. Он не знает как жить без алхимии. Ему сложно без нее, более того, где-то в глубине души он и не хочет учиться жить заново.       Все, что он видит — это книги. Все, чем он дышит — книги. Весь мир сосредоточился в строках, которые не могут дать ответ на его вопрос. Он снова и снова читает одни и те же книги по кругу, в надежде на то, что он что-то пропустил. Он повторяет самые обнадёживающие как мантру. Он пытается выторговать хоть что-нибудь. Вырвать знание из книг. Вымолить у Истины. Иногда он забывает, насколько она бывает жестока.       Истина в его снах смеется и качает головой. Истина растягивает губы в неестественной широкой и зубастой улыбке. Истина сидит перед ним на корточках и с насмешкой причитает: «А говорил, что не пожалеешь». Он не жалеет, но ищет то, что можно выменять на врата. Равноценный обмен, будь он проклят. Эдвард игнорирует собственное знание о том, что, как минимум, врата можно выменять на человеческое тело и одну руку.       Он просыпается от скрипа. Резкого и оттого неожиданного в пустой библиотеке. Эдвард трет заспанные глаза в попытке стереть образ Истины с обратной стороны век. Занятие настолько же бесполезное, как и попытка измерить Восточную трассу школьной линейкой. Кто-то кидает в него плащ. Кто-то другой выдергивает книгу у него из-под носа. Он знает не так много людей, которые могут так слаженно действовать вместе. — Восстань и сияй, Tímido. Ты слишком засиделся за своими книгами, — хмыкает Карамон. — Мы могли простить тебе это в других дистриктах, но не здесь — мы же в Неу-Энгел. Во втором по важности городе Креты. Да даже если бы мы приехали в столицу, это не было бы так круто, — тарахтит без умолку Бланка.       Эти двое как-то быстро укоренились в его жизни. Они смогли утихомирить его гнев, который он не мог проглотить месяцами. Они сказали, что давно мечтали повидать мир. Они снова и снова ломали его концентрацию вокруг алхимических книг. Они вытаскивали его из пучины саморазрушения. Эти два урагана заставляли его чувствовать себя живым, но отвлекали его от пути поиска.       Бланка игнорирует шипение библиотекарши. Она садится на край стола, закинув ногу на ногу, провокационно оставляя простор фантазии, что же там под этим непозволительно коротким платьем. Девушка со всем удовольствием окунулась в культуру Креты, как только они пересекли границу. С таким же удовольствием она танцевала на улицах Аэруго. Кажется, Бланка вообще не могла делать хоть что-то без удовольствия. Она коротко остригла свои длинные волосы, оставляя чуть вьющееся каре. Она первым делом купила себе длинный мундштук и теперь все время держит его во рту, даже если не курит.       Эдварду не нравится запах табака, но он признает, что длинный черный лакированный мундштук в руках Бланки выглядит очень эстетично. Она почти всегда выглядит эстетично. Она целует его в губы и нахлобучивает на его голову шляпу. Хоть целуется она очень умело, но вкус дешевого табака все портит. Если его кто-нибудь попросил описать свои ощущения, он бы сказал, что только что поцеловал пепельницу.       Карамон прокашливается, напоминая о своем присутствии. На секунду Эдварду кажется, что в глазах друга горит ревность. Только на секунду. Да и кого он тут мог ревновать? Сестру, которая никогда не свяжет себя серьезными отношениями? Или друга, который привержен книгам больше чем им? Нет, скорее всего Эдварду просто кажется это, из-за того как тень от полей шляпы падает на лицо Карамона. Этот пижон, который напялил лучший костюм-тройку, который смог найти, не может ревновать кого-то. В нем слишком много свободолюбия.       Эдвард встает, отдергивает свою жилетку, поправляет шляпу, перекидывает плащ через локоть и идет сдавать книги очень недовольной библиотекарше, которая презрительно смотрит на Бланку, которая поигрывает на пальцах ниткой жемчуга. Карамон посмеивается, поднося зажигалку к новой сигарете сестры. Девушка не столько затягивается, сколько держит дым во рту. Она соскакивает со стола, сверкая своим цветастым и расшитым бисером платьем.       Эдвард не сопротивляется, когда его подхватывают с двух сторон. Он уже привык к этому странному способу передвижения, хотя на них иногда странно поглядывали со стороны. Спускаться по пролетам лестницы так неудобно, но ни Карамона, ни Бланку это особо не волнует. Они виснут на нем и перешучиваются с ним сразу с двух сторон. Она рассказывает о том, что они разучили местные виды танцев. Он разглагольствует о том, что джаз — это одно из лучших направлений музыки, которое он когда-либо слышал. И это так много, так громко. Кажется, что весь мир вокруг ревет.       Он даже не особо сопротивляется, позволяя тащить себя на буксире. Он будто заново обретает чувства. Он завороженно смотрит на виднеющиеся вдалеке небоскребы. И серый, до сего момента, мир приобретает краски. Почти из каждого бара доносится дуэт саксофона и контрабаса. И беззвучные кварталы начинают оживать. Женщины в пестрых нарядах выше колена и мужчины в щегольских костюмах. По улицам проносится рев машин, только-только поставленных здесь на поток для обычных обывателей.       Это как глоток свежего воздуха. Это как волны на море, которые захлестывают тебя с головой. Всего этого больше, чем нужно не только для одного Эдварда, но вообще для всех людей. И именно в этом и есть прелесть этого времени и этой культуры. Это как биение жизни, как безудержный фонтан радости, как вечный праздник великолепия. И нет ничего удивительного в том, что Бланку захватило все это с головой.       Эдвард более не торгуется с жизнью, богом, судьбой или Истиной. В этот вечер он живет и дышит полной грудью. Он чувствует, что это его молодость. Он чувствует безудержный стук сердца самой жизни. Он чувствует рев толпы и времени. И впервые за месяцы он чувствует себя на свои восемнадцать.       Они одновременно и просто гуляют, и целенаправленно куда-то идут. Неоновые вывески освещают их путь, прокладывая будто своеобразную лунную дорогу к чему-то невозможному. Они идут втроем по улицам Неу-Энгел, как тысячи раз они ходили по улицам других городов. Молодые, буйные и живые. Бланка пританцовывает на ходу и лихо отвечает на комплименты проходящих мимо. Карамон напевает какую-то замысловатую песенку себе под нос, подмигивая проходящим мимо барышням. Эдвард теряется в таком обилии звуков и красок, восторженно глядя по сторонам, будто он в первый раз увидел все это.       Его затаскивают в какой-то клуб, но не в основной зал, как он подумал в первый момент. Бланка ведет их какими-то немыслимыми коридорами, через кухню в подвал. Они стоят около бетонной стены, отчего Эдвард остается в полном недоумении, пока Карамон не снимает со стены какой-то стальной прут и не просовывает в маленькую и ничем непримечательную дырку в стене. В стене вообще много таких дыр. Затем парень толкает кирпичную кладку, которая оказывается полутораметровой дверью из железа и бетона.       В лицо им ударил спертый воздух бара, запах алкоголя и табака, джаз, который льется в этой стране из всех щелей. Их встречает консьерж, который тут же закрывает дверь за ними, и уточняет заказан ли у них столик, поскольку у них сегодня аншлаг. Карамон кивает и отвечает: «Столик на имя Карамона Эррера». Их тут же ведут к столику около сцены, официант подает меню. На сцене красивые девушки отплясывают танцы, которые еще лет десять назад считались бы неприличными. Они выставляют на обозрение все то, что еще десять лет назад было максимально закрыто. Они подмигивают в зал так, что еще десять лет назад их посчитали бы куртизанками.       Жизнь течет и меняется. Она уже не бьет ключом, это уже целый каскад водопадов: бурный и безудержный. Это ветер перемен, который в Аместрисе ощущался не так сильно, возможно из-за авторитарности власти, а возможно из-за того, что Эдварду было не до этих самых перемен. Он смотрит на подпольный клуб широко раскрытыми глазами, будто видит еще одно чудо света, а чудес он повидал немало.       Бланка смеется, вставляя в мундштук очередную сигарету. Карамон, лениво листает меню, смотря на то, как на сцене мужчины и женщины лихо отплясывают. Номера на сцене сменяются быстрее, чем могут надоесть зрителям. В зале шумно и прокурено. Кто-то громко обсуждает ставки на лошадиных бегах, перекрикивая даже джаз. Кто-то голосит: «Еще выпивки!», на что официант с чопорным видом отвечает: «Сэр, мы приличное заведение, мы подаем только кофе. Можем предложить вам кофе по-драхмански или по-кретски. Сорта для них используются достаточно сильной обжарки, без сторонних добавок». И мужчина с понятливым видом кивает, будто познал смысл бытия, а затем говорит: «Двойной драхманский кофе!». В баре вся эта сцена выглядит до безобразия карикатурно, но «сухой закон» заставляет шифроваться всех.       Эдвард пытается представить в таком клубе хоть кого-нибудь из своих знакомых, но нарисованная картинка кажется чужеродной. И себя Эдвард здесь ощущает чужеродным, будто он оказался здесь совершенно случайно. И только Карамон и Бланка кажутся здесь естественными. Карамон сидит, закинув ногу на ногу, рассматривая танцующих почти немигающим взглядом. Бланка что-то щебечет в ухо Эдварду, но он почти не разбирает слов за шумом.       К ним подходит официант, Карамон делает заказ: один кофе по-аэругски, один по-кретянски и один по-аместрийски. Официант уточняет, кофе по-аэругски с вишней или яблоком, на что мгновенно получает ответ «с вишней». Вечер только набирает свои обороты, но бар уже забит почти битком. Карамон наклоняется над их круглым столиком, чтобы сестра и друг могли лучше его расслышать. — Как вам вон та девушка в красном облегающем платье в пол? — кивает он в сторону певицы, которая готовится к выходу на сцену.       В зале гаснет свет. Выходит конферансье и объявляет о второй части программы, представляя певицу. Все софиты направляют на центр сцены, где стоит поражающая женщина. Смугловатая кожа отливала бронзой под светом ламп. Длинное алое блестящее платье без бретелей облегает ее формы, как вторая кожа, подчеркивая все прелести, которыми природа ее не обделила. Она откидывает свои черные локоны с лица одним движение головы, отрывая изящную шею. И тут она начинает петь. Все разговоры в зале стихают, пока она поет лиричный и проникновенный блюз, пленяя своими серыми глазами и болью в голосе всех вокруг. Эдвард признает, что, да, она поражает. Но девушкой ее назвать язык не поворачивается. Он слушает песню о том, что тот, кого она до безумия любила, не вернулся с войны. Он сидит с ней за завтраком и отводит их сына в школу, но он продолжает вести себя так, будто он на войне. Он спит с ней в одной кровати, но ночи принадлежат не ей, потому что он видит во снах войну. Она поет о том, что не соперница войне. Она замолкает и опускает голову. Зал взрывается аплодисментами. Эдвард сглатывает и отворачивается, понимая, что не отводил взгляд. Он возвращается в мир, который снова заполняется жизнью, но уже иной. Медленной и лиричной. На сцену выходит пара танцоров. — Сказал же, что она великолепна, — подначивает Карамон, — Правда после такой песни я к ней знакомиться точно не пойду.       Эдварду почти неловко. От песни, которая его заворожила. От друга, который пытается вывести их на провокационный разговор. От своей неуместности в этом баре, в Крете, в этом мире. Ему резко становится тоскливо и душно на этом празднике жизни. И он далеко не один здесь такой. Выступление певицы, чьего имени Элрик даже не запомнил, сильно изменило атмосферу в клубе. — Карамон, я конечно знаю, что ты иногда кретин, но знаешь, обсуждать возможных половых партнеров с парнем своей сестры, на мой взгляд, даже для тебя верх идиотизма, — раздраженно отзывается Эдвард, краем глаза поглядывая на то, что твориться на сцене.       Карамон, как, впрочем, и Бланка, не чувствуют того самого тоскливого ощущения. Им непонятна песня, которая оставила разбитыми столько людей. Они дети Солнца, только и могут шутить, смеяться, плясать. Они не знают ужасов войны и переворотов, что были с Аместрисом. Они не видели гражданских войн, когда брат идет против брата, а отец против деда, что несколько раз случались в Крете. Аэруго далеко не мирная страна, но их путь —стравливать врагов между собой. — Пф, Tímido, если бы я переставал обсуждать возможных партнеров со всеми, с кем встречалась моя сестра, то у меня бы не осталось друзей, — чуть язвительно отзывается парень, продолжая разглядывать девушку, которая села в зал. — У тебя и так нет друзей, ты слишком невыносим, — возвращает шпильку сестра, а затем пихает парня в бок, — Расслабься ты, мы же просто смотрим, а не трогаем. Хотя чисто на мой вкус вот у того танцора задница поаппетитней будет.       Мужчина кружит с женщиной по сцене под лиричную музыку. И на взгляд Эдварда, ничего особенного не было ни в самом танцоре, ни в его партнерше. Да, пара профессионалов, которые хорошо смотрятся в месте, симпатичные, с правильными чертами лица, но не более того. Нет в этой парочке ни искры, ни тоски, только отточенные движения. Танцор безусловно хорош внешне, но вот нет в нем ничего, что могло бы зацепить. — Бланка, сестренка, нечестно сравнивать женскую и мужскую красоту, — морщится Карамон.       Эти двое несомненно цепляют. Своей наглостью, прямотой и легкостью. Тем, насколько они легко идут на конфликт или на контакт. В их глазах вечно пылает озорной огонек, прямо как сейчас. Этот огонек не сулит ничего хорошего Эдварду. Он лишь надеется, что сумеет вывернуться из цепких ладоней спорщиков. — Все честно, и женщины, и мужчины — люди. И мы сравниваем людскую красоту. Эдвард рассуди, кто красивее, — возмущается Бланка, будто не сомневаясь, чью сторону займет Элрик.       Эдвард не горит желанием вставать на чью-то сторону в их вечном конфликте. Он обводит взглядом помещение, задумываясь, может ли он оценить мужскую красоту? Не как пример для подражания, но как человека, которого можно желать? В вопросе, что Эдвард задает самому себе, кроется что-то сложное и противоречивое. Он привык, что мир поделен на черное и белое, что тебя не примут во многих странах, если ответ на этот вопрос будет «Да». Это что-то запретное. Если он согласится с этим, то будет неправильным, более неправильным, чем он есть сейчас. Но он в Крете. В стране, в которой некоторые звезды местной киноиндустрии живут открыто вместе со своим полом, а обычным людям за такое грозит лоботомия. Он задает себе этот вопрос и искренне хочет ответить «Нет».       Он обводит прокуренный клуб глазами, скользя по лицам посетителей: веселящихся в пьяном угаре, с осунувшимися лицами, с вечной тоской во взгляде и усталостью от шума, и хохочущими в искреннем наслаждении. Женщины и мужчины, девушки и юноши. И никто из них не может заставить сказать Эдварда, что «Вот этот человек особенный». Все обычные, каких он видел сотни и тысячи раз.       Он хочет с чистой душой сказать, что ему никто не нравится, пока не происходит одно «но». Взгляд Эдварда цепляется за молодого мужчину, сидящего у барной стойки, это не так далеко от них, поэтому он может спокойно разглядеть лицо. Он чисто выбрит, с чуть округлыми чертами лица, с черными волосами, которыми он завесился от всего остального мира. Сам мужчина высок, строен и подтянут. В руках у него стакан, предположительно с виски. На плечах черный плащ. Мужчина отчаянно кого-то напоминает, но это не самое главное. Этот одинокий образ завораживает и притягивает взгляд. Точно так же его заворожили Бланка и Карамон, в тот далекий день на набережной Салоу.       Он не испытывает ничего такого, о чем пишут в бульварных романах. У него нет ни сбившегося дыхания, ни заходящегося сердца в приступе тахикардии. Он не влюбляется в этого человека за стойкой. Просто он понимает, что, да, считает таинственного незнакомца привлекательным. И эта мысль его определенно напрягает. Подобные мысли напрягали бы любого, кто до этого всячески игнорировал подобные эмоции. Эдвард не может сказать, что вырос в самой правильной семье, он вырос скорее в вагонах и гостиницах. Однако, общество постоянно навязывает стереотип того, что любить людей одного с тобой пола запрещено. В своей жизни он слишком часто преступал запреты, а затем расплачивался за это. Он отводит взгляд, продолжая осматривать зал, пока наконец-то не произносит: — Определенно могу сказать, что самый красивый здесь я, — отшучивается он.       Брат с сестрой прыскают с двух сторон. Очередного спора удалось избежать. Им приносят то, что здесь называется «кофе». Бланка утаскивает себе то, что отдаленно напоминает виски. Карамон довольствуется красным вином в стакане. Элрику остается текила, соль и лимон. Он знает, что правильно сначала слизать соль, потом выпить текилы, а затем закусить лимоном. Однако, делает все на оборот. Он вгрызается в дольку лимона, морщась от кислого сока. Текилу он заливает в себя, уже не морщась. И соль съедает только потому, что не любит, когда что-то остается на тарелке. Эта ядерная последовательность хорошо выбивает мысли из головы. — Никогда не понимала, как ты так это пьешь? Серьезно, так же не вкусно, — поражается Бланка.       Эдвард пожимает плечами. Соль на языке это меньшее, что сейчас его беспокоит. Вся эта вакханалия, что творится вокруг, причиняет ему дискомфорт. Слишком громко и шумно, даже для этого пласта культуры. Будто люди пытаются надышаться. В воздухе неумолимо нависает ощущение грядущей грозы. Эдвард пытается отогнать ощущение чего-то неизбежного. И как назло с периферии сознания никак не хочет исчезать мыcль о том, кого же напоминает таинственный незнакомец. — К декабрю мы должны дойти до границы с Драхмой, — говорит Эдвард.       Ни Карамон, ни Бланка не чувствуют грозы. Они наслаждаются весельем и приятным обществом, а оттого совершенно не понимают мрачного лица Эдварда. Он уверен, что этим двоим не суждено повзрослеть, а потому знает, что нужно убираться из страны, пока не запахло жареным. Ему хочется помочь здесь хоть чем-то, но он знает, что не может. Более того, пока эти двое великовозрастных детей путешествуют с ним, он несет за их жизни ответственность. — Tímido, ты, наверное, надышался дыму. В Драхму зимой? — растягивает слова Карамон, с удивлением поглядывая на друга. — Вы знали на что шли, когда захотели путешествовать со мной, — раздраженно бросает Элрик. — И от своих слов не отступаем, — припечатывает Бланка, — Но сейчас только середина октября. Не нагнетай.       Они не спорят ради спора, как это часто бывает. Они просто не понимают. И Эдвард хочет объяснить, но как объяснить то, что сам не до конца понимаешь? Возможно, Бланка считает, что в нем снова слишком разыгралась паранойя. Да, иногда такое случается, но не сейчас. — Поверьте мне на слово, нам нужно убраться из этой страны раньше, чем это случиться. — Что это? И когда оно случится, — раздраженно уточняет Бланка. — Не знаю. Но что-то должно. Разве вы не чувствуете, что ощущение чего-то уже витает в воздухе? Это один сплошной финансовый пузырь, который в скором времени лопнет. Банк Онорото вчера закрылся. Вот-вот люди впадут в панику и отчаянье, — угрюмо бросает Эдвард. — Почему? — не понимает Карамон.       И это непонимание раздражает Эдварда все сильнее. Что-то в груди его непозволительно начинает закипать. В совершенно другое время и в совершенно другом месте Элрик психовал и уходил из кабинета, раскрыв дверь ногой, когда в груди у него закипали подобные чувства. Он начинает пояснять, едва сдерживаясь от едких комментариев и криков, не желая привлекать к их столику лишнее внимание: — Потому что когда начнут закрываться другие банки, что сделают люди? Побегут как можно быстрее забирать свои средства. Банки живут за счет инвестиций, а потому все вклады будет невозможно сразу выдать. Однако, людей это только больше сподвигнет к тому, чтобы первыми забрать свои средства. Люди будут массово скупать средства первой необходимости, создавая тем самым колоссальный спрос. И когда они поймут, что жрать им нечего, они побегут искать лучшей жизни в другой стране, как крысы с тонущего корабля — подводит итог Эдвард, — И границы закроют. — Тогда мы сами будем не лучше этих самых крыс, — психует Карамон, но затем осторожно спрашивает — И мы ничего не можем сделать?       Хочет ли Эдвард помочь? Несомненно. Может ли Эдвард помочь? Нет. Он отводит глаза, потому что ему стыдно не только перед Эрерра. Ему стыдно перед собой. Но он должен вывести этих двоих за границу Креты, потому что он несет за них ответственность. — Здесь — ничего. Мы не в правительстве Креты, чтобы пытаться предпринимать какие-то серьезные действия. Если мы полезем к парламенту, нас пошлют нахуй, в лучшем случае. В худшем, нас арестуют, как профессора экономики Кейнса, за клевету на государство и подрыв доверия. А если мы попытаемся рассказать простому народу, то создадим панику, что усугубит положение обычных обывателей, — поясняет Эдвард. — Я поняла. К декабрю нам стоит свалить отсюда, чтобы не попасть под массовые давки и протесты, — отзывается Бланка, настороженно поглядывая за спину Карамона, куда до этого смотрел Эдвард — Впрочем, нам стоит покинуть не только Крету, но и этот бар. За барной стойкой сидит офицер полиции.       У Эдварда складывается картина. Вот кого этот незнакомец напоминал. Военного. Да, в Крете армия и полиция — это разные структуры, но тем не менее, это не меняло одного факта. Выправка, что у одних, что у других всегда была что надо. И даже «как поняла это Бланка?» вопроса не остается, потому что этот офицер сидит и дырявит сигару своим жетоном.       Карамон кидает купюры на стол, а затем они по очереди покидают зал, чтобы не привлекать внимание. Первая идет Бланка, направляясь к туалетам, затем туда направляется Карамон, и завершает процессию Эдвард. Окно есть только в мужском туалете, в котором так удачно оказываются свободны все кабинки. Бланка подпирает дверь шваброй, чтобы создать хотя бы иллюзию препятствия. Окошко маленькое и плоское под самым потолком, через которое поступает воздух, но в которое более чем сложно заглянуть, что снаружи, что изнутри.       Времени мало, а потому они, не сговариваясь, решают подсадить друг друга по очереди. Подобным образом им уже приходилось бежать, а потому они достаточно быстро начали действовать. Эдвард с Бланкой подсаживают Карамона. Девушка ворчит по поводу того, что брат явно набрал пару лишних кило. Две секунды и парень оказывается на улице, умело подтягиваясь на локтях, но пачкая свой щегольский костюм. Когда Карамон пролезает, Эдвард подсаживает Бланку, а Карамон тащит ее сверху. Проблема возникает в области бедер. Девушка попросту застревает в окне, болтая ногами. Она болтает ногами в воздухе, безнадежно пытаясь протиснуться вперед. Это было бы даже забавно, если бы не тратило столь драгоценное сейчас время. В зале раздаются крики: — Внимание, это облава! Оба выхода перекрыты, соблюдайте спокойствие и выходите по одному на выход.       Это значило, что скоро пойдут осматривать подсобные помещения и туалеты. Карамон несколько раз изо всех сил дергает сестру за руки, протаскивая ее сквозь узкое окошка, к своей чести даже не заикнувшись о том, кто реально прибавил в весе. Наконец Бланка оказывается на улице, оставив после себя горсть осыпавшегося бисера с платья прямо на подоконнике. Эдварда вытягивают за руки на улицу в тот момент, когда швабра с хрустом ломается.       Они бегут по переулку, и это напоминает Эдварду о его подростковом возрасте, который он провел в Аместрисе. Как часто он убегал от кого-то или силился догнать? И сейчас, не испытывая по-настоящему никакой угрозы, он ощущает дежавю. Сердце бьётся сильнее и громче. Дышать становиться как-то легче. Впрочем, это длится не долго.       Вся эйфория от бега обрывается, когда им свистит кто-то сбоку. Следующее действие для него было настолько же естественным, как то, что если кружка горяча, то он отдернет руку. Эдвард останавливается и хлопает ладоши, готовясь к обороне. Он делает это на автомате, но когда он осознает то, что сделал, это раздавливает его. Элрик впервые ощущает себя настолько беспомощным. Именно это чувство обезоруживает его полностью, так, что он даже не додумывается снова начать бежать. Карамон хватает его за ворот пиджака, протаскивая его несколько метров на себе. Ему не кричат ни слова. Но Эдвард понимает все сам.       Он бесполезен. И как бы он не пытался выторговать у мира или Истины свои силы обратно, он не сможет этого сделать. Эдвард Элрик уже больше двух лет беспомощное существо, которое не может никому помочь. Удушающая волна ненависти к себе поднимается в его груди. Он бежит вперед, потому что должен. И если для Карамона или Бланки — это просто очередная попытка веселья, для Эдварда — это война с самим собой. Война, которую он проиграл, давно и бесповоротно, но с которой он так и не вернулся.