Перекуют мечи свои на орала

      Закаты в Ишваре всегда поражают воображение. Сложно найти человека, который бы остался равнодушным к алому мареву, которое медленно опускается на пески этой земли, вместе с тем как горизонт встречает Солнце. Цвета этого времени настолько глубокие и яркие, что отпечатываются с обратной стороны век, застывая там навечно. С непривычки может показаться, что облака начинают гореть рядом с Солнцем.       Эдвард любит закаты. В это время здесь нет удушающей жары дня, ни сковывающего холода ночи. В такое время дышится иначе: не только из-за погоды, но и из-за чего-то незримого, почти эфемерного. Он вспоминает сотни закатов в своей жизни, зная, что за каждым из них следовал новый рассвет. Эдвард знает, что лишь гость в этом селе и мире. Он знает, что ему придется идти еще целую сотню лет по раскаленной Солнцем земле. И это чувство поражает и оглушает его каждый раз. В такие моменты он чувствует, что он там, где нужен сейчас.       Элрик отрывает взгляд от алого марева, которое напоминает разившийся огонь. Работу никто не отменял. Он вдавливает лопату сквозь воду к земле, а затем дожимает стальной ногой. Занятие это мокрое, грязное и в целом неприятное, зато необходимое. Источники воды в полупустынных регионах всегда были ценным ресурсом. Сверху спускают пустое ведро, он отдает полное. Работа идет слажено и без пререканий. Солдаты на удивление четко слушаются его команд.       Впрочем, это уже не играет особой роли. Еще немного, и Эдвард уйдет из этого села. Здесь он более не нужен. Людям не угрожает ни голод, ни полоумный майор Бронко. И от осознания этого душа рвется куда-то дальше. Куда-то, где он мог бы быть нужным и полезным. Куда-то, куда его зовет вечная дорога, до следующего заката.       Он похож на собственного отца больше, чем когда-либо этого хотел. И это не особенность внешности. Это особенность характера. Два странника, что не имеют дома, да и не ищут его, приходят туда, где могут помочь людям. Эдварду до сих пор обидно и больно из-за того, что отец их когда-то оставил, но при этом Элрик как никто другой понимает Хоэнхейма. Закат, в жизни таких как они, обозначает привал. Возможность остановиться и отдохнуть. Переждать ночь.       И не всегда закат обозначает место: иногда это человек, без которого уже не можешь. К сожалению, Хоэнхейм ушел от своего заката. К сожалению, Триша Элрик не дожила до того момента, когда Хоэнхейм смог остановиться. У этой истории слишком много «к сожалению». И вспоминать об этом — все равно что ворошить гнездо с осами у себя в груди. Время не отмотаешь назад, сделанного не воротишь. Последний путь отца был необходимостью, и с этим Элрик давно смирился. Смирился он и с тем, что отец и мама любили друг друга.       Возможно и Эдвард однажды найдет человека, которого назовет своим закатом. От подобных мыслей на губах парня начинает играть ухмылка. Что-то он совсем расклеился от мыслей о закате. Вот она — старость. Эдвард подает последнее ведро с глиной наверх, а затем с помощью одного из солдат вылезает из свежевырытого колодца. Завтра они прикатят сюда бетонные кольца, и через неделю этим источником уже можно будет пользоваться.       Эдвард отряхивает с себя влажную глину, которая размазывается по белой рубашке тонким слоем. Штанины, несмотря на то что их подкатили по колено, все равно безнадежно вымокли. Издержки работы. Солдаты рядом уже закончили класть одну из стен для нового загона для животных. В этом году телят и жеребят уродилось больше, чем обычно, а потому и появилась необходимость их где-то размещать. Эдвард устало садится на кладку кирпичей, опираясь на лопату. Рядом стоит Джеймс, куря какие-то элитные сигареты, которые рядовым по статусу не положены. День выдался тяжёлым для всех. Одно утешение — после того как вылез из колодца, закат можно встретить еще раз.       Со стороны жилых домов приближается дочь старосты. Кто-то из солдат восхищенно свистит. Элрик даже не разбирает, кто это был, просто рявкает во все горло «отставить». Рядовой послушно затыкается, едва не отдав честь и не крикнув «есть, сэр». За такое от Элрика можно было и по лицу получить. Не любит их командир напоминаний о том, что был армейским псом. Впрочем, молодой человек даже не меняет позы, устало смотря на то, как большой алый шар постепенно скрывается за горизонтом. Ада подходит ближе и обращается сразу ко всем: — Вы поди умаялись. В доме уже стол накрыт, негоже вас оставлять голодными после трудового дня, — улыбается девушка.       Эдварда всегда забавляет, когда та начинает говорить устаревшими конструкциями. Девушка легко могла говорить относительно нормальным языком, только говор выбивался из общей картины. Однако в большинстве случаев она говорит именно с этими оборотами, на подобие «поди» и «негоже». Слух поначалу резало изрядно, но здесь каждый второй так разговаривает. Элрику ничего не осталось, кроме того как привыкнуть. — Разрешите идти, сэр? — обращается к Элрику один из солдат. — Какой я тебе сэр, рядовой? — отмахивается парень, а затем кивает, — Идите, пока не остыло.       Ада, впрочем, вместе с солдатами не уходит. Она ухмыляется одними глазами, мгновенно превращаясь из прилежной дочери старосты в проказливого чертенка. Она достает из-за пазухи конверт и трясет им перед лицом уставшего за день Элрика. Он пытается выхватить письмо из цепких рук, но девушка больно верткая. Она снова и снова уворачивается и хохочет. — Танцуй, Эд, тебе письмо, — подначивает она его с хохотом. — И как ты это представляешь? — Он поворачивается к ней лицом, приподнимая бровь. — Ну, не знаю. Примерно так, — она спрыгивает с кирпичей и отплясывает какой-то дикий танец не очень развитой цивилизации.       Эд хохочет, но повторять это рукодрыганье отказывается. Ада бьет ногой о землю совсем так же как тогда, когда ей было четырнадцать. Когда эта девчушка успела повзрослеть? Еще вчера он учил ее другим языкам, а сегодня она дает распоряжения солдатам. Да и во внешности что-то неуловимо, но кардинально изменилось. Ада всегда обладала типичной внешностью для Ишваритки, и годы ни капли не исказили этого. Смуглая кожа, красные, чуть раскосые глаза и длинные жесткие каштановые волосы. Исчезла только детская пухлощекость.       Эдварду кажется интересным, настолько ли разительными кажутся перемены в нем самом другим людям. Вроде бы и сущая ерунда, а кажется, что время летит непозволительно быстро. Эдвард изворачивается и перехватывает письмо. Запаяно оно воском и припечатано символом, на котором был изображен герб Аместриса. Имени отправителя не написано. В углу запечатанного письма значились дата и время написания «1:31, 4.9.21». Он долго смотрит на письмо, подозревая, кто мог его отправить. — Ну, Эд, колись, кто тебе пишет, — спрашивает Ада, снова садясь рядом, — Тайная поклонница?       Эдвард смотрит на сочетание цифр и думает, что если бы это был ксингсикий числовой код, то он бы счел это признанием в любви. В Аместрисе мало кто в курсе подобной шифровки, а потому цифры, звучащие как «Люблю тебя вечно», всего лишь забавное совпадение. Он внимательно осматривает конверт, и приходит к выводу, что его не вскрывали, хотя нет гарантии, что этого не делал алхимик. — Откуда у тебя это письмо? — спрашивает Эдвард, ломая восковую печать, — Оно пришло почтой?       Ада не понимает волнения в голосе. Она ни черта не смыслит в интригах, и Эдвард думает, что лучше бы это навсегда осталось так. Лучше Аде остаться наивной и простой, как три цента, чем быть втянутой в эту чехарду из уверток и недомолвок. Этой же чехарды упорно избегает и сам Элрик, утверждая, что ни черта в этом не смыслит. К его большому огорчению, эти интриги сами его находят. — Нет, не почтой, — она отрицательно мотает головой, — Ты знаешь, я сегодня ездила на рынок. Молоко отвозила на продажу. Ну и пересеклась с одним человеком, который попросил передать тебе письмо. — Кто этот человек? — допытывается Эдвард. Ада краснеет и отводит взгляд, прежде чем сказать: — Мне показалось, что это лейтенант Хавок, хотя я не уверена в этом. — Не уверена? — Эдварду нужно было точно знать, можно ли верить тому, что написано в этом письме.       Она запинается на полу-вдохе, будто застигнутая на месте преступления. Эдвард до смущающего серьезен, а потому буквально пилит ее тяжелым взглядом. Ада смущается еще больше, а потому до этого относительно незаметный говор усиливается и режет слух. — Он залез в форточку, в образине на ряхе и перчатках. Балакал очень мало, но этот голос сложно попутать с другими. И от него несло этими цигарками, как ни от кого другого.       От этой информации Эдвард заметно расслабился. Всю конспирацию этот табак Хавоку путает. Вот даже девчонка, которая его два раза видела, по запаху опознала. С другой стороны, это как личная подпись, мол, доверяй, — это свой. Ведь не поверил бы Эдвард в ином случае ни единому слову. Небось специально насмолился перед выходом до зеленых чертей, чтоб запах на свежевыстиранном костюме осел, так еще и Аде небось чего-нибудь сказал такого, что та уши развесила. — Да ты втюриласть в этого казанову-неудачника? — подначивает девчонку Эдвард. — Эй! — возмущается Ада и обижено ударяет кулачком о плечо, отказываясь признавать очевидную даже для нее самой вещь. — Хэй, да я просто шучу, — поднимает парень руки, показывая, что капитулирует. — А я нет. Должна признать, мужчины в форме выглядят весьма привлекательными, — сдавленно признается она, покрываясь пятнами еще больше, хотя это и казалось невозможным.       Эдвард опрокидывает голову назад и смеется во все горло. Он бы солгал, если бы сказал, что сам никогда ничего подобного не думал, но все это смущение на лице девушки было крайне презабавным. Мужчины в форме не оставили равнодушной даже юную ишваритку, которая, казалось бы, должна обходить их десятой дорогой. Наконец он переводит взгляд на письмо, которое точно было написано не рукой Хавока.       Эдвард узнал бы этот подчерк спустя десятки лет. Он видел в кошмарах эти связные буквы, с небольшим, едва уловимым наклоном вправо. Сколько раз он переписывал отчеты по образцу с этими ровными без разлиновки строчками и узкими полями. Он знал эту заглавную «П», без завитков, у которой передняя палочка была больше, чем задняя. Об эти узкие буквы можно порезаться. И нижних петель в буквах «у», «з», «д» и «р» нет. Эдвард знает этот почерк, возможно, самую малость лучше, чем свой, потому что свой почерк у него часто меняется.       И все же в этом письме было что-то не так. Едва уловимо. Буквы были меньше чем обычно, будто хотели скрыться от взора читающего. Чернила на концах слов были чуть смазанными, будто они не успели просохнуть, когда слишком быстрая рука уже писала следующие строки. Нажим, обычно сильный и уверенный, теперь был едва заметным, будто человек сомневался в том, что и кому он пишет.       И все же это несомненно был почерк Роя Мустанга, несмотря на небольшие отклонения. В конце концов, в стрессовой ситуации это более чем нормально. В письме не упоминается ни имени отправителя, ни других имен. Скорее всего для того, чтобы нельзя было ничего предъявить, если письмо перехватят, или оно случайно попадет не в те руки.       «Я не должен писать тебе этого. Никто не должен писать кому бы то ни было этого. Хорошие солдаты приказы исполняют молча». Начало у письма многообещающее. И многозначное. В этой стране не так много тех, кто может приказывать Мустангу. И еще меньше тех, кто может заставить заткнуться. Эдвард чувствует, что ничего хорошего письмо не принесет, буквально горча с первых строк.       «В последние годы в краю дела идут в разы лучше. В следующем году местные фермеры и государственные хозяйства перевыполнят план в три раза». Эдвард сглатывает вязкую слюну. Солнце почти закатилось за горизонт, и читать становится ужасно сложно. Он судорожно вглядывается в строчки, постепенно понимая, почему почерк столь сильно выдает эмоциональное напряжение.       «Меня заранее отблагодарили. Наплечники достали в обход очередей. Я о таких мечтать не смел еще лет пять». Повышение вне очереди, да еще и за еще несделанную работу, не несет ничего хорошего для Мустанга. Он становится заложником обстоятельств. Более того, у него нет права на ошибку. И дуло чьего-то автомата приставлено к голове теперь уже генерал-лейтенанта.       «И не меня одного. Одной нашей знакомой, которая отличается своей добротой и нежностью, тоже достались подарки. Поразительные подарки». Грумман решил копать под тех, кто помог сесть ему в кресло фюрера. В чем-то логика проста и понятна. Кто помог туда сесть, может помочь и слезть. Эдварда корежит от этого, он всегда не любил политику и столь грязные методы, а потому подобное кажется ему жутким предательством. Руки Эдварда сводит судорогой. До этого более-менее ровные листы легко сминаются в тех местах, в которых пальцы удерживают бумагу. «Жаль, что нынче гидрометцентр прогнозирует неблагоприятные условия. Так что лучше найти домашнему скоту убежище понадежней». Совет прятать скотину. Мустанг знает, что Ишвар не вытянет то количество мяса, которое от него ожидают в Централе. Мгновенно увеличить производство в три гребанных раза — нереально. Элрик максимально далек от знаний о состоянии сельского хозяйства в регионе, но этот небольшой факт он может осознать.       Эдварду хочется смачно выматериться и сплюнуть. Это очень херовые новости. Он прикрывает глаза, когда осознает, что это значит. Скотину у сел будут отбирать, когда выяснится, что объем мяса у частных и государственных производителей не покроет всей заданной нормы. Это значит, что к следующему году тут нихера не останется. Что только восстановившаяся экономика пойдет прахом к чертовой матери. Что Мустанг заранее приговорен. Автомат у его головы оказался не только заряжен, но и снят с предохранителя, а чьи-то старческие пальцы нежно лежат на курке. Это вопрос времени.       «Ты знаешь, что я делаю с неожиданной корреспонденцией. Я уверен, ты справишься с ней не хуже». Сжечь. Мустанг просит сжечь письмо. Эдвард уже осознанно комкает тонкий лист бумаги. Вдалеке деревня горит домашними огнями. Где-то костер на улице, вокруг которого собрались члены одной семьи, а где-то всего лишь свечи, которые освещают скромное убранство домов. Поговаривают, что к декабрю сюда проложат электричество. Эдвард тяжело вздыхает, осознавая, что эта деревня никогда не будет ему домом. Да, здесь его люди, которых он защищает, но не более того. Скоро рассвет, и он снова отправится в путь. Но, кажется, рассвет наступит позже, чем он планировал. На сколько он еще здесь? На год? Или больше?       Ада пытается заглянуть через плечо в письмо, но Эдвард мгновенно складывает бумагу так, чтобы она ничего не смогла увидеть. Он еще раз смотрит на конверт со столь интересным номером, а затем убирает в него письмо. Его не тянет идти обратно в деревню. Его тянет туда, где он совершенно бесполезен. Кажется, он начинает понимать, почему Мустанг так ненавидит этот эпитет. — Ты чего здесь сидишь? — немного грубовато спрашивает Элрик, выбитый из колеи.       Ада надувает губы, но это ни капли не помогает. Да и у нее в груди что-то требует поговорить хоть с кем-то. Она знает, что не изменит своего решения. Она уже все для себя решила. И неважно, что ей могут сказать сейчас. Она все равно это сделает. Впрочем, возможно, она просто храбрится, в надежде услышать хоть чье-то одобрение.       Эдвард не нагнетает, просто ждет, смотря за линию горизонта, туда, где скрылось Солнце. Образовавшуюся тишину в любом случае можно заполнить мыслями. Неприятными, но необходимыми, о том, что же дальше делать. Эдварду не до душевных метаний Ады, а потому для нее это лучшее успокоительное. Она тяжело вздыхает, а затем бросает тихо. — Я ухожу, — она ждет шквала вопросов, но получает лишь выжидающее молчание, — Я ухожу в военную академию. — Тебе не место там, — тихо констатирует Эдвард, впрочем, особо не пытаясь спорить, — там ломают людей. — Мне и здесь не место, — тяжело вздыхает Ада, смотря на деревню, — Ты знаешь, что меня здесь ждет. — Здесь твои люди, — подмечает Эдвард. — Они не мои, — резко обрубает она, а затем резко распаляется, повышая голос, — Это люди моего отца, Герша, тебя или моего теоретического мужа. Чьи угодно, но не мои. Ишвариты не пойдут за женщиной. И ты это прекрасно знаешь. Я должна выйти замуж за того, кого одобрит мой отец, родить наследника и быть примерной женой.       В воздухе висит невысказанное «Я не хочу этой судьбы». И Эдвард понимает ее. Ему тоже сложно даются эти злосчастные «должен». Она вольная птица. И настало ее время упорхнуть из родительского гнезда навстречу большому и страшному миру. Она хочет решать собственную судьбу сама. Но армия ее перемелет. Лишит этого идеализма во взгляде. Не оставит на этой светлой девочке ни единого живого места. Он знает слишком много таких людей. — Армия — это машина. Будь готова выполнять то, от чего тебя будет корежить до кровавых слез. Будь готова, что дышать от приказов будет невозможно, что ошейник вопьется тебе в горло до посинения. Будь готова, что ты будешь идти против своего бога, потому что если тебе скажут лгать, то ты будешь лгать, если скажут бить, то ты будешь бить, если скажут убивать, то ты будешь убивать.       Ада отводит взгляд. Ей кажется все это одним большим преувеличением. Вот, у них здесь в Шамале ребята просто работают, и ничего такого страшного не происходит. И войны в ближайшие годы вроде как не предвидится. Она не понимает этого затаенного ужаса в голосе. Она не понимает, от чего ее пытаются уберечь. — Ты убивал? — спрашивает Ада с вызовом.       Он смотрит на девочку, которой рассказывал легенды из разных стран. Он смотрит на девочку, что упорно выписывала иностранные буквы на песке, когда бумаги в селе было не найти. Ада, простая, как три цента, одетая скромнее, чем монахиня, сейчас говорит о том, что хочет в армию. Эдвард мог бы соврать. Для благополучия самой Ады. Однако, ни он, ни она лжи не переносят на дух. — Нет, но я другой случай. — Пойми, Эдвард, я не хочу больше быть слабой. — Армия не сделает тебя сильной. Это необходимая, но жестокая организация. Ты можешь попытаться пойти в любую другую сферу. — Там просто мало хороших людей, Эдвард.       Эдварду хочется тяжело вздохнуть, но из горла вырывается глухой и чуть отчаянный смешок. Он мог бы сказать, что в армии полно хороших людей, но это не сработает. Более того, хорошие люди в этой гребанной армии загибаются. Лезут из кожи вон, только чтобы найти лазейку в безвыходной ситуации. Он мог бы говорить долго, но без толку. Ада для себя давно все решила. Все, что осталось, — это смириться. Он кивает.       Ада улыбается, как может улыбаться только она: ярко и солнечно, хотя на первый взгляд серая, да невзрачная. Вот-вот вылетит из родительского гнезда, да проблем подкинет, только хвостом махнет. Как есть кукушка. И Эдвард спрашивает про себя «кукушка-кукушка, сколько мне здесь осталось». Ада сидит еще буквально секунду, а потом вспархивает с насиженных кирпичей и машет рукой на прощание.       Эдвард думает, что последний год он будет здесь. К следующей осени он снова с места сорвется. Только диплом получит, да год селу поможет пережить. Лето тяжелым выдастся. С такой ситуацией снова кони на мясо пойдут, как в первые года. Только вот Эдварду больше невмоготу здесь сидеть. Особенно когда армия так настойчиво стучится в его дверь.       Он подбирает спички, которые наверно выпали из кармана одного из солдат. Он поджигает сразу три, чтобы ветром не задуло маленький огонек, а затем подносит к конверту. Отсыревшая бумага плохо разгорается. Конверт больше тлеет, чем горит, но Эдвард все равно умудряется обжечь пальцы, до последнего вглядываясь в ровные цифры 13114921.       Он прикрывает глаза. Время течет, и все меняется. Когда-то эти земли были выжжены и пропитаны кровью, а сейчас вот люди возделывают эти поля. Когда-то он был армейским псом, а сейчас просто путник. «Когда-то» очень красивое слово, но настолько же бесполезное, как и «когда-нибудь». Существует только сейчас. И сейчас он собирается сделать все, чтобы защитить своих людей.       Он запрещает себе думать о «когда-нибудь». Эдвард замер в ощущении рассвета. Он смотрит на собственные ладони, которые превратились в кулаки, а затем с размаху бьет по кирпичной кладке, разбивая в кровь костяшки. Чувство беспомощности переполняет его настолько сильно, что хочется орать во всю глотку. Только Элрик себе этого не позволяет. Он много чего себе не позволяет. Например, сорваться в Канду в надежде, что он может быть чем-то полезен. В голове звучит знакомый усталый с хрипотцой голос: — Ты гражданский, и лучшее, что ты сейчас можешь сделать, — это вывести себя из-под удара.       Эдвард жмурится так, что перед глазами все плывет цветными пятнами. Он сжимает губы, чтобы не издать хрипа. Он молится непонятно кому, вытравливая из себя все чувства, о том, чтобы ему дали сил. Фантазия подкидывает закатное Солнце, которое он видел еще несколько часов назад. И закат отвечает ему на молитвы, отчего-то все тем же голосом: — Нет, Стальной, у тебя и самого неплохо получается.       Эдвард от неожиданности открывает глаза. Он смотрит на деревню вдали, чьи огни уже погасли. Костяшки горят, а горло саднит, будто он кричал минут пятнадцать подряд. Когда-то он дал хороший совет одной девушке, которому сейчас сам собирается последовать. Он знает, что должен встать и идти, только вперед. Он знает, что у него для этого есть ноги. И больше ему ничего не нужно. Эдвард встает.