Перекуют мечи свои на орала

      Карамон не доверяет своим соседям. Он не доверяет улыбкам. Он не доверяет рукам помощи. Он не доверяет никому. Любой может донести или предать. Любой может перешагнуть через него, как через преграду. Любой может вонзить в спину нож и отобрать то немногое, что у него еще осталось. Недоверию его научила жизнь.       Некоторые говорят, что война ломает людей. Порой жизнь с этим справляется ни капли не хуже. И как бы этого Карамон не отрицал, но он — сломан. Он сломан не войной, но своей страной. Страной, которая дала ему спокойное детство, вдалеке от любых войн. Страной, которая позволила ему быть тем, кем он хотел. Страной, которая воспитала в нем все его светлые идеи. Эррера чуть ли не всей семьей присягали королю, который однажды подписал указ о расстреле Бланки.       Он скользит по Ишвару как тень. Тень не только себя прежнего, но тень полноценного человека. Карамон ищет способ выйти на Мустанга, но путь снова и снова заводит его в тупик. И молодому человеку ничего не остается кроме того, чтобы снова пытаться. В нем больше ничего не осталось, кроме этой крошечной цели. Все, что остается от Карамона, — яркая оболочка, излишняя осторожность и бездна вместо чувств. Впрочем, в этом десятом круге ада достаточно последних двух пунктов.       Эррера не знает, что будет после того, как он сможет достать до Аэруго. Он живет одной мыслью: как вцепиться острыми зубами в глотку каждой суки, что обрекла Бланку на смерть, и не разжимать челюсть, пока тело не остынет. Он не знает ответ на вопрос «И что дальше?», да ему и все равно. Возможно, он просто придет в очередную съемную квартиру в этом чужом городе, ляжет на кровать и больше не захочет вставать. Возможно, он задохнется от раздирающей его пустоты, которая уже давно поселилась у него между ребер, в голове, в душе. Возможно, он сам станет этой пустотой. Иногда ему кажется, что он уже давно — эта пустота. Впрочем, для него это не имеет значения.       Для Карамона вообще ничего не имеет значения. Он живет по своим правилам и установкам, но только для того, чтобы чертова Корона захлебнулась в собственной крови. Он не живет в одной квартире дольше трех дней. Он не снимает в одном квартале квартир больше двух раз подряд. Он не знакомится с соседями, когда те пытаются поздороваться за руку. Он оглядывается, когда открывает дверь. Он не хранит документы там, где живет. Он подозревает всех и каждого. И этот ритм должен был бы его истощить, но он давно истощен. По землям Ишвара бредет призрак Карамона. И таких призраков здесь много: люди стекаются сюда. Кто-то — чтобы отмолить свои грехи, а кто-то — чтобы их совершить. Десятый круг ада пестрит разнообразием, но всем плевать на своих соседей по котлу.       Эррера тоже все равно. Он любил людей слишком долго, для того чтобы сочувствовать им сейчас. Он варится в собственном соку уже не одну ночь. Порой он просыпается посреди холодных Ишварских ночей весь в поту, задыхаясь будто от бега. Он тихо-тихо проговаривает про себя координаты, что нигде не записал, боясь, что данные попадут не в те руки. И только после этого он себя отпускает, тяжело и протяжно выдыхая в сомкнутые ладони. Затем, еще до первых рассветных лучей, Карамон выскальзывает из квартиры, оставив ключи в почтовом ящике.       Бывают иные дни, когда кажется, что его преследует разведка Аэруго. Он не верит, что Корона могла оставить его просто так, без внимания. Брат Сагары Бади, который был рядом с ней во время ее путешествий, во время ее операций, во время ее расстрела. Таких людей, как он, просто так не спускают с мушки. И когда ощущение слежки превышает все разумные пределы, он делает почти шаблонное действие.       Карамон глотает те немногие наработки, что у него с собой. По большей части это бесполезная макулатура. Это его заметки о том, где можно попытаться случайно встретиться или через кого что-нибудь дополнительно узнать о местных высших чинах. Но если разведка Короны узнает, что он интересуется генеральским составом Аместриса, то до вывода «для чего», останется всего пара шагов. Пара шагов до пули в его голове. И пара шагов до его цели, до которой он не дойдет. Второе его беспокоит больше. А потому, каждый раз во время паранойи он глотает документы, повторяя это, в сущности, бесполезное действие, в надежде что больше этого делать не придется. Следующий приступ случается не далее, чем через неделю.       Такое было далеко не один раз, но первый запомнился особенно. Когда от удушающей паники было почти нечем дышать. Когда он чувствовал то, чего возможно даже не существует. В той квартире стояли часы с боем. И в тот самый момент часы пробили три часа ночи. Это был предрассветный час. Он рвал листы бумаги на мелкие клочки, а затем проглатывал, практически не жуя. Жевать бумагу дело бесполезное, она только разбухала от слюны и становилась комом посреди глотки. Впрочем, глотать целый лист дело не большого ума, велика вероятность того, что ты подавишься. Поэтому Карамон глотал куски поменьше, царапая горло. Изредка он позволял себе глоток воды, чтобы хоть немного смочить истерзанную гортань. На следующий день от боли в животе он едва ли мог встать.       Сегодня перед выходом он стачивает наждачной бумагой часть подошвы на левой ноге. Если будут отслеживать по оставленным следам, то будут искать мужчину, хромающего на левую ногу. Карамон надевает, поверх привычной для этих мест туники, плащ, который хорошо скрывает от песчаных бурь. Капюшон закрывает его глаза и черные чуть вьющиеся волосы, которые за последний месяц отросли настолько, что их можно было убрать в маленький хвостик. Теперь он может сойти в этих краях за своего, если не будет открывать рот. Легкий акцент с раскатистой «р» и завышением гласных мог выдать в нем человека южных стран.       Карамон составляет целые досье на людей, только для того чтобы затем уничтожить. Это не спортивный интерес, а необходимость. Он пытается понять, кому можно доверить хоть крупицу информации, а кого лучше обходить десятой дорогой. И пока у него были далеко не утешительные выводы. Сегодня бригадный генерал Луи Сезар и один из местных фермеров Сарт Ролоиз встречаются в местном баре. Скорее всего эта встреча относится к новой политике Груммана. Громкие лозунги уже звучат из каждой газеты, из каждой радиовышки, из каждого канала там, где есть телевидение.       До бара идти два квартала, что в сущности должно занять не так уж и много времени, но Карамон вынужден прихрамывать на одну ногу, чтобы создать ложный образ. Возможно за эти годы он превратился в параноика. Но это паранойя пока что спасала ему жизнь. Возможно, если бы Бланка была настолько же осторожна, насколько и он, то может она прожила бы чуть дольше. Скорее всего не надолго: идейные шпионы вроде нее долго не живут. Он знает, что однажды ему не поможет его хваленая «постоянная бдительность», но каждый раз он молится неизвестно кому, повторяя как мантру: «Не сегодня».       «Не сегодня» должно настать рано или поздно. «Не сегодня» наступает именно сегодня. Путь Карамону преграждает чья-то машина. Черная и потрепанная, с царапинами от песчаных бурь. Машина далеко не новая, но для земель Ишвара даже такая машина была редкостью. Человек, что сидит за рулем, ему не знаком. Это неудивительно, знать в лицо всех пешек невозможно. Глупо ожидать, что за ним лично явится кто-то из офицерского состава. Слишком много было бы чести и внимания. Окно медленно опускается, и молодой человек, возможно ровесник самого Карамона, говорит: — Садитесь в машину, мистер Андерсон, — говорит он медленно с придыханием, — Или лучше сказать, мистер Эррера? — С чего мне садиться к вам? — говорит аэружанин, напряженный тем, что отследили обе его ипостаси: настоящую и вымышленную.       Он упорно и долго создавал личину, за которой было не разглядеть его прошлого. Документы были даже не поддельными, настоящими, выданными местными ведомствами на имя Кена Андерсона. Он имел легенду, что приехал сюда в поисках сестры, которая умчалась выискивать своего друга-ишварита, от которого получила весточку спустя несколько лет разлуки. Сложно и глупо. Как и в жизни. Настолько надуманные истории обычно не проверяются. И сейчас, когда его истинную личину вскрыли, он испытывает почти приступ паники. Все чувства будто вопят «опасность». Человек, что смог сделать это, должен быть, умен, опытен и опасен. Чаще всего с таким набором качеств идет «жесток». — С того, что вы сами искали встречи с моим шефом, — парень говорит чуть заторможено, Карамон поднимает глаза и видит гарнитуру.       Провода опутывают шею солдата, уходя к ушам. Самих ушей и наушников в них не видно, так как темные растрепанные волосы закрывают обзор. Маленький радиоприемник кто угодно мог бы проигнорировать. Слишком нова технология. Слишком хорошо спрятаны провода, их скорее можно принять за цепочку. Но Карамон достаточно видел таких устройств, более того, лично крепил на сестру. Такую технику мог достать только кто-то очень и очень влиятельный. С каждой такой маленькой деталью степень накала его насторожённости повышалась.       Выбор у него небольшой. Он может пойти дальше, и, вероятнее всего, он снова не обнаружит ничего ценного. Или он может сесть в автомобиль и встретиться с тем, кто находится по ту сторону провода. Риск в обоих случаях высок. Есть еще небольшая вероятность того, что ему просто не дадут уйти. Карамон открывает дверь и садится позади водителя. Если что-то пойдет не по плану, он сможет придушить парня его же проводами. Несколько лет назад он бы пожалел этого парня. Несколько лет назад, но не сейчас. Впрочем, солдат никак не среагировал на расположение пассажира. Он медленно трогается с места, сворачивая дальше от места встречи Сезара и Ролоиза. Внутренняя чуйка говорит Карамону, что он не упустил ничего ценного. — Я могу вас называть «Карамон»? — уточняет парень, внимательно вглядываясь в дорогу. — Нет, — обрубает Эрерра.       Ему самому сложно назвать четкую причину, почему он против. Возможно, виной были болезненные и одновременно счастливые воспоминания, в которых его никто иначе не называл. Возможно, причина крылась в том, что ему просто по привычке захотелось поупрямиться. Скорее всего, смысл крылся в том, что это бы четко распределяло позиции в разговоре: вы и ты, командир и подчиненный, все и ничего. Пустым местом Карамону быть точно не хотелось. — Я учту твое мнение, Карамон, — указывает ему на его место человек, которого он даже не видит.       Некоторое время они едут в абсолютной тишине. В оглушающем молчании. Дома проносятся за окном, увозя его к окраине города. Это настораживает и самую малость пугает. С тех пор как умерла Бланка, он терпеть не может быть беззащитным. А эта ситуация делает его именно таким: «беззащитным». Единственное, чем он может себя успокоить, что в случае чего, провода, что опутывают шею солдата, не оборвутся, и это будет его путь к свободе. — Как вас зовут? — первым разрывает молчание Эррера. — Сержант Ваенгур, — говорит парень, чуть быстрее, чем нужно. — Не тебя, а того, кто отдает команды через радиодатчик.       Карамон смотрит в отражение зеленых широких глаз Ваенгура в зеркале заднего вида, которое находится в салоне. Парень мнётся несколько секунд, он чувствует опасность, исходящую от его пассажира. Он обеспокоен ровно до того момента, пока в наушнике не раздается очередной приказ. Сержант заезжает под мост и останавливается, что заставляет нервничать уже Карамона. Впрочем, военный все еще никакой агрессии не проявляет. Он поворачивается всем корпусом к пассажиру, протягивая пакет с переднего сиденья. — Не имеет значения, Карамон. Тебе не обязательно знать имен. Вот, переоденься. — Прямо при вас? — поднимает бровь Карамон, разглядывая полный комплект аместрийской военной формы. — Мне казалось, ты должны знать ответы на подобные вопросы. Нам нужны гарантии того, что на тебе нет прослушки. Ты гражданин другого государства. — Да, как жаль, что отсутствие прослушки — это не обоюдный шаг, — ерничает Карамон, скидывая с себя верхнюю одежду. — Как много вопросов. Как много колкости в твоем голосе. Карамон, именно ты искал встречи. Она состоится на наших условиях.       «Как много вопросов» — легкий и ненавязчивый намек на то, что ему следует заткнуться. Молодой человек ненадолго исполняет этот указ, пока на заднем сиденье пытается натянуть на себя штаны и разобраться с кителем. Форма сидит на нем совершенно ужасно, что, впрочем, частенько встречается в Ишваре. Пряжка от ремня застегнута на самую близкую к середине дырку, но штаны все равно продолжают висеть. Китель же до ужаса мал в плечах, из-за чего погоны натягивались, и две лычки грозили оторваться . Единственное, что подходит по размеру, — это фуражка, под которую Эррера удачно прячет волосы, собранные в хвост, и сапоги. Он замолкает, но ненадолго: Карамон не был бы Карамоном, если бы ничего не комментировал. — Что-то как-то с формой вы не угадали. Давно у вас не было орлов вроде меня? — Как раз-таки наоборот. У нас слишком много орлов вроде тебя, на всех формы не хватает, — снова механически отвечает сержант, а затем трогается с места, — На проходной не разговаривать. Идти на шаг позади меня. Руку к голове прикладывать умеешь? — А что, боитесь, что честь левой отдам? — хмыкает Карамон на автомате, не столько желая драконить военного, сколько пытаясь функционировать так, как должен жить Карамон Эррера. — Надеюсь, тебе хватит мозгов этого не делать. — Ничего не гарантирую. — Тогда и я не берусь гарантировать твою безопасность.       Карамон хмыкает. Кто-то на том конце провода обладает неплохо подвешенным языком. Такие люди определенно ему нравятся, они заставляют чувствовать себя живым. Словесные уколы вызывают хоть какие-то чувства в этой выжженной пустыне посередине груди. Это слабое чувство азарта, что было его постоянным спутником годы назад. Он не знает, кто именно по ту сторону изгороди: Мустанг, кто-то из его команды или кто-то из его соперников. Карамону искренне все равно. Пусть не доверие, но легкая симпатия уже залегла в его многострадальной голове.       Сержант останавливается у местного штаба. Карамон, как его и предупредили, идет на один шаг позади. Он не смотрит в пол, это была бы стратегическая ошибка. Он смотрит прямо перед собой, но немного несфокусированным взглядом, будто он уже был здесь сотни раз. Несколько раз он приставляет руку к фуражке, встречая старших по званию. Однако в целом, Эррера вместе с сопровождающим добираются до пункта назначения без эксцессов.       Сержант пропускает его в кабинет, а сам закрывает дверь снаружи, вставая на караул. Эррера проходит через длинный коридор, который заставлен столами, стоящими рядом. Фамилии на некоторых кажутся ему смутно знакомыми, но в волнении он не может уловить, откуда же он знает их. Затем он проходит комнату адъютанта и только потом входит в кабинет человека, который его сюда настоятельно пригласил. Дверь слишком шаткая, а таблички с именем на ней не висит. Либо все и так знали, кто сидит в этом кабинете. Либо всем насрать на то, что происходит в этой части штаба. Оба варианта настораживают.       В кабинете находятся трое. Чернявый низкорослый парень с погонами прапорщика сворачивает радиоприемник. Суровая женщина с по-неуставному длинными волосами стоит по правую руку от кресла, на расстоянии в шаг. В большом кожаном кресле сидит человек в сущности молодой, можно даже сказать, что наигранно юный, но седые прядки выдают в нем прожжённого бойца. Человек в кресле приглашающе кивает на один из диванов. — Располагайтесь, — равнодушно бросает мужчина, едва отрываясь от документов.       Он мог бы сказать: «Нет, спасибо, я постою». Однако, это бы накалило атмосферу. Он на чужой территории, и чтобы выбраться отсюда, ему надо играть по чужим правилам. Карамон рассеивает китель, ведь в Ишваре в классической аместрийской форме можно заживо свариться, и только затем садится. При этом садится он чрезвычайно нагло: ноги широко расставлены, руки закинуты на спинку дивана, а на губах растягивается совершенно наглая ухмылка. Всей своей позой и мимикой он пытается изобразить уверенность. Показать, что несмотря ни на что, он чувствует себя хозяином положения. — Ну и зачем вы меня сюда привезли? — нагло бросает Карамон. — Тебе лучше знать, — отзывается мужчина, легко пожимая плечами, — Из нас двоих, ты — бывший шпион Аэруго. Именно ты пытался найти генерал-лейтенанта. Задействуешь бывших военных, следишь, вынюхиваешь по рынкам и барам. Подозрительно.       Карамон складывает все мелкие детали: начиная от звездочек на погонах и внешности и заканчивая фамилиями на табличках столов подчиненных. В целом, это неудивительно и хорошо, что его выследила команда Мустанга, а не ищейки из Аэруго. Карамон переводит взгляд на майорку, что держит руку на кобуре, и осознает, что перед ним легендарная снайперка «Глаз сокола». Очень весомый довод во всей этой истории. Весомый, но недостаточный. — Мне кажется, что подозрительно привозить меня сюда, в Кандский Штаб, — хмыкает Карамон, — Почему вы тогда решили меня выслушать, раз сразу определили как «шпиона Аэруго».       На столик перед диваном приземляется папка с его фотографией в верхнем правом углу. Он лениво берет папку в руки, перелистывая страницу за страницей. Пока он составлял досье на других, кто-то успел составить досье на него. Это естественно. В конце концов, человек, который по-случайности именовал себя их с Бланкой отцом, опубликовал книгу «Сагара Бади. Величайшая авантюристка или проклятье для отца?». — Скажем так, этот исход событий наступил благодаря нескольким факторам, — ведет бровью Мустанг, опираясь на руки, — Мне нужно знать, какого рода эта информация, и что ты за нее хочешь.       Карамон молча смотрит на папку. Вот он, его финальный рубеж. Эррера чувствует себя выжатым, как никогда до. Он прикрывает глаза. Все, что осталось, — это выдать информацию, а дальше конец пути. Он сможет остановиться. Это же хорошо? Он не уверен. Он ни в чем не уверен. Он не уверен, что если выдаст информацию, то жертв среди мирного населения не будет. Он не уверен в Мустанге, но он тот единственный, кто пока в его личном досье не получил метку «коррупционер». Он не уверен, что все, что он сделал, было не напрасно. Сил на последний рывок почти не остается. — Вы знаете, что Корона никогда не ведет войны в открытую, — наконец начинает Карамон. — Не ваш стиль. Вы разжигаете чужие конфликты и спонсируете одну из сторон, — кивает Мустанг, — Я знаю это. Вы поставляли оружие Ишваритам в Ишварской войне. — Алхимики не входили в расчет Короны, — едко бросает Карамон, — Но возвращаясь к делам насущным. В Ишвар снова планируют вмешаться. Последние несколько лет вы упорно налаживаете связь с Ксингом. Улавливаете мысль?       Мустанг согласно кивает. Информация была весьма ценная. И актуальная. Сейчас только войны с Ксингом ему не хватает. Но где гарантия того, что информация правдива? Одной рекомендации недостаточно. Где бы он был, если бы верил каждому на слово? Генерал-лейтенант склоняет голову на бок, все еще опираясь на сомкнутые руки. На его губах играет полуулыбка, от которой пала далеко не одна женщина. Он ждет продолжения, но кажется Эррера уже закончил повествование. — И за эту информацию ты хочешь...? — намекающе спрашивает он, осознавая, что за такую информацию и цена будет не маленькая.       Мустангу почти интересно, что будет нужно Эррера. Деньги тут явно ничего не стоят. Не будет человек из-за денег бежать в чужую страну, голодать месяцами и тратить последние сбережения на очередной потертый балдахин. У Эррера не было прямых выходов на верхушку Аместриса, а потому это вопрос вероятности. Значит, есть два исхода: либо парень все еще шпион и пытается скормить ему дезинформацию, либо Карамон имеет зуб на кого-то высокопоставленного из Аэруго. — Я хочу голову канцлера Серрано, — рубит Карамон, едва ли задумавшись хотя бы на секунду.       Он представляет голову этого тучного лысого мужчины с тремя вторыми подбородками, которая лежит на серебряном подносе. Узкие карие глаза должны быть расширены в ужасе. А в его противном тонком рту, которым он издавал не менее противные тонкие звуки, должен торчать приказ о казни Бланки. И желаннее, чем это зрелище, была бы только голова короля, но к сожалению Карамона, это слабо достижимо. — Смелое заявление, — Мустанг совершенно спокоен, он едва ли обращает должное внимание на посетителя, — За вас поручились, Эррера. Протекции этого человека едва ли хватит на то, чтобы после такого я просто не выставил вас за дверь. Мне не нужна война в моей стране. — Я не прошу у вас войны. Я прошу, чтобы вы оборвали все далеко идущие планы Короны. И голова Серрано сама прикатится к моим ногам.       Карамон, наверное, должен молиться о том, чтобы его хотя бы выслушали. Только вот он знает таких людей. Таким нельзя показывать свою слабость: сожрут и не подавятся. Какое бы наивное выражение лица не было у Мустанга, нельзя забывать о том, что он карьерист и хищник. Иные не могли достичь столь многого в военной стезе. А Мустанг более чем успешен. Самый молодой генерал-лейтенант в истории Аместриса. И Эррера принимает эту небольшую игру, понимая, что его реакцию прощупывают. — И что же он тебе такого сделал? — Мустанг приподнимает левую бровь, будто заинтересованный информацией. — Вы составили на меня досье, сами не догадываетесь? — Также приподнимает бровь Карамон, — Он отдал приказ о расстреле моей сестры. Сам лично ей посылал задания, а по итогу обвинил в двойном шпионаже и фальсификации документов.       Ненависть горит в груди адским пламенем. Карамон не знает иного желания, кроме отчаянной, опустошающей, всепоглощающей мести. Он не видит себя, но глаза его полыхают этим темным чувством. Чувством, которому он дает волю и которое запирает одновременно. Потому что чтобы месть состоялась, он должен оставить эту информацию другим и отойти в сторону. Чтобы жертва упала в бездну, он должен перестать удерживать ее. — Знаменитая Сагара Бади? Женщина без стыда, без совести и без родины? — хмыкает Мустанг, вопросительно повторяя последний заголовок книги их папаши, — Хотите сказать, что все это было подстроено? И не было никакого аместрийца, ради которого она стравливала две страны. — Аместриец был, но никогда о таком не просил. Он вообще исчез из нашей жизни четыре года назад. Пути наши разошлись в Ксеркских развалинах. Бланка тогда еще не была Сагарой Бади. — У Стального отношения со шпионкой? Не верю, — мужчина качает головой, — Он на дух не переносит ни военных, ни увертки. Шпионы сочетают оба этих качества. — Можете верить, можете нет, — деланно равнодушно жмет плечами Карамон, — Так сложилось, что она была во вкусе Эдварда. Ну знаете: черные волосы, черные раскосые глаза, идеализм в каждом жесте, желание менять мир во взгляде и слишком острый язык, который ей укоротили.       Кармон замолкает ненадолго, буквально на несколько секунд. Он выдерживает театральную паузу, только для того чтобы посмотреть на реакцию. Все немногие присутствующие выглядят отстраненно, но так только кажется. Все они изучают его, каждый под своим прицелом. Карамон выдыхает и заканчивает предложение, не отрывая взгляда от генерал-лейтенанта: — Должен признаться, что теперь вижу, откуда ноги растут.       Следующее событие происходит слишком быстро. Это сложно предугадать. На лице женщины не дергается ни один мускул. Не меняется даже выражение глаз. Складывается ощущение, что ей все равно. И все же, сказанное Карамоном она воспринимает как угрозу. Всего две секунды уходит на то, чтобы понять, какой возможный вред Мустангу может принести даже небольшой слух о сексуальной связи с юношей, бывшим подчинённым, который младше ее начальника на тринадцать лет. Майорка мгновенно достаёт пистолет и твердой рукой направляет на того, чей язык она расценивает как угрозу.       Раздается хлопок, и пуля попадет в обивку дивана в сантиметре от его промежности. Это не осечка, он знает эту присказку «Глаз Сокола никогда не ошибается». Это предупреждение. Он с трудом проглатывает ставшую почти мгновенно вязкой слюну, так что кадык неестественно дергается. Холодная капля пота стекает по виску. Карамон почти перешел черту, едва не обвинив в гомосексуализме одного из непоследних людей в этом государстве. Подсудное дело. Не только для самого Карамона, но и для Мустанга тоже. На долю секунды в глазах женщины, бесстрастных и холодных, проскальзывает не то омерзение, не то презрение, быть может, ни то, ни другое. Слишком мало времени, чтобы уловить четкую эмоцию. Карамон примирительно поднимает руки. — Ты, как и сестра, был в постели этого аместрийца? — Мустанг все еще расслаблен, просто возвращает иголку обратно. — О нет, я по девушкам, а вы что, ревнуете? — Карамон продолжает припираться просто на автомате, хотя внутри все сжимается от страха перед женщиной, что стоит позади собеседника.       Мустанг чуть сужает глаза, а затем смеется и подает сигнал, чтобы его адъютантка убрала оружие. Легче от этого не становится. Карамон чувствует, что на грани, что еще одно неверное слово, и все полетит в тартарары. Дышать становится трудно, он осознает, что всего одно слово сейчас отделяет его от воссоединения с Бланкой. Пистолет находится от него в добрых трех метрах, но он может поклясться, что чувствует жар, что остался на стволе после первого выстрела. Впрочем, генерал-лейтенант удивляет его. — Пиши, где находятся документы.       Карамон без пререканий пишет прямо на собственном досье координаты места и ориентиры. Мустанг отдает папку юноше, что так и не покинул кабинета до этого. Прапорщик мгновенно кивает, а затем скрывается за дверьми кабинета. Что будет дальше, уже зависит не от него. По ощущению из него будто вынули хребет. Возможно, он придет сегодня в квартиру, чужую и пустую, нажрется от души и пустит себе пулю в лоб. Он не хочет более бороться. Он уже отвоевал все что мог в этой жизни.       И все же, еще одна мысль его не отпускает, заставляя держаться за скомканное и истерзанное бессонными ночами сознание. Все не может быть так просто. Где-то должен быть подвох, проверка, заковырка. Он всматривается в черные глаза генерал-лейтенанта, но они упорно хранят его тайны. Ему не указывают на дверь, но разговор будет вот-вот закончен. И Карамон задает вопрос, который его терзает: — И где дознания, пытки и вопросы «где подвох?»? — А нужно? — хмыкает Мустанг. — Нет, наверное, — неожиданно теряется Карамон, будто сдуваясь.       Наступает молчание. Ему не говорят, что он свободен, а значит он должен быть здесь. И все же это молчание, в ожидании неизвестно чего угнетает. Раздаётся телефонный звонок. Генерал-лейтенант поднимает трубку говорит несколько ничего незначащих фраз, а затем кладет телефон на место. Он отворачивается к окну, будто отлынивая от работы. За окном солнце окрашивает пески в алый. Сколько времени Карамон уже здесь? Час или больше? Он до сих пор не может приспособиться к солнечному дню здесь. Мустанг разрывает тишину, лениво растягивая слова. — По трем причинам. Во-первых, ты отрекся от отца после издания этой паршивенькой брошюры с громким названием. Во-вторых, ты в розыске в Аэруго, как враг народа. В-третьих, документы только что были найдены моим человеком. — Я все еще не вижу связи, — бормочет Карамон. — Все просто. В твоих документах есть то, что мне уже известно. Ты свободен. Сержант Ваенгур доставит тебя обратно.       Вот и все. Разговор закончен. Карамон должен смириться и передать это дело тем, кто справиться с ним лучше него. Все что ему остается — идти вперед. Вот только зачем? Зачем пытаться идти вперед, если он уже больше года мертв, он умер во время расстрела Бланки. Все что его заставляло двигаться — месть. Теперь даже возможность отомстить становится весьма косвенной. Он сделал все что мог. Осталось удалиться.       Карамон встает с дивана, еще раз смотря на пулевое отверстие, которое еще каких-то полчаса назад его беспокоило. Сейчас он предпочел, чтобы эта пуля попала куда-нибудь повыше, желательно в голову. Он не хочет возвращаться в мир, где у него нет цели, но это единственный исход событий. Он застегивает болезненно маленький китель и подтягивает сваливающиеся штаны. До двери ему остается буквально несколько шагов. Три шага, за которые Мустанг умудряется остановить его. — Ты хочешь мести, — констатирует мужчина. — А вы бы на моем месте не захотели бы отомстить? — бросает Эррера через плечо, все же останавливаясь. — Хотел, — Мустанг делает небольшую паузу между фразами, — Ты можешь быть полезен.       Одина фраза, которая меняет столь многое. Эдвард как-то говорил о человеке, который может разжечь огонь буквально в каждом всего лишь несколькими словами. Карамон никогда не думал, что встретит его лично. Сейчас Эррера снова вспыхнул, хотя еще секунду назад казалось, что от него не осталось ничего. Молодой человек должен был признать, что генерал-лейтенант Мустанг умеет зажигать людей во всех смыслах этого слова.       Карамон не готов отдать дело в чужие руки. Ему необходимо участвовать в этом лично. Он просто не может отказаться от такой возможности. Черт возьми, его сестру расстреляли. И он хочет приложить как можно больше усилий лично к этой мести. Он хочет, чтобы их жизни превратились в ад, ровно так же, как и его жизнь. Он разворачивается к Мустангу и внимательно смотрит в его черные глаза. — Я буду.