Перекуют мечи свои на орала

      Карамон хочет снять надоевшее, осточертевшее платье, но это — часть гребаной маскировки. И ладно бы он делал что-то полезное, но нет, он просто подпирает стену. Его притащили на военный совет только для того, чтобы показать его честному народу, да выспросить пару уточнений по поводу документов. Ничего нового или важного при нем не обсуждают, по крайней мере, пока. В целом, не сложно сделать пару простых предположений. Его либо боятся, что в целом маловероятно, но не безосновательно, либо не доверяют.       Основная часть команды сидит за столом, в отличие от самого Карамона, которому неожиданно не досталось места. Совет проходит в каком-то подсобном помещении, где проходят трубы, а ряд шкафов отделяет круглый стол от входа. Все присутствующие в гражданской одежде, что называется: «кто во что горазд». В целом, никто особо не выделяется, кроме генерал-лейтенанта. Как и говорил Эдвард, Мустанг тот еще щегол. Как только не упарился в черном костюме-тройке в такую жару? Мужчина пытается выглядеть совершенно не обременённым жизнью. И только то что он находится здесь, в подвале театра, а не в самом театре, говорит о его заинтересованности.       Нынче из Централа приехала оперная труппа, что сделало им идеальное прикрытие. Даже если бы их кто-то захотел подслушать, оперные певцы не дадут этого сделать. Мустанг удалился из личной ложи только в середине второго акта, а к началу третьего он должен будет вернуться. В самом театре осталась Хоукай, прикрывая его отсутствие на всякий случай. Впрочем, в зале кроме них был еще Брэда, как один из майоров. В конце первого акта он разыграл невежественного болвана и ушел из театра через парадный вход, а вернулся уже через черный. Хавок, Фьюри и Фарман изображают местных рабочих, лица измазаны смазкой, а по карманам распиханы гаечные ключи. И даже если их спросят, что они здесь делали, они уверенно могут сказать, что проверяли трубы, которые проходят через эту коморку. Этому оправданию никто не поверит, но подумают, что те соображали на троих под оды о падении Ксеркса. Карамон же упорно изображает актрису массовки.       Из-за поролона в области груди и бедер все чешется и преет. Корсет в области талии упорно мешает дышать и двигаться. Вуаль на лице колышется от каждого вздоха, что сильно отвлекает. Макияж от температуры медленно течет. На самом деле, все это не настолько критично, как кажется самому Карамону. Для любого вошедшего он был просто актрисой, которая уже отыграла свою фоновую роль и теперь расслабляется в перерыве.       Акустика в здании хорошая. Строители потрудились на славу, возводя этот архитектурный шедевр. И Мустанг тоже, он каким-то чудом умудряется выполнять все распоряжения фюрера, которые тот раздает направо и налево. Грумман приказал увеличить добычу газа? И в рекордные сроки построены пять новых скважин, предоставляя сотни дополнительных рабочих мест, которых все равно недостаточно, чтобы трудоустроить всех безработных. Грумман приказал, чтобы популяризировали культуру? И буквально за три месяца построены в трех главных городах Ишвара величественный и излишне богатый театр, грандиозная библиотека и музей Ишварского народа. Грумман приказал освоить больше неиспользованных полей? И земли Ишвара перепахали вдоль и поперек. У Карамона много вопросов на этот счет, но самый главный «Откуда все эти деньги, и когда они закончатся?».       Мысли Эррера кружат вокруг действий фюрера, пытаясь ухватить ускользающую истину за хвост. Столь большое количество указов затрагивает в основном два региона Аместриса: Восток и Север. Области находятся под управлением двух генералов, героев борьбы с бредливским режимом. Два человека, которые имеют определенные виды на кресло фюрера. Генерал-полковник Армстронг и генерал-лейтенант Мустанг. Армстронг умна, но прет напролом, ярая консерваторша и сторонница милитаристического строя общества. Мустанг хитер и изворотлив, к тому же вечная темная лошадка на политической арене, под стать своей фамилии. Благодаря им в свое время Грумман и стал фюрером. И сейчас большинство его действий направлены против этих двух генералов. Зачем? Неужто опасается того, что Мустанг и Армстронг могут объединиться против него?       Постепенно спектр вопросов смещается с заговора Аэруго на более насущные дела. Карамон бы назвал бы их даже более срочными, но он шпион, а не политик, и возможно чего-то не понимает. Или просто все присутствующие уже устали обсуждать одно и то же, переливая из пустого в порожнее? Прорабатывать одни и те же идеи по кругу. Возможно, команда Мустанга и он сам уже устали от безумия, повторяя одно и то же в надежде на изменение. — Что по прогнозам о нашем мясном коллапсе? — спрaшивает Мустанг, откинувшись на спинку стула. — Итак. На данный момент наши аналитики предсказывают, что мы сможем собрать мяса с государственных ферм в размере ста сорока процентов от прошлого года, — рапортует майор Брэда, не предоставляя документов.       Сегодня все они без бумаг. Место сбора не отличается безопасностью. Однако, что-то заставляет Мустанга торопиться, что-то такое, что заставляет его в щегольском костюме и идеальной укладкой сидеть тут среди труб и пыльных шкафов. Более того, если кто-то сюда зайдет, ему придется в срочном порядке прятаться в один из этих шкафов. Генерал-лейтенант идеально выбрит, но круги под его глазами просто ужасны. У Эррера мелькает мысль рассказать ему о тональном креме.       Все присутствующие на самом деле чертовски вымотаны. Хавок почти дремлет, сидя на стуле, поддерживая голову рукой, еще сильнее размазывая пятна технической смазки на лице. Фьюри трет затекшую шею, он явно слишком много времени проводит сидя. На лице Фармана трехдневная щетина, что, впрочем, хорошо сочетается с его маскировочным костюмом. Брэда, судя по всему, за последнее время скинул пару кило. Парадный костюм для театра ему явно великоват. Штаны затянуты ремнем, и это не так сильно бросается в глаза, в отличие от пиджака, который на майоре болтается. — Этого мало. Приказ фюрера был в подъеме производства на триста процентов, — бормочет Мустанг себе под нос. — Мы можем собрать налог на частные компании и фермы не деньгами, а мясом, — предлагает прапорщик Фьюри. — Тогда мы лишимся и без того небольших финансовых вливаний в регион, — качает головой Брэда, а затем предлагает более жесткий вариант — Мы можем изъять из их товарооборота до сорока процентов в пользу государства. — Фермеры будут недовольны, — подмечает Хавок.       Удар по малому и среднему бизнесу, от которого предприятия могут не оправиться. Это может послужить толчком для перехода от смешанной экономики к плановой. Для Груммана это может быть и хорошо, но не для мирных жителей. Это может разрушить все то благополучие, что выстраивалось здесь годами. Даже льготы не помогут многим предприятиям остаться на плаву. — Конечно они будут недовольны, — закатывает глаза старший лейтенант Фарман, — Но выбор у нас небольшой. Не будем же мы изымать скот у Ишваритов? Многие села все еще не оправились от разбоя военных. — Не исключаю и подобного варианта, — кивает Мустанг, а затем поворачивается к Карамону, ища свежий взгляд на проблему, — А ты что думаешь? — Закупка? — делает предположение Карамон и привлекает всеобщее внимание. — Закупка? — не понимает, о чем идет речь Фьюри, внимательно смотря на аэружца. — Я так понимаю, что не на все регионы легло одинаковое бремя в размере трехсот процентов? — Нет, — подтверждает его мысль Фарман, — Для Централа уровень подняли всего до ста сорока. Для Запада норма составила сто семьдесят. Для Юга двести. И для Севера двести пятьдесят. Восточному региону и Северному достались самые большие планки, как двум самым быстроразвивающимся регионам. — Централ и Западный регион. Возможно, они смогут собрать мяса больше установленной планки. Выторгуйте мясо на что-нибудь еще. На пару дополнительных тонн зерна. Или подкупите кого надо, вы и без меня знаете, что через Ишвар везут контрабанды. — Не выйдет, — Качает головой Брэда, — Да и много не насобираешь. — Другие государства? — предпринимает еще одну попытку Карамон.       Мустанг ставит руки на стол, а затем кладет подбородок на собственные соединенные ладони. Решение действительно в чем-то простое и элегантное. Но и опасное. Он обводит взглядом каждого присутствующего в комнате. Все знают, что за сотрудничество с другим государством за спиной фюрера грозит расстрел. Все знают, но ждут его вердикта. Генерал-лейтенант испытывает гордость за свою команду. Если понадобится, они пойдут за ним в ад. Единственный, кто пока ему неизвестен, это Эррера, но Мустанг уверен, что и к нему он сможет найти нужный подход. — Фюрер этого бы не одобрил. Но то, чего он не узнает, ему не повредит, — выносит свой вердикт генерал-лейтенант.  — Лучше всего Крета, — сразу отзывается Карамон. — Там сейчас полная разруха, — замечает Фарман, — Массовая безработица, финансовая нестабильность, люди голодают. — Именно поэтому лучше всего Крета, — поясняет свой выбор аэружанин, проработавший в Крете не один год, — Им необходимы рынки сбыта. Фермеры производят слишком много продукции, и она просто выкидывается, не доходя до городов, остро нуждающихся в этом. Покупательская способность населения почти нулевая, но, когда все вернется на круги своя, будет только хуже, потому что фирмы разорятся. Люди будут иметь финансы, но не возможность. — И поэтому, не смотря на финансовые издержки на перевозку, скот будет стоить возможно даже дешевле, чем перекупать его среди регионов Аместриса. Им нужны хоть какие-то вливания в страну, — согласно кивает Мустанг, думая о чем-то еще на три хода вперед.       Рынок сбыта необходим в период экономического кризиса. К тому же, это может послужить хорошим началом дружбы между двумя странами. Аэруго хочет лоббировать своего ставленника на пост фюрера, оказывая давление на Аместрис. В эту игру можно играть в две стороны. Если заручиться поддержкой Креты и Ксинга, то можно вполне успешно продавить Аэруго. Более того, это позволит Мустангу с большей вероятностью занять кресло фюрера. Ледяная скала Бригса точно не сможет заручиться поддержкой Драхмы, с которой она вела войну многие годы. И выстроить хорошие отношения с Ксингом, вероятнее всего, тоже. План по постройке железной дороги через великую пустыню пролегает на территории Восточного округа. — На вашем месте я бы не стал сбрасывать со счетов и другие страны, — обращается Брэда, — Ксинг и Драхма тоже перспективные направления. — Мы не успеем построить железную дорогу до конца августа согласно расчетам, а гнать коров через пески — не лучшая идея, — замечает Фарман. — Драхма, — замечает Хавок, — генерал-полковник Армстронг нас порвет на части, если узнает, что мы торговали с драхманцами перед ее носом. — Официально между странами мирный договор, — замечает Фьюри. — Каин, ты видел эту женщину? Да ей плевать, что происходит официально! — фыркает Хавок, — Прибьет и не поморщится. — Хавок, я думал ты не пропускаешь ни одной юбки мимо глаз, — поддевает его Фарман. — Я может и люблю женщин, но я не уверен, что она точно женщина. Может у нее пара яиц в штанах спрятана. — Старший лейтенант, оставьте свои личные изыскания подальше от военного совета. Но предложение весьма и весьма занятное… — растягивает слова генерал-лейтенант.       Все смотрят на Мустанга, ожидая от него решающего слова. Однако, он ничего не говорит. Драхма, в отличие от Креты, находится в состоянии стабильности. Драхма тоталитарна. Драхма консервативна. Драхма может быть полезным союзником, но и еще более опасным врагом. К сожалению, на политической арене разница между двумя этими понятиями иногда всего лишь полшага. То что собирается делать Мустанг — километры. Приход к демократии, изменение государственного аппарата и судебная реформа. Это может очень не понравиться Драхме, или же наоборот, заставить заключить более тесные контракты. Она может посчитать Аместрис ослабшим и напасть, или развившимся и заключить с ним альянс. Драхма — это тот край, по которому не хочется идти, но может оказаться надо. — Обсудим этот вопрос позже. Что по железной дороге? — переводит тему Мустанг. — Послы успешно прибыли в Централ. Планы утвердили, — бодро отвечает Фарман, которого Мустанг назначил ответственным за разработку этого проекта, — Поставка первых материалов назначена на середину октября. — Фарман, сегодня же проверь всех специалистов, что должны работать на стройке. Транспортный узел ни в коем случае не должен пострадать, как металлургический завод. Брэда, у тебя неделя, чтобы найти переводчика на кретянский, и наведи справки о возможных поставщиках в Крете. Хавок, чтобы завтра в восемь вечера ты был у моего кабинета. Нужно будет съездить в Восточное управление. Принять отчетность и проверить информацию по фермерам. На некоторые стоит надавить уже в ближайшее время. Фьюри, жду отчеты по поводу подозреваемых по делу металлургов. Эррера, ты знаешь, кому должен продать информацию.       Мустанг быстро раздает указания, а затем быстро уходит из подсобного помещения. Как раз вовремя, потому что спустя пару минут раздается звонок о начале антракта. Остальные остаются в подсобке, чтобы не привлекать внимание большой группой людей в коридорах. Через двадцать минут раздаются три звонка символизирующие о начале третьего акта. Карамон поднимает глаза и кидает: — Эй, парни, как насчет выпить? — Я пас, ты слышал, что генерал-лейтенант сказал. За сегодня проверить более ста человек, — сокрушается Фарман.       Хавок сочувственно хлопает того по плечу, но сам говорит: — А я всегда не против выпить.       Фарман на прощание машет рукой и скрывается за дверью. Брэда мнется, в его глазах скользит беспокойство, но он ничего не говорит. Фьюри тоже колеблется. Однако, это разного рода нерешительность. Каин просто не уверен, стоит ли ему сегодня пить. Хъяменс же очень сильно устал за эти дни, или даже месяцы. Единственное его желание — упасть лицом в подушку и не просыпаться хотя бы до утра, а лучше вообще. Он не хочет никуда идти и никого видеть. Однако, он понимает, что так нельзя, что если он позволит себе закрыться в этой раковине подальше от всех чувств и желаний, то может надолго провалиться в темную, всепоглощающую бездну. Он знает, что если даст себе свалиться в эту беспросветную апатию, то будет только хуже. — Я с вами, — наконец соглашается Брэда, искренне надеясь, что не пожалеет. — Я тоже за, — все-таки решается прапорщик.       Они выходят из театра с разницей в пять минут и встречаются у перекрестка, что служит символическим отделением богатого района города от остальных. Театр стоит в самом центре города среди элитных построек, где живет большинство людей из старшего офицерского состава. Улицы здесь чистые и просторные. Редкие люди на улицах в этот час носят либо форму Аместриса, либо нарядные костюмы и платья. И вся их небольшая группа смотрится среди района Зейтиканга неуместно и глупо. Будто они попрошайки или нищие, хотя Брэда одет в подобие костюма, а Карамон изображает из себя актрису. — Я здесь пить не буду, — категорически заявляет Хавок, прикуривая очередную сигарету, — Не хочу, чтобы на меня смотрели, как на кусок говна. — Ты выглядишь так, что на тебя сейчас везде посмотрят, как на кусок говна, — отмахивается Брэда, которому откровенно говоря все равно, как он выглядит, и как его воспринимают другие. — Мне бы тоже не хотелось привлекать внимание, — кратко замечает Фьюри.       В голове у Эррера что-то щелкает. Он поворачивается к троим военным, переводя взгляд с одного на другого по очереди. И по этому взгляду все трое понимают смысл выражения «дурная голова ногам покоя не дает». Возможно, сейчас самое время отказаться от предложения выпить, но все уже настроились на небольшое приключение, которое всем им категорически необходимо. И если даже они полезут разгребать очередное дерьмо, то только бы подальше от всей этой бумажной волокиты. — А не хотите немного экзотики? — задорно спрашивает Карамон, — Только нужно будет неплохо так пройтись.       И все трое кивают, безоговорочно соглашаясь. Слишком они устали от вечных рабочих вопросов. Они быстро покидают богатый район и идут все ближе к окраине. Они почти не переговариваются между собой, почти целиком погруженные в свои мысли. Хавок наслаждается впервые свободным вечером. Он идет быстрым прогулочным шагом, и от этого ему хорошо. Он выкуривает свои любимые сигареты, и от этого ему хорошо. Он смотрит на разных людей, обычных и не очень, мужчин и женщин, взрослых и детей. И от всего этого на его душе поразительная умиротворенность.       Фьюри больше анализирует ситуацию вокруг них. Куда именно они сворачивают и куда направляются. Какие люди ему встречаются. И ему это искренне интересно. Люди без погон и рангов, обычные, простые, как три цента, ведут свои обычные жизни. Это завораживает в какой-то мере. Он никогда не проходил через несколько районов Канды сразу без особой надобности. И сейчас сменяемость нарядов, людей и детских игр завлекает. В одном дворе дети прыгают через резинки, а во втором гоняют мяч. Женщины носят изящные платья или простые аккуратные хлопковые туники. Это все делает город невероятно живым в глазах прапорщика, для которого люди постепенно начали превращаться в складные цифры.       Брэда идет просто на инерции. Он согласился на эту авантюру, потому что раньше бы он обязательно на это согласился. Он не надеялся на то, что ему станет хотя бы немного легче, но так и было. Вот он ненадолго оставил работу, и все вокруг не рухнуло. Люди не перестали жить. Планета не перестала вертеться. Он не хочет говорить, будто сил на это нет. Но без разговоров даже лучше дышится. Иногда так мало требуется, чтобы осознать ценность жизни, — всего лишь пройтись по улице.       Они так и идут рядом, не проронив ни слова, пока они не пересекают почти неуловимую границу гетто. Они не сразу понимают где оказались, но воздух тут иной: холодный, затхлый и тягучий. Дети тут играют уже не в мирные игры, во что-то непонятное, но травмоопасное. Люди ходят в старых заношенных вещах. И чем дальше они идут, тем все это больше усиливается. Ни один из военных не является частым гостем на этой территории, но существование бедного квартала для них не новость.       Карамон ведет их окольными путями по Оремкейту, самому бедному району города Канда. Язык Брэды так и чешется сказать «путями, где не ступала нога человека». Трущобы, безобразные и забытые богом, неприветливы. Ноги утопают в грязи и мусоре. Дети играют в догонялки, цепляясь за каждую взрослую фигуру, в надежде, что те дадут мелочи. Карамон смотрит на беспризорников и кидает военным: «смотрите внимательнее за кошельками». Замечание в целом ненужное, поскольку редкие патрули в этом районе быстро научили внимательно смотреть за своими вещами и не верить местным беспризорникам. Терпение мужчин на исходе. — Я думал, мы идем выпить, — первый задает вопрос Хавок, нервно прикуривая сигарету. — Мы за этим сюда и идем, — равнодушно пожимает плечами Карамон, ни на секунду не отклоняясь от замысловатого маршрута.       Без проводника в этих узких замызганных улочках потеряться легче легкого. Даже во время патрулей солдаты пользуются картой, чтобы случайно не заблудиться. Все трое это понимают, а потому ни один не решается повернуть назад. В конце концов, Ишвар — территория армии Аместриса, и им ничего не должно угрожать. Но все же неприветливый холодок ползет по спине в этот до безобразия жаркий день. И непонятно, то ли от возможной засады, то ли из-за открывающихся картин. Глиняные здания пристроены друг к другу вплотную. У некоторых домов отсутствует одна стена. Они видят это далеко не в первый раз, но до сих пор в головах бьется ошарашено-презрительная мысль: «Да как вы так, блядь, жить можете».       Молодая девушка окрикивает их, обнажая одно свое плечо. Она молода, почти подросток, но солнце и род профессии ее не пощадили. Смуглая ишварская кожа местами в кровавых подтеках, прошлый клиент явно взял с нее сполна. Пошлый яркий макияж привлекает внимание, лишь для того чтобы ужаснуться. Первые морщинки залегли уже в уголках глаз. Платье скорее всего самое лучшее, что есть у нее, но даже оно выглядит под стать трущобам: потрёпанное, поблеклое и разваливающееся. Она не очень говорит по-аместрийски, мешая слова с каким-то Ишварским диалектом и аэругским говором, но понять ее много ума не надо. — Я — дешево, — кричит она, заставляя Фьюри удивленно повернуть на нее взгляд, в непонимании лексической конструкции.       Каин самый молодой и неопытный из военных. Он почти не выходит из штаба по роду профессии, а потому его единственного удивляет подобная картина. Одно дело знать, а второе видеть. Девушке только этого и надо. Она чувствует, что завладела вниманием, и начинает себя продавать. Она принимает более развратную позу и смотрит на Карамона в женском платье и с вуалью на лице, как на конкурентку. Она знает, что от каждого клиента многое зависит. Единственное, чего она не знает, что в этих выщеголенных вояках в потрепанных рабочих костюмах она вызывает далеко не желание и похоть. Во Фьюри она будит жалость. В Брэде презрение и отвращение. Хавоку почти все равно, таких женщин полным-полно было во время войны. Обнищавшие и полуразрушенные деревни запоминались ему тем, что люди походили на зверей, дерясь за последний кусок хлеба, а женщины продавали себя целым отделениям и ротам, только чтобы иметь возможность прокормить себя и свою семью. — Я хорошо делаю трах, — кричит она, — Хорошо трах и дешево. Дешево не она.       Брэда дергает Каина за рукав, заставляя продолжать идти. Жан сглатывает вязкую слюну. Ему слишком жарко, ему некомфортно, ему противно. Он солдат, он учувствовал в войне, он убивал людей, ему не должно бросать от этого в ужас. Однако, ужасы войны и ужасы мирной жизни разные. Что понятно и легко объяснимо на войне, ужасает в мирной жизни. И это его поражает и пугает. Ведь сейчас не война. Он не понимает, как такое может быть, что в черте особо финансируемого города существует такой район. Он не понимает, как до такого можно дожить, и как так можно жить. Ему все равно на проституцию, он трахался с проститутками не раз, чай не святой. Но эта девушка что-то иррациональное. Это явно не приносит ей ничерта хорошего, даже заработка, а она даже не пытается найти другой работы. Неужели унижаться перед каждым мужиком легче, чем попытаться что-то изменить в своей никчемной жизни? — Всем вы. Дешево. Двадцать фунтов. Все трах.       Наконец они сворачивают с этой маленькой грязной улочки. Оставляют потрепанную жизнью девушку и ее обещание о «хорошо» и «дешево». Только вот мысли не оставляют о ней ни на секунду. Двадцать фунтов. Она готова была обслужить их троих за двадцать фунтов. За десять фунтов можно купить литр молока и хлеб. Как так, что женщина явно уставшая и измотанная предыдущими клиентами, предлагает себя за две пачки молока и две буханки хлеба? В каком же отчаянье надо быть, чтобы вести себя так? Что с этими людьми не так. Живущим здесь проще торговать своим телом, красть и убивать, чем попытаться стать нормальным человеком. Люди из Оремкейту аморальные ублюдки. Так зачем они здесь, среди злокачественной опухоли приличного общества?       Они спускаются в какой-то потрепанный бар, где тесно, душно и шумно. Люди пьют что-то прямо из общего ведра, протянув длинные трубки. На вид пойло как жидкий цемент: серое и густое. Люди кричат на ломаном аместрийском, споря до посинения о чем-то. И это вторая ипостась этого никчёмного района. Те, кто не убивает и не продает себя, пропивает те малые центы, что он зарабатывает, в местном баре. Безвольные и никчемные люди, занятые постоянной пьянкой, битком наполняют этот бар. К ним подскакивают двое парней неопределенной расы и спрашивают: «Армстронг или Армада?». И прежде чем трое солдат что-то успеют сказать Карамон завышенным голосом отвечает: — Мы не интересуемся ни армией, ни их политикой. Мы здесь, чтобы просто выпить.       Это работает как какой-то код. Их пропускают дальше, усиленно хлопая по спинам и плечам. Карамон ведет их дальше в глубь зала, заворачивая в темную нишу. К ним выходит еще один парень, предположительно ишварит. Карамон молча сует ему несколько купюр. Не так много, чтобы в цивилизованной части Канды на это можно было снять комнату на сутки, едва ли хватило бы на час. Для этих мест это большая сумма. Их провожают на крышу здания. Там стоит небольшая беседка на шестерых человек с возможностью занавеситься. Им приносят такое же ведро с трубками и немного дешевой закуски. Они садятся по два человека на диван, занавешивая входную дверь полупрозрачной шторой, лиц не разглядеть, но можно увидеть, если кто-то подойдет с той стороны. — Из чего это? — робко спрашивает Фьюри, подозрительно поглядывая на ведро. — Тебе лучше не знать, — усмехнувшись, бросает Карамон, смотря на крыши домов.       Зрелище так себе. Трущобы, хоть и небольшие по площади, выглядят одинаково уродливо, что изнутри, что сверху. И более безобразно то, что непонятно, где именно заканчиваются бедные, но опрятные дома не слишком богатых людей, а где начинается этот лабиринт из грязи. Глиняные крыши точно так же засеяны мусором, как и проулки. Единственная вещь, которая здесь стоила внимания — это вид на закат, которого еще несколько часов не будет, и на только что отстроенный театр. Он величественно возвышался вдалеке, даже над более высокими постройками, чем местные трущобы. Театр возведен из мрамора, а широкий купол состоит из витражных стекол преимущественно алого цвета, что создает впечатление еще одного закатного солнца. — Зачем ты нас сюда привел? — спрашивает Жан, косо поглядывая на ведро с выпивкой.       Карамон стягивает с лица надоевшую вуаль и трет глаза, окончательно размазывая свой макияж. Он показушно делает несколько глотков из общей тары, а потом задергивает остальные шторки, отгораживаясь от других таких «вип-кабинок». Он скидывает натиравшие туфли и только потом снисходит до ответа. — По нескольким причинам. Здесь точно никто следить не будет. Я сбил возможный хвост. — А вторая? — торопит его Хавок.       Троим солдатам некомфортно в этом незнакомом для них месте, где большинство людей они презирают. Они редко патрулируют город, давно уже перешагнули ту черту в звании, когда это являлось обязательной миссией. Да и Мустанг постоянно грузит другой важной работой. Фьюри эксперт по технике и связист, а потому штаб он лично покидает крайне редко и со всем увиденным он сталкивается едва ли не впервые. Хавок слышал о местных гетто и видел их постоянно во время войны, но большую часть времени он проводит либо за бумагами в штабе, либо в машине в роли сопровождающего для Мустанга. И только Брэда знает об Оремкейту не понаслышке, эта часть города не подконтрольна ему, но соседствовала с его районом. И Бреда давно старается изменить хоть что-то, но сколько этим людям не дай, все бестолку. — А вторая, — согласно продолжает Эррера, — Это то, что армия игнорирует это место. В том числе и вы. А здесь тоже живут люди. — Да какие это люди, — бормочет Брэда себе под нос, — Они ничего от этой жизни не хотят, вот и сидят в своем дерьме по уши.       Брэда почти зол, потому что не понимает логики этих людей. Почему они предпочитают прозябать свою жизнь в нищете и пороке, когда страна пытается дать им все необходимое. Они сами приехали сюда в поисках лучшей жизни, а по итогу продают себя за центы и закрывают недостающие стены в доме мешками из-под картошки, которые другие выкинули бы как мусор. Они могли бы возделывать землю и разводить скот, как в десятках деревень по Ишвару. Они могли бы пойти работать, работы в этих землях предостаточно. Но они всего лишь срут там же, где и спят, потому что водопровод в лучшем случае один на десять домов, и доставляют проблемы другим, достойным гражданам. Эти люди хуже животных. — Значит они для тебя не люди, просто потому что бедны? — спрашивает Карамон угрюмо. — Они сами виноваты в своей бедности, — скривившись, отвечает майор.       Брэда правда считает, что если человек хочет достойно жить, то тот сделает все ради этого. Что ради того, чего действительно хочешь, в лепешку разобьёшься, но сделаешь. Перед глазами у него всегда стоит немало поразительных примеров этой мысли. Он знает немало достойных примеров людей, которые снова и снова вставали и продолжали жить несмотря ни на что. И ему кажется кощунством то, что его лучший друг продолжал сражаться за свою команду, когда был прикован к коляске, а эти здоровые люди не хотят бороться даже за собственные шкуры. — Это порочный круг. Им самим не нравится так жить, особенно здесь, с видом на роскошь, — Карамон машет рукой в сторону театра, который проглядывается даже сквозь ткань на окнах. — И что же они сделали? Ничего, — припечатывает Брэда.       Мало ли что может не нравиться, но просто сидеть и ныть об этом — недостаточно. Нужно бороться за гребанное место под солнцем. Брэда признает, что и сам далек от идеала. Он понимает большую часть людей, а потому и принимает их со всеми недостатками. Однако жители подобных трущоб всегда были для него загадкой. Странной и противоречивой, даже отталкивающей загадкой. Он не может понять этих людей, хотя, возможно, даже не хочет. — Ваш начальник рвется в кресло фюрера. Только вот правителям нужно заботиться обо всех. Не только об элите. Не только об армии. Но о деревнях. О селах. О больных людях. О людях, которым нужна помощь. О преступниках, которые уже отсидели и которые только находятся в тюрьмах. О выходцах из таких гетто. — А почему вас это так волнует? — спрашивает Фьюри.       Карамон ухмыляется одним уголком губ. Истинных причин он никогда не расскажет. Он никому не расскажет историю своего детства. Они с Бланкой старались изо всех сил не только скрыть свое прошлое ото всех, но и забыть его как страшный сон. Забыть не вышло, не получится просто выкинуть несколько лет своей жизни. Это всегда проявлялось в мелочах. Даже спустя годы после этого кошмара. Даже когда они познакомились с Эдвардом. Они всегда доедали еду, потому что их преследовало ощущение, что завтра ее может не быть. Они могли позволить себе хорошую одежду, но предпочитали ремонтировать ее по многу раз.       Они с сестрой родились в подобном месте. Только хуже. Трущобы в Аэруго стоят по большей части на воде. Единственное место, откуда бедняков не гнали палками. Дома размывало от постоянных дождей, но дождь был в радость, потому что с дождем с улиц смывало все дерьмо и мусор. Он не умел читать до девяти. Бланка до восьми. Они бегали по улицам с такими же детьми, которых воспитывали далеко не родители, и жалобным голосом просили: «подайте на хлебушек». Иногда их ставили отвлекать зевак, пока другие беспризорники таскали кошельки у прохожих. Именно тогда они и осознали свою любовь к танцам. Богатеи любили смотреть на то, как чумазые, тощие дети изворачивались за кусок хлеба. Они все творили кто во что горазд, лишь бы привлечь внимание. Будто старались сами себе доказать, что они существуют. Таких детей, как они, было много, и они все были невидимками. Потому что если из них кто-то пропадал, его даже не вспоминали.       Почему семья оказалась в трущобах, Эррера не знает. Дед был ветераном нескольких войн. Одна бабка медсестрой в госпитале. Вторая полжизни протрудилась на виноградниках, пока не слегла. Родители имели очень посредственное образование, не могли даже выучиться, чтобы устроиться на работу. Их не брали даже на плантации, просто потому что рабочих мест было недостаточно. На завод не принимали, потому что не обучены ремеслу. Младших детей несколько раз они «теряли» в надежде, что они с Бланкой не вернутся домой. Правда потом родители огребали от обеих бабушек, но это не значило, что это не повторится снова. Прокормить всех было нереально, а родители даже и не пытались. Их спасли перемены во внутренней политике Аэруго. Их спасло то, что деду с бабкой начали выплачивать военные пенсии. Это все еще было не так много, но достаточно для существенных изменений. Это позволило отправить их в школу и одеть поприличней. Утром они с Бланкой учились с детьми младше их на три-четыре года, а вечерами они танцевали на потеху богатой публике за звонкие монетки. Жизнь продолжалась с одним главным отличием. Они больше не воровали. А за красиво одетых танцоров платили больше.       Вся семья усиленно игнорировала эту главу в их жизни. Отец об этом тактично умолчал в своей книге. Мать, даже безумолку болтая с соседками по нынче приличному двору, и словом не обмолвится о грязном прошлом. Бланка унесла их маленький секрет с собой в могилу. Сам Карамон не расскажет об этом ни одной, даже мертвой, душе. А потому, тяжело вздохнув, он отвечает то, что едва ли можно назвать полуправдой: — Потому что никто не должен быть забыт. Я хочу, чтобы вы понимали всю важность вашей общей цели. Чтобы, если что, могли бы вашему командиру вправить мозги. Не хочу, чтобы получилось так, что доверил важные документы пустобреху. — Зачем им помогать, если они ничерта не пытаются изменить? Та девочка даже не чешется найти нормальную работу! — огрызается Хавок, вспоминая других женщин, которые торговaли собой во время войны. Они продавали себя, а он их окупал, потому что не знал, наступит ли завтра. Он боялся и боялись они. В те дни страх не отпускал никого. Страх за себя и за завтрашний день. Было так страшно, что ты переставал бояться вовсе. Все, что тебе оставалось это искать хоть что-то что заменит этот животный страх в тихие дни: страсть, ярость, боль. В дни непрерывного огня было даже не до этого. В то время всем нужно было как-то выживать.       Карамона коробит от подобного отношения, но он старается вести себя спокойно. Ему отчаянно хочется содрогнуться всем телом от воспоминаний. О том, как отчаянно хотелось есть в детстве, кажется, постоянно. О том, что даже если ты стараешься честно заработать хотя бы пару лир, чистя чужие сапоги, а тебя этими сапогами по хребту. О том, что старшие дети и не только дети легко могли отобрать весь их небольшой заработок. О том, чтобы доказать всем какой ты быстрый, ловкий и сумасшедший, приходилось с бешеной скоростью стучать промеж пальцев раскрытой ладони острым ножом. Это был один из немногих способов заявить: «не связывайтесь со мной». Сколько из них осталось в живых? Карамон, не удивится, если только он.       Некоторые из таких детей, как они, просто исчезли. Другим не хватило денег на лекарства. Еще была одна девушка, он с ней поддерживал связь даже после того, как Эррера покинули трущобы. Хорошая девушка была, мечтала вырваться из этой нищеты. Училась читать по книжкам, которые он ей таскал. Ее не стало в шестнадцать. История сопливая и грустная, а он уже даже ее имени толком не помнит, только кличку Molinete. Кажется, имя начиналось на «Ма». То ли Марлен, то ли Мари, то ли еще как. Имени он не помнит, а историю до сих пор. Потому что труп он обнаружил. И сбежал со страху.       Мать ее умерла в родах вместе с шестым ребенком. Отца прирезали через несколько лет, когда тот возвращался с тростниковой плантации. Эта самая «Ма» была старшей из пятерых детей. И ответственность легла на нее. Много ли желающих взять на работу девочку из гетто, которая даже читала тогда по слогам и считала до ста с ошибками? Вот ее и не взяли. Никому такие, как они не были нужны. Лишняя морока. И куда ей было идти? Либо плантации, где взрослые загибались, либо телом торговать. Что там, что тут люди загибаются. Только по разному. Ей было четырнадцать и у нее было четыре голодных рта, от которых пользы не особо много. Могли только сапоги чистить, да побираться.       Molinete сделала выбор. И Карамон даже не уверен, что выбор был не правильным. Может быть в ином случае, она умерла бы даже раньше. Однажды клиент перестарался. Карамон до сих пор жалеет, что сбежал тогда. Ему тоже четырнадцать было и он испугался. Просто по человечески испугался. В том теле было не узнать юркую подругу детства. Она была брошена как сломанная кукла на пол. Он навсегда запомнил это синюшное лицо с закатанными глазами, от рта и носа которого шли беслые с красным дорожки телесных жителей. Как только он понял, что Molinete не дышит, Карамон побежал не оглядываясь. Теперь ни могилы не найти, таких как она сваливают всех в одно место без табличек, ни узнать, что же стало с другими четырьмя детьми. Molinete была его первым другом, помимо собственной сестры. И для нее не было другого пути, кроме как продавать себя. Она терпеть не могла это, но это единственное, что у нее покупали. Не труд и старание, а тело и молодость. А когда она кончилась, то ее просто бросили. Он сам ее бросил. Дурак. Единственное, что он может сделать, — это заставить спасать таких же как она. — Они неграмотны, они не получили нормального образования. Они ничему не обучены. Их не берут на работу, потому что рабочих мест не хватает, потому они выходцы из гетто, потому что они постоянно совершают ошибки из-за безграмотности. Они хватаются хоть за какую-то работу, даже самую малооплачиваемую. Их дома буквально состоят из говна и палок. Это порочный круг. И проституция — это часть гребанного порочного круга. У них нет альтернатив.       Ненадолго на крыше устанавливается тишина. И Хавоку, и Брэде есть над чем подумать. Они и раньше об этом думали, но как-то однобоко, с позиции презрения. Они презирали таких людей, их окружение презирало таких людей. Они чуть ли не впервые встречают того, кто так отчаянно защищает этих проституток, воров и бездельников. Фьюри все же пробует странный напиток. Он оказывается густым и тягучим. На вкус он был сразу и кислый, и острый, и сладкий. Каин ни разу ничего подобного не пробовал, но алкогольная бурда явно попадала между отметками «вкусно» и «так пойдет». Он делает несколько больших глотков, прежде чем спросить очередной вопрос, который бьет в самое яблочко. — Зачем вы это нам рассказываете? — Нет ничего хуже, чем идти за человеком вслепую. Вы подле вашего командира, он слушает ваших советов и мнений. Иногда, чтобы видеть проблему, в нее нужно ткнуть носом, - Крамон печально ухмыляется, а затем призывно хлопает в ладоши, - Что-то мы с вами заболтались о деле. У меня предложение. Давайте сыграем «правда или выпивка»? Только осторожней, эта штука коварна и бьёт в голову неожиданно.       Предложение больше вызывает недоумение. Шпион, предлагает сыграть в игру, где он будет выбалтывать секреты. Карамон выглядит на удивление спокойным и расслабленным под тремя испытывающими взглядами. Брэда решает, что это своеобразный обмен информацией, завуалированный красивыми фразами. И Брэда ошибается. На робкие кивки, Эррера просто хлопает в ладоши еще раз и оповещает: — Ну вот и хорошо, я первый задаю вопрос. Итак, прапорщик Фьюри, вы грызете ногти?       Каин, которого Брэда и Хавок или Фарман периодически брали с собой выпить, редко оказывался в центре событий. А первый вопрос, тем более такой нелепый, мгновенно притягивает внимание всей компании к его скромной персоне. Это непривычно, может даже немного некомфортно. Он смотрит на собственные ногти, аккуратно подстриженные. А затем на задавшего вопрос Эррера и только после этого отвечает. — Только когда волнуюсь. Это происходит очень редко, — честно признается он, а затем делает глоток из общего чана, понимая, что скоро игра примет оборот, где без градуса не обойтись. — Я следующий? — уточняет Хавок, и получив одобрительный кивок, обращается к своему лучшему другу, — Существует ли такой человек, которым бы ты восхищался?       Брэда внимательно смотрит в глаза друга, который сидит напротив него. Хьяменс Брэда, тактик в обличье идиота. Он принял то, что его часто могу принять за дуболома и идиота из-за его внешнего вида. Он принял то, что люди недооценивают его и думают о нем всякую ерунду. Но такой вопрос лучшего друга не то что ставит в тупик, а даже скорее задевает. Майор трет переносицу, тяжело вздыхает и, сделав пару глотков пойла, наконец отвечает на этот вопрос: — Да, есть. И сейчас я подумываю о том, чтобы исключить тебя из этого списка, придурок.       Хавок растягивает губы в широкой улыбке и хлопает Брэду по плечу. Правда улыбка все-таки померкла, после сурового взгляда друга. Жан делает несколько глотков вне очереди, а затем откидывается на диван. Следующий по кругу должен быть Хьяменс, а тот скорее всего попытается выиграть от всей этой ситуации. — Карамон, откуда и как давно ты знаешь Элрика?       Собственно, вопрос интересует всю компанию уже давно. Все смотрят внимательно на аэружанина. Тот может уйти от вопроса просто выпив штрафную, но не делает этого. Парень не меняет расслабленной позы, лениво потягивая алкоголь через трубочку. Он поднимает глаза и хмыкает: — Он приехал в Аэруго. В тот день мы с сестрой отплясывали на потеху туристов. А он шел весь серьёзный и угрюмый, будто ему кто-то на любимый плащ насрал. Ну и мы его вытащили на площадку. Это было лет шесть назад. Или cемь? Нет, все-таки шесть, пока еще шесть, — в уме прикидывает даты Карамон, - В общем его с этого расслабило, а потом сестра к нему подкатила. — Поверить не могу, Эд умет танцевать? — спрашивает Хавок. — Ну, тогда не умел. Но пошляйся по миру со странствующими танцорами, и не такому научишься, — ухмыляется Карамон своей самой очаровательной улыбкой, — Прапорщик Фьюри, ваша очередь. — Вам не обязательно каждый раз обращаться ко мне по званию, — неловко улыбается Каин, — Что ж, Хавок, остался вопрос тебе. Тебе давали прозвища в детстве?       Хавок отводит глаза куда-то в сторону и достаёт очередную сигарету. Это было слишком давно, в той части памяти, которую слишком редко достаешь. Это хорошие воспоминания. Хорошие, но слишком далекие, чтобы быть целиком радостными. Об этом говорить неловко, но его никто не торопит. Он фыркает несколько раз старым наплывшим воспоминаниям, а затем улыбается. Наконец, прихлебнув уже больше по привычке, он начинает говорить: — Да, прозвищ было полным-полно. Дед окурком звал, я до двенадцати лет самый низкий был, а потом вымахал. Соседские мальчишки, после того как я вшей нахватался, и меня налысо обрили, стали звать Рысым, больно череп выдающийся был. А отец кликал Буренкой, я молоко по утрам в магазин таскал перед школой.       Остальные собеседники смеются. Хавок тоже усмехается одним уголком губ. Хорошее тогда было время. Ни войны, ни проблем, ни работы. Кажется, это было все вот только что, но при этом так неисправимо далеко. Больше он не низкий, больше он не лысый и больше не носит молоко по утрам на прилавок. Больше он не гоняет мяч с соседскими мальчишками. Больше он не подкидывает соседке по парте записки и не таскает ее портфель. Больше он не тот ребенок. Он осознал это не сегодня и не вчера, но вспоминать об этом отчаянно больно. Будто он потерял самого себя. Будто ошибок сделано больше, чем он может исправить. Хотя, ничего из этого не произошло. Это светлая грусть и тоска по тому себе, кем он был до того момента, как его вместе с другими мальчишками не кинули в мясорубку. От размышлений его отвлекает чуть захмелевший Карамон, хлопающий себя по коленке. — Лейтенант Хавок… — Давай без официоза. В конце концов мы пьем, а не отчеты сдаем, — отфыркивается Хавок, — И вообще, мне два вопроса подряд. Так несправедливо! — Жизнь вообще несправедливая штука. Так вот, Хавок, — поправился Карамон, а затем продолжил, — Блондинки или брюнетки? — Сиськи, — протяжно вздыхает Жан, — желательно третьего-четвертого размера. Они такие большие. Такие упругие, а как в руки ложатся. — Что-то у тебя слишком маленькие руки для четвертого размера, — подкалывает его Брэда. — Ничего-ничего, в самый раз, — лейтенант несколько раз сжал ладонями воздух, мечтательно закрыв глаза.       Все смеются с его возвышенного выражения лица, но от него никто иного и не ожидал. Атмосфера постепенно становится совсем расслабленной, воздух гуляет по крыше. Алкоголь дурманит голову. И то, что еще полчаса назад казалось таким важным, сейчас уже не имеет значения. Хавок обращается к Фьюри: — Каин, какова скорость полета очень голодной ласточки?       Мужчина смотрит на вопрошающего как на идиота. Дурацкий вопрос вызывает сначала недоумение, а потом предвкушение от возможного ответа. Каин делает пару глотков и закусывает чем-то, что попадается под руку. — Никакая. Очень голодная ласточка — мертвая ласточка.       Хавок усмехается уголками губ. А потом пинает Брэду под столом. Мужчина возвращает пинок, а затем получает куском колбасы в лицо. Брэда переводит палец на друга, будто это самое опасное оружие в мире и, растягивая слова, спрашивает, игнорируя протесты, что это второй ему вопрос в этом круге: — Расскажи глупую историю из детства.       Хавок кривит лицо и еще раз пинает друга под столом, потом делает несколько больших глотков. Бреда чешет подбородок, наблюдая, как друг силится вспомнить хоть что-то не позорящее его честь и достоинство, но это не особо получается. Фьюри в тихую утаскивал с тарелки один за другим огурец. Карамон с тихим присвистыванием почти не отрывался от всасывания напитка. Наконец Жан сообразил, что можно рассказать. — В нашей деревне на отшибе жил бомж. Хороший дядька, да дом погорел. Вот и перебивался, где мог, а от того был суровый, что пиздец. Ну мы пацанами во дворе играли то в солдат, то в диверсантов, то в шпионов. Ну, в общем, повадились следить, кто за кем может. Всем быстро наскучило. Все эти взрослые дела в детстве казались еще той херней. А мне казалось, что дедок что-то замышляет. Я за этим бомжом еще две недели следил, пока он мне десять фунтов не сунул, чтобы я от него отстал.       История вызывает у всех слабые улыбки, но не более того. Впрочем, рассказать историю повеселее никто не требует. Все переводят взгляд на Фьюри, который грызет очередной огурец. Тот застывает с открытым ртом, а затем давится слюной. Брэда радушно постучал ему по спине, отчего парень закашлялся еще сильнее. Наконец Каин убирает огурец на всякий случай подальше от себя и говорит: — Карамон, лучше прогуляться голышом, или позволить окружающим прочитать все твои сокровенные мысли? — Голышом я периодически разгуливаю, — легко отвечает Эррера, из-за чего колбасой давится уже Хавок. — Ты это серьезно? — уточняет он.  — Не совсем, но и такое было в моей жизни. Так, значит, снова моя очередь? Майор, — но тут же оказывается прерван Брэдой. — Сапогом говно утёр. Отставить тебе сказали, без званий. По крайней мере сейчас, — гневно ворчит Брэда. — Все-все, понял, — примирительно поднимает руки Карамон, а затем возвращается к своему вопросу, — Брэда, тебе нравится разговаривать с водителями такси о смысле жизни?       Брэда переглядывается с Хавоком, а затем они смеются в два голоса. Фьюри тоже усмехается. Карамон по очереди переводит взгляд с одного собеседника на другого, не понимая, что же он такого смешного сказал. Хавок хлопает Карамона по плечу, немного не соизмеряя свои силы, а потом наконец поясняет: — Я часто работаю у Мустанга водителем и подвожу других коллег. — А этот идиот по совместительству еще и мой лучший друг, — подхватывает пояснение Брэда, мгновенно забывший о недавней обиде на Жана, — Ты не знал, хотя странно, что ты не знал. Видать, ты не такой уж и крутой шпион. Так что можешь задать другой вопрос. — Ну, тогда, если бы каждый раз, когда ты чувствовал себя морально херово, отнимал бы день жизни, сколько бы тебе осталось жить? Возьмем среднюю продолжительность жизни по Аместрису 67 лет.       Атмосфера быстро поменялась из легкой и непринуждённой на мрачную и тягучую. Брэда усмехается уже совсем не весело, а как-то тяжело и печально. Возможно, он не был на войне, но это не значит, что у него не было воспоминаний, которые он предпочел бы забыть. Возможно, он не решает проблемы мирового масштаба, но это не значит, что он не устал, как проклятый. Он смотрит в полупустое ведро, а затем вынимает все трубки из сосуда и пьет прямо из ведра. Хавок едва слышно присвистывает. Наконец Брэда отрывается от ведра и бросает: — Я был бы уже мертв.       Никто не комментирует только что произошедшее. Карамон возвращает трубки на место и сам делает несколько глотков. Фьюри упорно разглядывает свои ногти, которые теперь кажутся ему не такими уж и ровно подстриженными. Хавок громко фыркает и указывает покачивающимся пальцем на самого Эрреру. Карамон закатывает глаза, но кивает. Хьямонс с интересом наблюдает за другом, который пытается выдать колкий вопрос. — Расскажи самый неловкий случай, в который ты попадал.       Карамон закатывает глаза, но не возражает. Минуту или две он перебирает в памяти все нелепые случаи, пока вдруг не вспоминает то, от чего его щеки мгновенно покраснели. Это было тот случай, о котором он не говорил и делал вид, что этого вообще не случалось. Слишком было нелепо и неловко. Алкоголь — зло. Путешествия — зло. Куча молодых людей в одном месте — зло. — Боже, я надеялся об этом не вспоминать. В общем, как-то раз я, моя сестра и мой хороший друг ночевали в гостинице. Это был двухэтажный номер, который сдавался по дешевке, потому что санузел в номере не работал, свет работал не везде, а еще во время дождя с крыши в одном месте текло. Нужно было ходить на цокольный этаж в туалет для персонала и пользоваться свечами, но в остальном это был шикарный номер за смешные деньги. На первом этаже были моя сестра и мой друг, который был ее парнем. А на втором разместился я. В тот вечер я напился в спикизи и склеил трех девушек. После первого захода мне приспичило отлить, но было лень идти на первый этаж. В общем, я справил нужду в окно, в надежде, что все попадет в кусты. В общем, дело движется дальше, второй раунд. Я и три знойные красотки, и тут стук в дверь. Прежде чем я успел что-то понять, одна из этих барышень открыла дверь. На пороге стояли полураздетые и мокрые мой друг и моя сестра. До меня только начало доходить, что кажется я спьяну не рассчитал аэродинамику струи и попал не в кусты, а на балкон, который находился на первом этаже номера. А в это время эта мадам выдает: «О, присоединяйтесь к нам». Бля, нам еще три дня было неловко разговаривать.       Солдаты покатываются от рассказанной истории. История разрядила всю напряженную атмосферу, возникшую из-за неуместного вопроса. Хавок смеется в сгиб локтя, едва заметно прихрюкивая. Брэда гогочет, запрокинув голову. Фьюри покрывается красными пятнами, представляя насколько же это было неловко, но даже он не может сдержать смех. Наконец, вдоволь отсмеявшись, Брэда тычет пальцем во Фьюри: — Давай, расскажи свою самую плохую шутку, над которой никто не смеялся, Каин. — Что? Но я обычно не слишком много шучу, — пытается отказаться прапорщик. — Ну, тогда допивай остаток ведра, — подхватывает Хавок, провоцируя несчастного парня.       Фьюри смотрит на ту четверть неизвестно чего, что осталось в ведре и тяжело вздохнув начинает думать над шутками, которые он знает и, какая вообще никому не понравилась. Он уже был изрядно захмелевший и понимал, что допивать весь остаток было не лучшей идеей. Наконец, он кивает самому себе и, глубоко вздохнув, начинает: — Ладно. Ладно. Я знаю одну очень плохую шутку. Пожалуйста, не спрашивайте, откуда я ее услышал. Почему глухонемая девушка мастурбирует одной рукой?       Трое людей переглядываются между собой и пожимают плечами, тогда Фьюри продолжает: — Потому что второй она стонет.       Сначала все с непониманием посмотрели на прапорщика. Затем до охмелевших мужчин начала доходить шутка. После этого тишину разорвал смех Хавока, который возник не столько из-за самой шутки, сколько из-за сочетания алкоголя в крови, абсурдности ситуации и человека, который травил этот самый анекдот. За ним рассмеялись и остальные, которые явно испытывали диссонанс при виде тихого и вежливого Фьюри, который травил грязные шутки про постель и инвалидов. — Это ужасно, — выдыхает Жан, тыча пальцем прямо в лицо. — Я знаю, — нисколько не отпирается молодой человек. — И много ты подобного знаешь? — спрашивает Карамон. — Достаточно, — предельно вежливо подчеркивает Каин. — Давай еще одну, — просит Эррера, а прапорщик достаточно пьян, для того чтобы согласиться. — Беда не приходит одна. После взрыва на цементном заводе прошел дождь — и жизнь на предприятии застыла.       Волна смеха снова прокатывается по беседке. Пойло действует медленно, но неумолимо. Смех раздается не потому, что шутка смешная, а потому что она очень плохая, а они уже пьяны. После чего Карамон поднимает палец и рассказывает уже свой анекдот. — В семье каннибалов умер дед. И грустно, и вкусно. — Бля, — выдыхает на одном дыхании Жан, — слишком черный юмор. По-моему, в беседке аж почернело. — Это не в беседке почернело, а вечер наступил, — усиленно мотает головой из стороны в сторону Брэда, будто пытаясь что-то смахнуть с лица, — Все, Фьюри, задавай свой вопрос Хавоку, и давайте расходиться. Нам еще как-то выбираться из этого лабиринта. — Да не ссыте, выведу я вас в цивилизованную часть Канды, — отзывается Карамон, присасываясь к трубочке с громким чавкающим звуком, — Давай, жги Фьюри. — Не по моей части. Жжёт у нас обычно генерал-лейтенант, — бормочет прапорщик себе под нос, а потом поворачивается к человеку, которому еще не задавали вопроса в этом кругу, — Итак, Хавок. Твой самый бесполезный навык.       Хавок долго пытается осмыслить суть вопроса. Все начинают понимать, что всем за этим столом действительно хватит. Наконец он снова поднимает палец и указывает им прямо вверх, затем во Фьюри, а потом снова вверх. Он набирает побольше воздуха в легкие, затем встает, шатаясь, с места и разыгрывает целую маленькую сценку, качаясь как лист на ветру. Он достаёт последнюю сигарету из пачки и затягивается так, что начинает еще сильнее качаться. Брэда пытается подхватить друга под руку, но сам чуть не падает на землю. Затем они наконец-то становятся в более-менее стабильную позу, поддерживая друг друга под локти, и Хавок наконец-то выполняет свой трюк, который выполнить с обычной сигаретой кажется не реальным. Он выдыхает семь колец дыма, а восьмое пропускает через семь других. Карамон и Фьюри хлопают в ладоши, но Жан снова затягивается, а затем, приставив пальцы ко рту, выпускает по два кольца сразу. — Пиздец ты циркач, — ржет Карамон, натягивая на ноги туфли. — Смотри еще один трюк, — хмыкает Хавок, вдыхая последнюю затяжку.       Он чуть приоткрывает рот и втягивает дым, выходящий изо рта, носом. На лице Жана целый дымный водопад, и выглядит это вполне эффектно. Еще бы эффектнее это выглядело, если бы он не шатался на месте и не подпирал Брэду. Карамон снова хлопает в ладоши, а затем встает. — Ну все, мужики, пора расходиться, — к удивлению всех остальных он даже на каблуках держится уверенно.       Он уверенно идет к выходу с крыши, но его окрикивает Хавок: — Эй, красотка, ты тюль забыла на ебало повесить.       Карамон поворачивается на сто восемьдесят градусов каким-то чудом и салютует старшему лейтенанту. Затем цепляет за ухо застежку, занавешивая лицо. И констатирует уже всем очевидный факт: — Охуенно посидели. — Надо будет повторить, — соглашается Брэда.