Перекуют мечи свои на орала

Драхма.       Как он оказался в этой ситуации, Эдвард не понимает. Он относился к историям из разряда «случайно переспал» очень скептично. Ну вот как так можно? Шел голый мимо, споткнулся и упал членом на такого же голого человека? Или поскользнулся и упал лицом в промежность? Бред чистой воды.       Вот только именно в такой ситуации Эдвард оказался буквально час назад. Он, конечно, не падал на партнёра, но как так вышло, категорически не понимает. Это все напоминает комедию абсурда. Элрик лежит, уткнувшись в сгиб локтя, только бы ничего этого не видеть. Парень рядом с ним смотрит в потолок, очерчивая какие-то символы на его спине. В груди Эдварда клубится черным дымом отчаяние, презрение к самому себе и какая-то парализующая беспомощность. Наверное, это первый раз, когда ему было настолько «слишком хорошо», а потом наступило настолько обезоруживающее «слишком плохо». — Тебе настолько не понравилось? — усмехаясь, спрашивает юноша, неожиданно разделивший с ним ложе. — Не в этом дело, — глухо отзывается Эдвард.       Если бы в этом было дело, все было бы куда проще. Если бы ему не понравилось, все можно было бы списать на неудачный эксперимент. Но нет, Эдварду как раз-таки понравилось. Это было иначе чем с девушками. Там где у женского тела плавные изгибы, у мужского жёсткие линии. Там где у женщин в лучшем случае растет лёгкий пушок, у мужчины были жёсткие волосы. Вместо высоких и звонких стонов, были низкие, глухие и гортанные. Вместо тонких и изящных ладоней, были сильные и мозолистые руки с выступающими венами. Даже запах тела терпкий, ярко выраженный, отдающий приятной горечью, столь отличающийся от нежных и сладковатых нот с едва заметной кислинкой. Все это чертовски непохоже, чертовски по-другому и от этого не менее совершенно неподражаемо великолепно. И от одних мыслей о сравнении мужчин и женщин в постели к щекам Эдварда приливает краска смущения и стыда. — Я никому не расскажу, что между нами произошло. Да и тебе нечего бояться, никто не посмеет тронуть объявшего Истину, — продолжает его успокаивать юноша.       Эдвард может поклясться, что тот пытается начертить на его спине какой-то преобразовательный круг. Впрочем, он не делает ничего, чтобы помешать этому. Даже если бы его сейчас расстреливали, он ничего бы не предпринял. На то чтобы сопротивляться нужны силы и желание. У Эдварда нет ни одного, ни другого. Он языком то едва-едва шевелит. — Ну да, только попробовать кусочек, — отшучивается Эдвард, но голову так и не поднимает.       Дышать становится почти невозможно, но если он задохнется, то не придется смиряться с тем, что он переспал с гребанным монахом в гребанной Драхме, где поклоняются гребанной Истине и расстреливают гребанных мужеложцев. И тем не менее, это меньшая из его возможных проблем. Эдвард, наконец, через силу, поворачивается лицом к юноше, но смотрит куда-то ему за плечо, пытаясь игнорировать. За окном падает снег. Сегодня тепло. — Ты переживаешь из-за измены? — продолжает допытываться парень.       Почему ему попался в партнеры именно тот, кому охота поговорить после секса? Почему он вообще оказался в этой ситуации, в этой постели, с этим мужчиной? Он ни черта не понимает, а в первую очередь не понимает именно себя. Этого не случилось в пестрой Крете, где каждый, будь то мужчина или женщина, притягивали к себе взгляды. Это случилось в Драхме, даже не в крупном городе, а в поселении, которое можно сравнить с монастырем. Он просто изучал теурегию.       В его научных изысканиях ему помогал этот послушник, будущий монах. Он спрашивал его и спрашивал об Истине, и это не то, что должно было возбудить Эдварда. Но мальчишка смотрел на него с таким восхищением и трепетом. Алхимия в Драхме больше религия, чем наука. И здесь часто смотрели на него как на избранного, почти мессию. Они смотрели на его шрамы, не только телесные. Они видели что-то уже недоступное взгляду Эдварда. Они говорили, что душа у Эдварда в следах от Kalinov Most, что он пропах Puchai reka. И слышать это было жутко. И еще более жутко видеть обожание сотен глаз.       Эдвард все еще не понимает, как он умудрился растаять под восхищенным взором послушника. Он не понимает, почему то, что он классифицировал как «жуткое», в один момент превратилось в «возбуждающее». Он отчаянно пытается разобраться в себе, но мальчишка не спешит замолкнуть, и это действительно раздражает. Элрик хорошо умеет концентрироваться на мыслях, но нельзя концентрироваться на том, чего нет. У него в голове ни одной связной мысли, только вопросы и непонятные, но ужасающие его, эмоции.       Эдвард не выдерживает. Он понимает, что юноша не сделал в сущности ничего такого, просто пытается помочь, но этого слишком много. Элрик и сам не до конца понимает себя. Он отрывает взгляд от хлопьев снега, которые с его ракурса больше похожи на пепел, и смотрит прямо в черные раскосые глаза. И перед тем, как в гневе выплатить то, о чем он потом пожалеет, в голове Эдварда проскальзывает предательская мысль «у меня определенно есть свой типаж». — Да, блядь, именно в этом проблема, Пересвет. А теперь не мог бы ты не лезть в душу хотя бы пять минут? Пять минут — это все, о чем я прошу.       Парень обиженно замолкает. От этого становится ещё поганее на душе. Эдвард вроде взрослый человек, никто его насильно в койку не тащил, а он срывается и выставляет себя потерпевшим. Какой же он всё-таки засранец. Эдвард сгибается пополам, упирая руки в колени и зарывая ладони в свою и без того растрёпанную шевелюру. Он смотрит перед собой некоторое время, собираясь с духом: — Прости, — буркает себе под нос Элрик, — Я просто… — Запутался? Испуган? Зол на себя? — Помогает подобрать слова послушник. — Да, — кивает Эдвард головой, — Все это. Это не то, чего я ожидал от себя. — Измены или того, что переспишь со взрослым мужем? — Не льсти себе, ты едва ли старше меня. Как там у вас говорят? Молоко на губах не обсохло, — ухмыляется Эдвард. — Да? Где? Здесь? — Наигранно притворяется юноша, вытирая большим пальцем губы, а затем с очень пошлым выражением лица его облизывая.       Эдвард несколько завороженно смотрит, как язык слизывает то, чего нет. Воображение само прекрасно дорисовывает, что же могло быть на губах Пересвета. И щеки у Элрика медленно покрываются краской. Как хорошо, что он так и не пьет молоко. Иначе он рисковал бы каждый раз краснеть от только что появившейся ассоциации в голове. — И тем не менее? — Подталкивает его к исповеди юноша, после чуть затянувшейся паузы. — Ничего из этого я не ожидал. Я иногда ловил себя на мысли, что некоторые парни или мужчины достаточно… Гм… — Привлекательные? — Снова подсказывает юноша. — Да. Но я не допускал мысли, ну, чтобы я... лег с мужчиной. То есть я… Блядь, как все сложно, — взвывает Эдвард, вскакивая с кровати.       Он мерит маленькую комнату шагами. Три до двери, два до стены, три до кровати, два до окна. Он больше напоминает дикого зверя в неволе, чем человека. И дело даже не в испестренном отметинами теле. Взгляд Эдварда отчаянный, загнанный, злой. Он впервые за долгое время ощущает себя таким неправильным. Мало того, что он изменил девушке, которая его любит, так он ещё в добавок переспал с мужчиной. Поступки, которые всегда заслуживали порицания. Первое порицает он лично. Второе порицает общество, а значит каждый по отдельности. — Я изменил своей девушке. С мужчиной. Она этого не заслуживает. Какой же я ублюдок. Бланка слишком хорошая для всего этого дерьма. Я должен признаться ей, — бормочет Эдвард, заламывая руки. — Пожалуйста, не говори моего имени, — тихо, сдавленно и пугливо говорит юноша.       Голос собеседника поражает контрастом. Еще не далее, как пять минут назад, он задорно смущал Эдварда, но сейчас от одного упоминания, что о контакте узнает кто-то третий, в глазах Пересвета мгновенно вспыхнул страх. И от чего-то это кажется неправильным. В таких черных глазах не должно быть страха. Эдвард смотрит на обнаженного парня перед собой и секунду не может отвести взгляд. Дело не в черных глазах и темно-каштановых волосах или даже подтянутой фигуре, дело в шраме на животе. Такие шрамы остаются от ожогов. Они не просто с нарушенной пигментацией, а с пятнами и неровными, рваными рубцами, расположенными на боку в хаотичном порядке. В центре ожога расположено клеймо в форме буквы брахманского алфавита. — Откуда этот шрам? — спрашивает Эдвард, внезапно совсем не заботясь о бестактности вопроса. — Вызывает отвращение? Могу одеться, — мгновенно и так же тихо отзывается Пересвет, ища верхнюю часть робы. — Нет. Ничего такого. Просто интересно, — поясняет Эдвард, а затем кивает в сторону своей правой ноги, — В конце концов, не мне смущаться шрамов. — Твои шрамы символы объятий Истины, — качает головой послушник, — А мои того, что я родился неправильным. Клеймо «g» обозначает «guznoeb». Просто очередное обозначение мужеложцев. Я был сыном уездного милицейского. Только это от тюрьмы меня и спасло. Дали на выбор либо принудительное лечение, либо готовиться к постригу. Понимаешь, после лечения люди другие. И я решился. Мне поставили клеймо и отправили сюда. — Клеймо остаётся ровными линиями. А у тебя шрам вокруг, как будто ты горел, — осторожно уточняет Эдвард. — Хорошо знакомы шрамы от ожогов? — Болезненно скалится Пересвет, ему не хочется говорить о своем прошлом.       Эдвард не может залезть в чужую голову, но не надо уметь читать чужие мысли, чтобы понять, что эта тема будет глубоко неприятна. Он снова присаживается рядом на кровать, не настаивая на рассказе, но и не отказываясь от собственного вопроса. Что могло оставить подобные шрамы, тем более после того, как клеймо поставили? Пересвет пытался его свести? Или было что-то еще не менее ужасающее? — Есть знакомый специалист по ним, — тихо говорит Эдвард, не отрывая взгляда от клейма, оглаживая самыми кончиками пальцев рваные края. — И как, красивый специалист? — Эдвард не понимает, Пересвет пытается увести тему в сторону или просто вернуться к своему обычному провокационному поведению. — Никогда о нем не думал в подобном контексте. Он был моим начальником, — отмахивается Эдвард, не собираясь сейчас думать о Мустанге.       Мустанг вообще не был тем, о ком он часто думает. Бывший начальник был неплохим человеком, с просто отличной командой. Но не было ни одной логичной причины о нем сейчас думать. Эдвард в каком-то роде бежал от своего прошлого. Он едва ли упоминал брата, Уинри или любого другого небезразличного ему человека, с чего бы ему говорить о Мустанге? Элрик редко рассказывал о своей жизни хоть что-то, а потому и возможность вскользь брошенных упоминаний сводилась к минимуму. В чем-то забавно, что первое его упоминание за почти два года путешествий случается именно в этой ситуации. — Был? — осторожно уточняет Пересвет, понимая, что непонимание могло возникнуть из-за неправильно построенной лексической конструкции иностранцем, — То есть его больше нет? — Что? — Эдвард понимает, как прозвучала фраза, а потому начинает сдавленно смеяться, — Нет, он живее всех живых, занимается все тем же. Эту лошадь просто так не пристрелить. — Так он специалист по шрамам от ожогов? Я думал, что ты был военным, а не медиком, — резонно замечает юноша, расслабившись, что не посягнет на память умершего. — А он их не лечит. Он их оставляет, — серьезно говорит Эдвард, убирая руку с живота юноши.       От этой фразы Пересвета передергивает всем телом. Было ли это связанно с нелюбовью к огню или особым «поклоняющимся» отношением к алхимии, Эдвард не знает. Однако, он ни разу за проведенные здесь месяцы не видел такого выражения лица послушника. Сурового, жесткого и осуждающего. Наверное, этого стоило ожидать. Мало кто любит военных, даже на территории военных государств вроде Драхмы или Аместриса. — Он тоже алхимик? — Ага. — А как же «алхимия должна служить людям»? — Пересвет цитирует самого Элрика. — А у вас таурегия только людям служит? — Тихо отвечает вопросом на вопрос Эдвард. — За редким исключением, «да». Государство не смеет соваться к нашим мудрецам. Ты знаешь, наше учение подразумевает созидание, а не разрушение. — Разрушение — это второй этап любой преобразовательной цепочки. Чтобы создать что-то новое, ты должен разрушить что-то старое.       О чем они говорят: об алхимических формулах, об алхимии, о цепных псах Аместриса, или ни о чем из этого? Почему Эдвард защищает то, что сам ненавидит? Возможно он просто пытается оправдать самого себя. Мог ли он вернуть тело брату, не становясь государственным алхимиком? Мог ли он начать новую жизнь после потери алхимии, не сбегая от своей прошлой жизни и старых знакомых? Ключевой вопрос стоит не о бывшем начальнике и не о самом Эдварде, а обо всех алхимиках. Вопрос, который Эдвард ни раз поднимал в своей голове. Алхимия должна служить людям? — Я понял! Твой начальник — знаменитый Огненный алхимик? — Резко прерывает размышления Пересвет. — Ого, в Драхме знают всех алхимиков? — Пытается свести все в шутку Эдвард. — Ишвар граничит и с Драхмой, если ты не забыл. Папенькин уезд как раз в том месте прилегал к границе. У милиции во время вашей Ишварской кампании были горячие деньки. Многим не нравилось, что такое творится у них под боком, — поясняет Пересвет, а потом из «Ого» Эдварда приходит к определенному выводу, — Значит, я угадал. Так скажи мне, Эдвард, создал ли он что-то полезное из того, что разрушил?       Эдвард смотрит на падающий снег за окном. Все тот же вопрос, только теперь они перешли от общего к частному. Алхимия служит людям? Он верит, что Мустанг хороший человек, но быть хорошим человеком и совершать хорошие поступки — это разные вещи. Сделал ли он своей алхимией хоть что-то, что не касалось бы убийств и разрушений? Было ли в жизни Мустанга хоть что-то, что отличало бы ее от выжженного пепелища? Элрик никак не может отделаться от ощущения, что крупные хлопья снега сегодня слишком похожи на пепел. — Да, — четко отвечает Эдвард, — Те шрамы, на самом деле, я видел их всего у двух людей. Слишком мало, чтобы делать выводы о всех шрамах. Я некорректно назвал его «специалистом по шрамам от ожогов». Я не могу судить, сколько он их действительно оставил. Но те, что я видел, они были действительно важны. Если бы не ожоги, люди умерли бы от потери крови.       Весь вид Пересвета говорит распространенным драхманским выражением «врешь как сивый мерин». Эдвард больше не собирается ничего говорить. В конце концов, ни алхимия, ни Мустанг не являются его любимыми темами для разговоров в постели. Вид из окна открывается очень красивый, хоть и немного пугающий, и от того, чтобы в упор подойти и посмотреть ближе, его останавливает только то, что из третьего этажа будет отлично видно его обнаженную фигуру прохожим на улице. И все же рассказ Эдварда что-то меняет в собеседнике, неуловимо, но значимо. Он решается ответить на вопрос, который прозвучал еще в начале диалога: — В ночь перед отправкой в обитель матушка вошла ко мне в комнату и облила меня маслом. Я проснулся от того, что почувствовал жар и боль в области живота. Я ворочался, пытаясь сбить пламя, но из-за масла оно было слишком устойчивым. Повезло, что я додумался снять рубашку до того, как пламя ее всю объяло. Я знаю, многие считают этот шрам отвратительным. И меня считают отвратительным. Такие люди есть и среди тех, кто провел со мной ночь.       Значит все-таки ожог. Драхма, право слово, ужасает. Эд смотрит на человека, которого не приняла собственная мать, и не может сдержать сожаления. Пересвет морщится из-за выражения лица Эдварда и встаёт, собирая одежду, разбросанную по полу. Это не истерика и не паника. Просто пора было браться за дело, а не «бить баклуши». Это Эдвард — гость, а Пересвет — послушник. У него есть еще целая тонна обязанностей. — Это гребанное лицемерие, — заключает Элрик, — Я не испытываю отвращения ни к твоим шрамам, ни к тебе. Если я кого-то и презираю, то только себя. — А чем это лучше? Презирать себя за то, что был со мной. Насколько мы совершили плохой поступок, чтобы испытывать презрение к себе?       Трусы Эдварда прилетают ему же в лицо как отрезвляющая пощечина. Действительно, почему его пугает то, что он переспал именно с парнем? Как будто, если это была женщина, это что-нибудь существенно поменяло? С Эдвардом была женщина, с которой они прошли сотни километров. Женщина, про которую он думал, что любит. Но любил ли он ее когда-нибудь на самом деле? Он влюблен в ее красоту и острый ум, но было ли что-то большее? Эдварду хочется ответить самому себе «Да, я любил ее и все еще люблю». Но это не меняет одного значимого факта — он чертов клятвопреступник. Он даже хуже собственного отца. Хоэнхайм ушел ради спасения мира и был всю оставшуюся жизнь верен Трише. Эдвард изменил Бланке из-за какого-то гребанного порыва, который даже сам себе объяснить не может. — Я презираю себя не за то, что лег с тобой. Я презираю себя за измену, — скомкано бросает Эдвард. — Слушай, я не нанимался в мозгоправы, — устало качает головой Пересвет, — Я не знал, что у тебя никогда мужчины не было. Скажу честно, мне было любо возлежать с тобой. И говорить о теурегии и алхимии. Но не переваливай с больной головы на здоровую. Как разберёшься в себе, найди меня, если захочешь.       Пересвет уходит из комнаты, давая Эдварду время одеться и уйти. Элрик старается не злоупотреблять гостеприимством и быстро собирается. За окном продолжает падать снег. Сегодня на улице тепло. Эдвард кутается посильнее в теплый коричневый плащ, прежде чем покинуть комнату послушника, а затем и общежитие. Во дворе жизнь кипит полным ходом. Монахи и монахини кланяются ему, как святому, и это раздражает. Он совсем не святой. Он не проводит часы в рассуждениях и постижении Истины. Он не модернизирует преобразовательные круги в что-то, что позволит людям проще жить. Не тянет он на помазанника божьего, за которого здесь его принимают. Грехов у него более чем достаточно.       И тут он видит Бланку, как всегда прекрасную. Чёрная полушубка подчеркивает все ее достоинства. Высокие кожаные сапоги плотно облегают икры. Снег в ее черных вьющихся волосах создает иллюзию волшебства. Только глаза кажутся двумя черными звездами, невероятными и яркими. И она так разительно отличается от всех, кто окружает его, что дыхание перехватывает. Эдварду физически больно сделать вдох.       Она не идет — плывет по этому заснеженному городку, будто и не человек вовсе. И Эдвард не понимает, как он смог предать ее. Как он мог предпочесть хотя бы на минуту этой невероятной, красивой, хитрой и отважной девушке парня, послушника местного монастыря? Ему нравились женщины всю его жизнь, а Бланка нравилась особо сильно. Так почему он поступил так? Чего ему не хватало? Почему он вообще посмотрел на кого-то еще? — Эдвард! — Она улыбается ему так, что кажется, во всем мире существует только он.       От этой улыбки больно. Хочется кричать «Пожалуйста, хватит». Хочется, чтобы она перестала улыбаться такому чудовищу, как он. Эдвард чувствует себя грязным. И дело не в том, что он вспотел, а в том, что он запятнан другим. Если бы он только мог поскрести пресловутую душу пальцами. Вырвать это ощущение неправильности. Если бы он мог разодрать грудину и выкинуть болезненно ноющее сердце. — Я такое место нашла! Тебе нужно это увидеть, — она хватает его за руку и тащит куда-то в сторону берега озера.       Возможно ли такое, что она ничего не замечает? Или не хочет ничего замечать? Эдвард не понимает, как можно не увидеть. Ему кажется, что он сейчас настолько грязный, что оставляет черные следы на снегу. Что с ним не так? Почему он согласился на эту авантюру? И не был ли он сам инициатором? Почему? Эдвард закусывает щеку изнутри. — Я не знаю, о чем сейчас так усиленно скрипят твои мозги, но посмотри на это чудо! — Восторженно щебечет она, заставляя сесть на промерзлую землю.       Озеро давно застыло, но кто-то притащил камни и раскидал по льду. Последние дни выдались на удивление теплыми и солнечными. Камни раскалились и оплавили лед под собой. И сейчас они стоят застывшие на маленьких ледяных ножках, балансируя, но не падая. Это действительно было занимательным явлением. Не будь Эдвард себе сейчас так отвратителен, он бы обязательно рассмотрел подробнее каждый камешек. — Полный дзен, — растягивает губы Бланка, любящая шум и суету, но которая все чаще проникается вековыми и спокойными пейзажами Драхмы. — Я изменил тебе, — выпаливает Эдвард на одном дыхании, из-за чего молчание устанавливается почти на минуту.       Не слышно ни ветра, ни птиц, что странно для этих мест. Эдвард сказал это вслух, но легче не стало. Ему хочется выть вместо ветра, срывая связки. Потому что он сам себя не понимает. Бланка не ожидала подобного признания, а потому растеряна. Она едва перебарывает тот анабиоз, что охватил ее. — Кто она? — Как-то до боли равнодушно спрашивает Бланка, но что-то в ее чертах неуловимо меняется. — Он, — поправляет Эдвард, пытаясь показать, насколько же он плох, — Один из местных послушников. Я знаю. Я мерзавец.       Бланка смотрит на камни, которые ей больше не кажутся чем-то завораживающе особенным. Она находит его руку своей. Он не знает, когда Бланка успела стянуть рукавицу, но ее ладошка мягкая и теплая. Они не смотрят друг на друга, но в этом жесте вся невысказанная тоска. Ее рука меньше, но в данный момент она самую капельку сильнее его. Она обводит своим большим пальцем его костяшки. Она закусывает губу, шумно сглатывая, и, не отрываясь, смотрит на камни на ледяных ножках. И она ощущает странную общность с этими булыжниками. — Нет, — тихо говорит она. Сил, на то чтобы сказать громко, у нее нет.       И от этого голоса, от мягкой руки, от отсутствия упреков Эдварду становится невыносимо. Горло сводит судорогой. Ему хочется кричать, но изо рта вырывается хрип. Насколько же он неправильный. Судьба, а может быть и Истина, дала ему шанс. И Эдвард, как обычно, все просрал. — Не смей так себя называть. Ты невероятный, поражающий, умный и потрясающий человек. Господи, Эдвард, ты совершенно точно не мерзавец.       От этих слов становится еще хуже. Хочется, чтобы Бланка не была такой понимающей. Хочется, чтобы она кричала и обвиняла. Чтобы жизнь била в ней через край, как тогда, когда они только познакомились. Она не плачет, не обвиняет и не злится. Бланка, черт ее подери, пытается его успокоить, хотя он видит, что ей больно от его признания. И ему больно. И это просто ужасно. — Я именно что, просто моральный урод, — качает Эдвард головой. — Не мели чепухи, — коротко бросает она, не в силах даже предположить, что должен сделать Эдвард, чтобы она посчитала иначе. — Ты меня вообще слышала? — он первый чуть повышает голос, — Я изменил тебе. С мужчиной. — Не ори ты так, в Драхме за такое по головке не погладят, — бормочет девушка.       Она переводит взгляд на лицо Эдварда. Он встречает ее взгляд, почти не мигая. Кому из них сейчас больнее? Это не тот вопрос, на который можно найти ответ. Только глаза обоих подозрительно блестят. А большая часть разговора — это болезненно хриплый шепот. Все это выворачивает их обоих. Ломает что-то внутри. Надрывает душу. — Я пойму, если ты не захочешь больше со мной говорить, — наконец бормочет под нос Эдвард. — Дурак ты, — тихо вздыхает Бланка, — Даже если мы расстанемся, я не хочу исчезать из твоей жизни. — И ты простишь меня? — Поднимает бровь Эдвард. — А тебе оно нужно? Я могла бы простить тебе кого угодно в постели, кроме моего брата. Но нужно ли оно? — Мягко фыркает она, аккуратно убирая выбившуюся прядь с лица Эдварда.       И Эдвард хочет сказать, что да, ему это очень-очень нужно. Ему хочется отчаянно кивать головой. Ему хочется сжать и не отпускать ее. Но что-то внутри не дает этого сделать. Он смотрит на нее отчаянным взглядом побитой собаки, а она только криво улыбается и качает головой. Ответ знают оба. Он винит только себя, и ему больно. Она его не винит, но ей самую малость больнее. Она немигающе смотрит на камни, а внутри у нее все болезненно сводит. — Я так и думала. — Это конец? — Как-то загнанно спрашивает Эдвард. — Я не знаю. Мне было хорошо с тобой. Надеюсь, тебе со мной тоже, — тихо говорит Бланка. — Да, — так же тихо отзывается Эдвард. — Но секс без обязательств не наш вариант, — вздыхает она, — Будет только хуже. — Тебе противно? — Спрашивает он, — После того, как я был... с мужчиной? — Нет, дело не в этом. Тебе было бы, если бы я спала с девушками до тебя? — С интересом спрашивает Бланка, — Была бы я другой в твоих глазах?       Эдвард думает несколько минут. Сначала о том, что это неправильно. Потом о том, что не ему судить. Он смотрит на Бланку, которая ворвалась в его жизнь со скоростью смерча. Он смотрит на Бланку, которая вырвала его из апатии. Он смотрит на Бланку, с которой знакомство началось с того, что она заставила его танцевать, а потом накормила, совершенно незнакомого ей тогда парня. Была бы она, оттого что спала с девушками, иной? Каким образом? Не это делает Бланку Бланкой. — Нет. Я бы все еще считал тебя поразительной. — Вот и я о том же. Просто... Господи, я бы простила тебе измену с любым. Как же это все сложно! Просто знаю, что я не та, кто тебе нужен, — тяжело вздыхает Бланка.       «Я не та, кто тебе нужен» раздается колоколом в их ушах. Это наконец произнесли вслух, а значит, это действительно конец. Эдвард не может не признать, что любит ее до безумия, но не так, как положено партнеру. Он любит ее, он восхищается ей, но он знает, что не так, как на самом деле должен. Его пугает, и, возможно, самую малость ужасает мысль о том, что он будет просыпаться с ней каждое утро в течении всей оставшейся жизни. Он не может поклясться, что никогда более не посмотрит ни на кого другого. Он не сможет смотреть на нее восхищенным взглядом всю жизнь. Он знает, что это чертовы гормоны, которые через год-полтора совсем ослабнут. — Так, значит, шаблонное «Давай останемся друзьями»? — Горько бормочет Эдвард, понимая, что в ситуации виноват только он сам. — Давай останемся друзьями, — кивает Бланка, — Не говори пока Карамону, я сама. — Да, так будет лучше, — тихо отзывается он. — Ага, он тебя с потрохами съест, — также безэмоционально шутит она.       Эдвард смотрит на камни, что невероятным способом балансируют на тонкой ножке льда. Он поражается, как окружающий его мир может быть таким спокойным. Таким уравновешенным. Таким бесчувственным. Он ожидал от Бланки иного. Может криков? Слез? Упреков? Но она просто понимает и принимает его безоговорочно. И от этого на душе только гаже. — Ну, я пойду? — Неуверенно спрашивает Эдвард, не в силах больше быть здесь. — Если хочешь. Не забудь, вечером подходит наша очередь идти в банью, — говорит Бланка. — Не в банью, а в баню. Твой драхманский ужасен, — на автомате поправляет ее Эдвард, чем заслуживает ее скуксившуюся моську. — Это ты настаиваешь говорить только на местных языках стран. Я вообще от себя в шоке, что за год почти идеально выучила два. — У тебя просто хороший учитель. — Нет, просто мой учитель маленький самовлюбленный засранец. — Эй, я не маленький, — возмущается он, чем зарабатывает искренний смех Бланки.       Возможно, все не так плохо? Возможно, они смогут нормально общаться? Пусть некоторое время между ними будет пролегать всепоглощающее смущение и неловкость, но возможно ли предположить, что они переживут этот этап? Эдвард не хочет терять Бланку навсегда. Возможно она права, и он не любит ее до искр из глаз, но это не значит, что она ему не дорога.       Бланка улыбается тепло и открыто. Из-за снега она сильно загорела. Ее черные раскосые глаза притягивают внимание. И да, она чертовски красивая, но он не сможет прожить с ней всю жизнь, как с любимой. Возможно, дружба и правда лучший вариант. Он порывисто обнимает ее за плечи. Он стискивает ее в своих теплых и крепких объятиях. И он совсем не замечает дрожи, которая бьет ее. — Спасибо, — шепчет он ей на ухо. — Обращайся, — говорит она тихо.       Эдвард отстраняется и встает. Он подает ей руку, но она лишь качает головой, говоря: «Я еще немного посижу здесь, место красивое». И он не настаивает. На душе после разговора стало легче. Он все еще ощущает себя мерзко, но хотя бы может дышать без этого кома в горле. Он все еще гребанный мужеложец. Он все еще чертов изменщик. Он все еще клятый эгоист. И он в себе это ненавидит. И тем не менее, он хотя бы не теряет Бланку.       Он уходит от озера шагом более легким, чем тем, что привел его сюда. Бланка сидит так, как в Драхме это описали бы: «Будто аршин проглотила». Спина неестественно прямая. Глаза смотрят прямо на слепящее в ореоле снега солнце. И только когда Эдвард скрывается за деревьями, она позволяет себе сгорбиться. Она закусывает рукавицу и кричит в нее, приглушая звук. Крик разрывает ей грудину. Она не понимает, отчего именно ей настолько больно. Все что остается — это какая-то пустота в голове и сердце.       Когда она замолкает, кажется, сил ни на что не остается. По ее щекам катятся большие слезы, слишком обжигающие, даже для столь теплого дня. Она улыбается через себя, встает с места. И снова срывается, протяжно всхлипывает, хотя со стороны это больше похоже на вой. Поразительные камни, что находились в равновесии, оказываются сметены ногой. И это оказывается последней каплей. Она сжимается еще сильнее и сотрясается в рыданиях.