Перекуют мечи свои на орала

— Корпус, подъем!       Ада открывает глаза с трудом. Про то, чтобы шевелить другими частями тела, думать не хочется. Перед глазами стоит мутная пелена, а винтовка неприятно вжимается в правую ногу. У нее есть пятнадцать секунд на то, чтобы спуститься со своей третьей полки. Еще минута, чтобы заправить койку. Где-то теряются еще сорок пять секунд. Голова раскалывается. От яркого света режет глаза, во рту вкус крови и желчи. Корпус стоит навытяжку по трое около своих коек.       Сержант Бенуа, которую за глаза все называют «сержант Стерва», проходит по казарме, осматривая заправленные кровати. Командирша что-то кому-то высказывает. Скорее всего, опять Фарш что-то не так сделала. Сил нет сконцентрироваться на этом визгливом голосе. Ада с трудом стоит прямо, как положено по уставу, стараясь не выдать того, что было вчера. Стукачей здесь не любят. Она усвоила это давно, но вчера она отступила от этого негласного правила. Сегодня она и слова не скажет, к тому же вчера она спасала не свою шкуру. Сержант останавливается прямо перед ней. — Что, Святоша, хуево тебе? — по глазам Стервы понятно: она знает, что этой ночью произошло в казарме. — Мэм, никак нет, мэм, — кажется, порвали уголки губ, потому что говорить едва ли не больнее, чем стоять. — Так где же твоя богоугодная улыбка? — Мэм, там же, где и всегда, мэм! Я улыбаюсь, мэм! — Ада кривит губы, пытаясь не показать слабины, при этом испытывая новый приступ боли. — Так улыбайся веселее, скотина. Запомните, девочки, вы не те трепетные молокососы из мужских корпусов. Они горазды только языками молоть, да своими висюльками трясти. Вам не привыкать истекать кровью! Вы были рождены для этого! Так что веселее девочки, веселее!       Эта ненормальная точно в курсе, что происходило сегодня ночью. Ада сглатывает и растягивает губы в улыбке. Она может поклясться, что капелька крови скатилась по ее подбородку. Единственные следы, которые остались после вчерашней темной. Кто-то перестарался, перетянув ей рот полотенцем, чтобы не кричала. Скорее всего, держала Две-Третьих: она бы никого не пустила на свою койку, а удерживаться в течение долгого времени на шаткой кровати в другом положении было бы проблематично. — Мэм, так точно, мэм, — Ада почти кричит уставной ответ, не обращая внимания на кровь.       Здесь редко вообще кто на нее обращает внимание. Как-то во время марш-броска она залила все штаны, но добежала не с самым худшим результатом. Впрочем, ни месячные, ни треснувшие губы не являются ее главной проблемой. Ада может поклясться, что сильнее всего у нее болят почки, хотя по ним никто ночью не бил. Ее хорошенько отходили по ребрам и животу. Предъявить, правда, особо нечего: синяков не осталось. Может, конечно, и остались, но все равно они недостаточно яркие, чтобы в санчасти их восприняли всерьез. Да и там всем похер.       Никто не подтвердит ее слов о необходимой медпомощи. Никто ночью за Аду не заступился. И в стороне никто не остался — били все. Старым, как мир, способом. Мыло, завернутое в полотенце, не оставляет улик. И именно поэтому все будут молчать: иначе завтра слишком говорливая курсантка окажется на месте сегодняшней жертвы. Вчера Ада молчать не стала, не позволила избить Фарш, за что и заняла место этой несчастной неумехи. Обиднее всего, конечно, было из-за Фарш. Робкая неловкая девушка била вместе со всеми, может даже более остервенело, чем остальные. Она явно знала, что ее все равно изобьют, вот и отыгрывалась на собственной спасительнице заранее.       Они идут к умывальникам согласно очереди. Сегодняшней ночью эти полотенца и эти мыльные куски служили орудием мести, а сейчас ими уже пользуются по назначению. Собственное мыло в руках ощущается как кирпич, которым хочется заехать кому-нибудь по роже. «Ну и где же твоя богоугодная улыбка?» - звучит в ушах вместе с шумом воды. Руки у нее чуть-чуть подрагивают, когда она смотрит в зеркало над умывальником. Она уже давно не видит там себя. — Там же, где мое смирение и всепрощение, — бормочет она себе.       Руки чешутся разбить этот замызганный кусок стекла, который еще каким-то чудом что-то отражает. Она останавливается только потому что не хочет наказания. Ада с ненавистью смотрит на свое лысое перекошенное злобой отражение, а затем склоняется над умывальником, ополаскивает лицо и чистит зубы. Уголки губ щиплет, но все зубы на месте, а это хорошо. Ее одергивает дежурная с криком: — Что ты копаешься, Святоша. Освободи раковину!       Ада не вздрагивает. Она быстро уходит от умывальника к толчкам, больше не застывая в собственных эмоциях. Обрадовавшись тому, что в моче нет крови, ведь иначе бы пришлось все же идти в санчасть, она покидает почти опустевший сортир. Время на личную гигиену скоро кончится.       Она одевается почти так же быстро, как и остальные, несмотря на то, что очень хочется сжаться в калачик и тихо стонать. Ей не давали на это разрешение, а без разрешения здесь нельзя лишний раз отлить.       Немая сует ей какую-то мазь и указывает на губы. Немая — командир отделения Ады, и еще одна соседка по койке. Немая немой не является, просто по большей части молчит. Молчала она и этой ночью, но ее рука вроде бы попадала по бедру, а не по пострадавшему и без того животу. Единственная милость, которую та могла проявить в тех условиях, чтобы самой в следующий раз не стать жертвой озлобленной толпы.       Ада благодарно кивает и быстро смазывает кровоточащие разрывы. Тюбик возвращается обратно в ящик. По уставу лишнее в тумбочке было не положено, но у Немой есть пара небольших поблажек в виде личной аптечки и возможности драить сортир в перчатках. Немая единственный ребенок какого-то старого и благородного рода, прославившегося своими военными достижениями. Она делает все, чтобы соответствовать своему папаше-генералу, а тот в свою очередь ослабляет контроль над дочерью, с учетом того, что об этом никто не узнает. Ада умеет хранить чужие секреты, с учетом того, что тумбочку они делят одну на двоих.       Перед завтраком их заставляют перебрать, почистить и представить к осмотру личные пистолеты и винтовки, которые выдавали в зависимости от отделения. У Ады винтовка, с которой ее заставляют бегать, преодолевать препятствия, завтракать, спать и даже срать. У Ады винтовка, и за месяцы обучения в академии она научилась собирать и разбирать ее с закрытыми глазами. У Ады винтовка, и теперь по ночам Аду заставляют возносить молитвы ей, а не Ишваре. Стерва с сержантскими погонами воспевает оды винтовкам и пистолетам. Она возносит хвалу смерти. Она безумна, как и все вокруг. Ада не уверена, что сама не сходит с ума, когда слышит очередную сальную хохму о необходимости всем курсанткам этого орудия убийства: — Трите этот ствол, как ствол любимого мужика, ведь ближайшие полгода иного вам не светит!       И Ада трет, она с остервенением просовывает шомпол и высовывает. Чистящее средство пахнет ужасно настолько, что, кажется, ее легкие разъедает кислотой. И как бы ей не претило все это сравнение с пенисом, оно было до зубовного скрежета правдивым. Если тереть слишком слабо, то не будет никакого толка, но не дай бог его оцарапать. По крайней мере, Две-Третьих утверждает, что Стерва визжит на оцарапанный ствол винтовки также как мужик, если прикусить его член. Ада не знает, у скольких мужиков соседка по койке перекусала их достоинства, но Стерва визжит на Фарш за поцарапанный ствол регулярно.       Ада отлично справляется со своей винтовкой. Эти четкие действия умиротворяют. В этом можно найти своеобразное успокоение. Она знает свою винтовку не только по номеру. Можно сказать, она почти ее любит, потому что хвалебные мантры забираются под корку мозга. Ее уже приучили, что лучше свалиться с третьей койки вместе с винтовкой, чем дать упасть той в одиночку. И она самую малость завидует второму отделению, потому как с пистолетом жить на порядок удобнее. Однако, она не уверена, что теперь согласилась бы поменять свое бревно на зуботычку отделения связистов. Сержант Стерва как обычно орет. Она вообще всегда орет. Любой приказ, замечание, наказание исполняется криком. Крик в ее исполнении был разный: визгливый, обычный или нарочито грубый. Это уже даже не раздражает, просто потому что раздражает всегда. Ада научилась слышать только приказы.       Они строятся по отделениям и пятью блоками покидают казарму. Флаг, как обычно, несет Немая. Они без этого флага даже жрать в столовую не ходят. И без речевок. Куда же без гребанных речевок? Сегодня обошлось без очередных шуток про еблю. Ада не собирается признавать, что эта грязь ей начала нравиться. Бегут в столовую они под выкрики, которые явно противоречат мирному договору между Аместрисом и Драхмой. — Кто идет? — орет сержант. — Драхманцев рота! — грянули дружным хором девушки. — Мы? — снова гаркает сержант. — По ним из пулемета! — слаженно орут все. — А потом? — все не унимается Стерва. — Гранату кинем! — у Ады снова начинают кровить губы от того, как она кричит ответ. — И? — Вперед на Север двинем!       Куда именно на Север — непонятно, с учетом, что сама Ледяная королева ни разу не продвигалась вглубь Драхмы. Впрочем, это неважно. Важен сам настрой. Настрой в таких кричалках — самое главное. Потому что если отдадут приказ двинуть на север, значит, они двинут на север. Потому что они должны быть злы на противника. Потому что среди идиотизма, грязи и жестокости они должны не двинуться умом. Не двинуться умом сложнее, чем кажется, даже в учебной академии. О том, каково будет в реальном бою, Ада даже думать не хочет. Она гонит мысль о том, как Эдвард был прав.       В столовую они входят под свист и улюлюканье второго мужского корпуса. Челюсти едва сводит судорогой. Ада знает, что женский корпус не хуже любого из трех мужских. С них требуют не меньше, чем с любого парня. Морды им бьют не меньше, если, конечно, не больше. Им снова и снова приходится доказывать свою компетентность. Они должны быть более жесткими и отбитыми, чтобы эти засранцы смотрели на них не свысока. Однако их все равно ни во что не ставят, воспринимая как куски мяса для ебли, которая им не светит. Ада не понимает, что может в женском корпусе сейчас привлекать. Девушки в академии так же бриты налысо, от них так же несет потом, если ни чем похуже, грудей почти не видно, ведь их заставляют носить топы, которые все пережимают. Говорят, что в самой армии такого нет, но они пока не в армии, а в военной академии.       За столько времени они должны были привыкнуть. Однако с каждым днем раздражения в женском корпусе все больше. Если Стерву они научились игнорировать, слыша только приказы старшей по званию, то этих ублюдков с каждым разом ненавидят все больше. Ада не знает, в чем причина. Может потому, что Стерва старшая по званию, а эти засранцы им ровня. Может потому, что в своих издевательствах она глумится над ними во всех отношениях, а мужской корпус зациклен на том, что им не дают.       У многих в женском корпусе чешутся руки ответить на сальные замечания. Даже у молчаливой Немой, которая обычно избегает открытых конфронтаций, в глазах тихая ярость и презрение. Стычки между корпусами строго запрещены, но если пойдет что-то не так, наказание падет на женские головы. Никому не хочется лишний раз драить сортир или стоять на тумбочке. Их корпус размещается за столом, сжимая руки в кулаки, мечтая стереть эти мерзкие похотливые взгляды. Ада набрасывается на жидкую несоленую овсянку, пытаясь заглушить клокочущую злость. — Эй, девочки, не хотите моей белковой добавки? Вам ведь явно не хватает! — кричит какой-то парень, и от этого Ада гнет ложку в руке.       Девушки молчат, переглядываясь между собой. Сносить оскорбления и подначки молча — сил никаких нет. Они знают, что кто-то из них сорвется, потому что мужской корпус в отличие от них никогда не затыкают. Возможно, сегодня это будет сама Ада. У нее болит все тело, она чувствует себя преданной из-за удара Фарш, она зла из-за издевательств Стервы. Мужской корпус вполне может стать тем, что переполнит чашу терпения, но другая девушка успевает раньше нее.       Две-Третьих вскакивает на ноги, хотя это не сильно делает ее выше. Она меньше любой из них, зато и злее, как ни посмотри. В ней много яда и ненависти, и прошлая Ада была бы уверена, что из-за душевной боли. Сейчас Ада уверена, что Две-Третьих просто ебнутая сука. Но это была своя ебнутая сука, в отличие от ублюдков за соседним столом. Их нельзя назвать подругами, но сейчас Ада ее почти обожает, потому что в этой отбитой напрочь голове отсутствуют тормоза, и она не остановится, пока уебище за соседним столом не захлопнет пасть. — Я бы на твоем месте ее не расплескивала куда попало, а то в следующий раз и вовсе не станет, больно ты хлипкий! — кричит Две-Третьих, за что Стерва кидает ей «наряд в не очереди».       Девушки отвечают одобрительным гулом. В принципе, в этот момент Ада бы даже не отказалась идти за ней при военных действиях, потому что на лице этой коротышки было написано красными буквами «рожденная убивать». Парень тушуется, но все же отвечает. И честное слово — зря, потому что для Две-Третьих это звучит скорее как комплимент: — Неудовлетворенная сука! — Я может быть и сука, но ты-пидор, раз успел подрочить в мужском корпусе! О, прости, на твоем языке: ты — альтернативно удовлетворенный! — Стерва выглядит почти гордой за Две-Третьих, но сразу же объявляет о втором наряде вне очереди. — О, я смотрю, ты хорошо разбираешься в альтернативном удовлетворении? — не затыкает парень. — Не так хорошо, как ты, голубок. Держу пари, тебя отымел каждый в корпусе, чтобы просветить во всех плоскостях, — Две-Третьих отмахивается от его подначки и не реагирует на очередной «наряд» от Стервы. — Не тебе говорить о плоскостях с твоей-то фигурой! На тебе другие форму отглаживают? – змеей шипит ужаленный мальчишка. — Ох, ну куда мне до тебя. Я не удивлюсь, если тебя ночами соседи по койке с девкой путают. Как часто ты даешь за ночь?       Мальчишка срывается. Он вскакивает с места, перелезает через лавочку и, подойдя к неунимающейся Две-Третьих, замахивается. Он выше и сильнее мелкой курсантки, но и она не пальцем делана. Две-Третьих проскальзывает ему под руку, бьет по внутренней стороне колена. Курсант падает на скамейку, и Две-Третьих довершает дело, заломив растерявшемуся парню руку, утыкает его лицом в жидкую овсянку. — Ну как каша? Нормально белка? — Неделю нарядов! Отпустите немедленно рядового, – кричит Стерва, после того как все заканчивается. — Не ухмыляйтесь так, рядовой Флау: вас уделала баба. Я вас даже наказывать не буду, а то еще развалитесь от усталости, — кидает командир мужского корпуса, — Вернитесь за свой стол немедленно.       Парень обтирает лицо и возвращается к своей порции еды.       Две-Третьих плевать на наряды, потому что парень покрывается стыдливыми красными пятнами и затыкается. Ада чувствует злое удовлетворение. Еще два месяца назад она бы начала говорить о прощении и принятии, сейчас на это нет ни сил, ни желания. Ей хочется, чтобы этот ад поскорее закончился, а эти кастраты из мужского корпуса начали воспринимать ее как равную. И потому для нее сейчас соседка по койке, ни смотря на порванные губы, почти героиня.       Две-Третьих остается без завтрака, но при этом взгляд у нее победительницы. Одна из курсанток берет пустую тарелку из-под хлеба и чистую ложку, что стоит в стакане, откладывает туда треть своей порции. Вторая девушка докладывает треть от своей порции в ту же тарелку. Ада отдает свое масло. Кто-то еще отдает хлеб, потому как кусок Две-Третьих оказался затоптан на полу во время потасовки. Все происходит быстро и молча. Времени на еду почти не осталось.       Рассиживаться за завтраком долго не дают. Им вообще не дают рассиживаться. Когда они вне казармы и вне столовой, они бегут по плацу. Если они не бегут по плацу, значит, они бегут полосу препятствий. Если они не бегут полосу препятствий, они бегут марш-бросок. Если они не бегут марш-бросок, они бегут на стрельбища. Аде иногда кажется, что она даже во сне бежит.       Фарш, как обычно, отстает. Еще вчера Аде было ее жаль, но кто этой ночью пожалел саму Аду? Немая, что била не в живот и не в грудную клетку? Две-Третьих, что пережала рот так, что Ада не смогла привлечь внимание, а значит, не была бита еще раз? Точно не Фарш. Этой девушке не место в армии, но та слишком отчаянно цепляется за зарплату военной. Она ни черта не умеет, более того, даже не учится. Поначалу это забавляло. Пока Стерва орала и наказывала саму Фарш. Сейчас за оплошности Фарш страдает все отделение, а иногда и корпус. — В мое время была замечательная поговорка, девочки, — в такие моменты ее «девочки» звучит еще более по-ублюдски, — Сука в роте — рота в поте! Пока курсант Фарш будет сидеть и отдыхать, вы будете отжиматься!       Да, они корпус, а не рота, но кого это ебет? Сержант Бенуа призывник, в отличие от них всех. В Ишварской кампании использовались другие термины. Их сразу делили на роты. Их же корпус не является правильным корпусом с точки зрения формирования вооруженных сил. И Стерва часто забывает об этом. Впрочем, Аде все равно. Без разницы, как тебя называют, когда задыхаешься от усталости.       Они проглатывают негодование, потому что приказы не обсуждаются. Они принимают упор лежа и дружно под счёт опускают и поднимают корпус. В тяжелом обмундировании, с рюкзаком с химзащитой и винтовками. В такие моменты Ада особенно жалеет, что у нее не пистолет, пусть все еще не готова променять на него свою винтовку. — Рядовая Святоша, спину прямей!       У Ады болит все тело, но она послушно выпрямляется. Никто не должен халтурить — накинут еще отжиманий. Хорошо, если ей одной, хуже — если всем сразу. Она зла настолько, насколько может быть, и даже немного больше. Она грязная, потная и уставшая. Ее все еще считают за мясо для ебли. И сейчас она отрабатывает наказание за другого человека. Но злость не дает упасть от боли. Злость заставляет стиснуть зубы и молчать. Злость меняет до неузнаваемости. Она пока не готова убивать, но на кое-что уже может пойти.       Однажды она вступилась и не дала избить глупую девку, но сегодня от ее благородства осталась последняя капля. Ада вспоминает слова, жестокие и кровавые, но священное писание не врет. Сегодня она не остановит ничьей руки и не привлечет внимания. Сегодня она сама завернет свое мыло в полотенце и даже не дрогнет. Потому что настало время пустить в дело серпы, ибо жатва созрела; прийти и спуститься, ибо точило полно, и подточилия переливаются, потому что злоба их велика .