Перекуют мечи свои на орала

      Новогодняя ночь всегда была событием шумным и ярким. Во всех странах этот праздник объединяет между собой тысячи разных людей. Культуры переплетаются между собой в причудливый узор, создавая день, в который люди понимают друг друга, даже когда говорят на разных языках. Рой при случае обязательно спросит Эда об этом празднике в других странах, но многое он знает и без Элрика.       Перед Мустангом с гиканьем и визгом проносится стайка детей чуть помладше Алисии. Сейчас девочка уже слишком большая для беготни с другими ребятами, пытается вести себя как взрослая, хотя Рой предпочел бы видеть ее вечным ребенком. Несправедливо, что он, а не Маэс смотрит, как она растет. Из мыслей о лучшем друге его выдергивает мужчина, который случайно задевает его деревом. Рой старается уцепиться за эту возможность, отмахиваясь от приглушенного ветвями «простите».       Мустанг знает, что классическая ель в новый год пришла из Аместриса. В Ишвар елки поставляют за большие деньги для военных и торговцев, что съезжаются сюда. Те кто беднее довольствуются парой еловых лап или ветвями других деревьев. Из Аэруго пришла традиция украшать деревья красивыми разноцветными шарами. Еще несколько десятков лет назад такие украшения были доступны только избранным. Это сейчас производство поставлено на поток, а тогда стеклодувы выполняли искуснейшую работу с тончайшим стеклом. Драхма научила ценить прелесть горячего вина с травами. Рой не может не признать, что глинтвейн действительно хорош в холодную погоду.       В последнее время Рой все чаще, с вниманием смотрит по сторонам. Возможно потому, что Ишвар больше не напоминает руины. Люди теперь здесь смеются, а не кричат в агонии. И все же эта земля больше никогда не будет прежней. Оставшиеся ишвариты вынуждены перенимать культуры других стран ради восстановления собственной. Конечно, это стирает культурное наследие, но вместе с тем создает новое, общее, доселе невиданное. И этот культурный обмен работает в обе стороны.       Сам Ишвар подарил миру религию, один из самых главных праздников которой так удачно ложится на даты нового года, а потому рождественские гимны тоже звучат чуть ли не в каждом доме. Даже великая пустыня не смогла удержать, казалось бы, два разных мира от обмена традициями. Вот, например, фейерверки. Их изобрели в Ксинге чуть меньше тысячи лет назад, а теперь уже почти три столетия это является неотъемлемой частью «волшебной ночи» по всему миру. Три тысячи блядских градусов вспыхивают над головами людей, а они писают кипятком от восторга.       Вот что точно не вызывает в Рое радостных чувств. Раскаленные взрывающиеся огненные шары, что летают над головой, по меньшей мере заставляют чувствовать себя слабо и незащищенно. Напоминает гранаты, взрывные смеси и огнеметы, против которых даже алхимики могли мало что поделать. Напоминает его собственную алхимию и алхимию больного уебка Кимбли. Это напоминает о том, что лучше забыть. Одним словом, приятного мало.       Не то чтобы он вообще был рад новому году. Даже в детстве. Откуда это пошло? Он точно не знает. Просто с праздниками в его жизни как-то не задалось. Первое рождество, которое он четко помнит, — рождество в детском доме. Надо ли вспоминать о том, что всем было все равно на таких как он? Их просто погнали спать, как обычно, в девять часов. В темноте общей комнаты каждый из них был один. Они ворочались в собственных кроватях, имея одно желание на всех. Они хотели не быть одинокими.       Для Роя этот праздник так и не стал семейным. Нет, тетя любила его. Те же дни рождения они праздновали вместе. А еще у него были и есть замечательные сестры. Просто Новый Год и Рождество для бара — горячая пора. В конце концов, не просто так эту женщину прозвали мадам Кристмас . В Аместрисе на удивление много людей, справляющих такие дни за барной стойкой с алкоголем в руках или в компании прелестных куртизанок. В заведении тети такие заблудшие души могли найти и то, и другое. А его детское желание и не могло исполниться, обычно с возрастом люди становятся только более одинокими.       У Бертольда Хоукая в доме вообще редко праздновали. Даже дни рождения. После смерти матери Ризы дом погрузился в траур, из которого так и не вышел. Рой не спрашивал, помнила ли подруга семейные праздники. Потому как неведение позволяло верить, что у них на одну общую тайну больше. После Ишварской кампании никто из них не отмечал эту глупую смену календаря.       Хотя через пару лет Маэс пересилил себя. У него появилась дочь, которой он хотел подарить праздник, несмотря на собственный страх взрывов, огня, запаха пороха и больших скоплений людей. Рой ненадолго присоединялся к ним, чтобы порадовать малышку Алисию. К полуночи он возвращался к себе, чтобы выпить и лечь спать. Когда ему везло — он не слышал очередного салютного залпа.       Рой никогда не любил новогоднюю ночь, та всегда была для него безрадостной. В частности, сегодняшняя является еще и выматывающей. Самая горячая ночь в году для патрулей и пожарных. И самая одинокая для тех, кто с упорством зарывается в работу. Рой идет с последнего дежурства в этом году. До смены календаря остается не более трех часов. В груди только пустота.       Толпы людей бродят по улицам Канды и распевают навязчивые новогодние песенки. Кто-то уже поджигает фейерверки, и те разрываются высоко в небе, осыпая его искрами и оставляя в воздухе удушающий запах пороха. Везде толкотня, гомон и крики. «Они радостные» — убеждает себя Мустанг, но очередной пронзительный визг заставляет его вздрогнуть. И это выжимает последние силы.       Рой поднимается по лестнице, еле волоча ноги. Три этажа кажутся ему бесконечной дорогой, но все, о чем он может думать, это то что ветер наверняка снова занес всю квартиру песком. Он считает ступени. Для него нет всеобщего праздника. Для него есть только бесконечная усталость и желание упасть мордой в подушку, не просыпаясь до утра. Желание несбыточное. Рой реалист и знает, что фейерверки над Ишваром будут греметь до самого рассвета.       Рой настолько устал, что не сразу замечает незваного гостя. Возле его двери сидит некто в красном халате и ночном колпаке, с белой бородой, ситцевым мешком и слишком большим для узкого коридора кипарисом, обвязанного мишурой и какими-то конфетами. И если сначала Рой хочет послать новоявленного новогоднего персонажа куда подальше, то потом он узнает золотые глаза, что озорно, но как-то мрачно блестят. Рой открывает дверь, пропуская недоконспиратора в квартиру, и только после того, как закрывается дверь, спрашивает: — Что ты здесь делаешь? — он чертовски устал, и последнее, чего ему хочется сейчас, это выяснять отношения.       Элрик выглядит странно — так не выглядят ополоумевшие от счастья. Улыбка у него шальная, но в глазах скользит что-то болезненное. Плечи ссутулившиеся. Сам он напряжен, как тетива. И все это неправильно. Весь этот вечер неправильный. — Ты же был хорошим мальчиком в этом году, полковник? — усмехается Эдвард, привычно дразня Мустанга. — Стальной. Что. Ты. Здесь. Делаешь? — Жду от тебя стих, чтобы вручить новогодний подарок.       Рой смотрит на Эдварда, как на идиота. Он же просил его быть осторожней. Просил не покидать Шамал. Не приходить на эту квартиру. Просил же не подставлять их. Он должен злиться и психовать, но в эту чертову ночь у него уже не осталось сил. Мустанг не спрашивает, какого черта Элрик нарушил приказ. В конце концов, для того не существовало приказов. Однако его хватает на самый банальный вопрос: — Что за подарок. — Нет, так не пойдет. Сначала стих, старик.       Молодой человек глумится, пытаясь расшевелить Мустанга. Он кажется обычным дурашливым ребенком, каким Рой его давно уже не видел. Однако, все его веселье отчетливо отдает какой-то горечью, будто ему уже настолько плохо, что уже весело. Когда все что остается — это шутить, дерзить и смеяться. Потому что если это будет не смех, то слезы. — Ты серьезно? — чуть подается Рой. — Как никогда, — улыбка у Эдварда как всегда яркая, и даже накладная борода не может скрыть ее, но его голос все равно чуть дрожит. — Может мне еще на табуретку встать? — Можешь рассказывать у меня на коленях.       Рой смотрит на этого немного безумного мальчишку, и что-то в груди у него расслабляется. Он качает головой, стаскивает с себя плащ и сапоги, кидает «Проходи, не на пороге новый год встречать». Очевидно, он не хочет, чтобы Эдвард видел, как он будет вздрагивать от очередного залпа в небе. Но не выгонять же мальчишку на улицу в праздничную ночь.       Эдвард втискивает свой кипарис в ведро с песком, он потрепан настолько, что кажется, будто он тащил его прямо из Шамала. Дерево почетно ставится в пустую гостиную. На секунду Мустанг поражается этой легкой наглости и задается вопросом «Что бы Эд делал, если бы я с утра вытряхнул песок?». Впрочем, вопрос глупый, а Рой вынужденно отвечает на выразительный взгляд: — Диван переставил в кабинет. — Так сложно дойти до спальни с кроватью?       Рой жмет плечами и игнорирует вопрос. Он не собирается рассказывать о том, как передвигает этот диван туда-сюда по несколько раз на неделе. Как чешутся руки делать хоть что-то после очередного кошмара. Как сердце стучит в глотке, а кровь пульсирует в висках. «Бей или беги» — твердит ему инстинкт. Бежать — некуда, бить — некого. Соседи снизу его, наверное, ненавидят. Однако, тело его требует хоть какой-нибудь физической нагрузки. — Как-то у тебя мрачненько. Где праздничное настроение? — фыркает Эд, вытаскивая из своего мешка бутыль самогона и курицу, завернутую в бумагу. — Совсем обнаглел, Стальной? Ты без предупреждения заваливаешься ко мне в квартиру и еще выставляешь какие-то свои требования?       Эд смотрит в глаза Рою, но ничего не говорит, и не огрызается на опостылевшее «Стальной». Молча он притаскивает кухонные стулья и, наконец, снимает накладную бороду, от который все лицо, должно быть, чешется. Он так и не отвечает о том, что его сегодня сюда привело. Скорее всего, он и не скажет. Рой смотрит на суетящегося мальчишку, в котором все не так, как должно быть в Эдварде Элрике по его представлениям. Опущенные плечи? Сжатые в линию губы? Мешки под глазами? Видно, как Эдвард пытается шуметь и делать вид, что все в порядке. — Нет, я не удивлен, что у тебя нет телевизора, в конце концов ты старый пень далекий от технического прогресса. Но где хотя бы радио? — У меня нет радио. У шестидесяти процентов населения Ишвара нет к нему доступа в домашних условиях. — И ты решил из солидарности избегать это благо цивилизации? Что на счет гитары, хоть гитара у тебя есть? — Зачем она мне? Я не умею играть. — Зато я знаю пару аккордов. Давай, какой праздник без музыки? Будем преобразовывать. Ты знаешь, как устроена гитара? — тарахтит Эдвард. — Стоп, Стальной. Праздновать не входило мои планы, и я, конечно, не стану ничего преобразовывать, по крайней мере пока ты наконец не объяснишь мне, что ты забыл у меня в квартире.       Они стоят в тишине посреди полупустой комнаты, когда за окном течет жизнь. Люди там смеются и поджигают фейерверки. Люди плачут, кричат, веселятся и танцуют. Люди продолжают жить. И, конечно, им все равно на их чаяния и беды. И целому миру нет дела до них двоих, молча стоящих сейчас друг напротив друга.       Эдвард опускается на стул и смотрит на занавешенные шторы. Из него как стержень вынули, и смотреть на эту картину Рою совершенно не нравится. Эд переводит взгляд на собственные руки и тяжело вздыхает. Рой садится на соседний стул и ждет пояснений. Он никуда не торопит, однако он все еще раздражен обстоятельствами и нагрянувшим праздником. — На праздники все солдаты из Шамала разъехались. Да и не только солдаты. Трое уехали по осени учиться. Еще одна в военную академию. Не так много, но ощутимо для поселка численностью всего человек в пятьдесят.       Он замолкает, когда откупоривает бутыль и делает первый глоток прямо из горла. Элрик пьет почти не морщясь, только судрожно вцепляется в собственную руку. После того как схлынывет первое передергивающее ощущени протягивает ее собеседнику. Рой принимает. Напиток крепкий. Горький. Отдает сивушностью. На языке оседает непонятный Мустангу привкус, а горячая волна уже катится по пищеводу, чтобы упасть камнем вниз. Это не то, к чему Рой привык, и потому он морщится и занюхивает собственной рубашкой, одновременно пытаясь проморгаться. Из чего в Шамале гонят самогон? — Я не уверен, хочу ли я остаться там. То есть… Все было просто, пока там хозяйничал Бронко. Хочу или нет, это не имело значения. Я был там нужен. А сейчас… Деревня постепенно начала оправляться от всего того, что происходило там.       Эдвард не совсем знает как подойти к теме и начать свой рассказ. В конце концов, это не его тайна. Но тайна ли, если знает все село? Село, в котором так резко стало некомфортно, из которого теперь хочется бежать, спотыкаясь о собственные ноги. Он ведет плечами будто от холода, когда в квартире почти жарко, несмотря на ночь. — Чувствуешь себя ненужным? — подталкивает Рой. — Есть такое, но не в этом дело. Знаешь, в Драхме есть поговорка, ее можно примерно перевести как «со своим уставом не приходят в чужую обитель». Я жил с ними бок о бок несколько лет. И я все еще для них чужой. Причем чужой, который пытается оспорить их порядки. — Мне казалось, тебе нравится та жизнь, которой ты живешь.       Эдвард отводит глаза. Ему нечем возразить. Еще год, даже полгода назад было, если не прекрасно, то хотя бы хорошо. Сейчас все ужасно изменилось. Ужасно настолько, что сил молчать нет, однако ему все еще трудно подбирать слова. — Да, нравится. Просто в последнее время слишком много между нами конфликтов. О религии, в основном. Им запрещено работать в субботу их писанием. И они ждут от меня того же. Да дело не только в этом. — Что-то серьезнее? — осторожно уточняет Рой.       Все это время он пытался уворачиваться от вопросов Мустанга, но очевидно, что ему наконец нужно решиться на ответы, остается набрать побольше воздуха в грудь и ответить, как нырнуть в прорубь. Резко, и обжигающе холодно. Само решение уже пробирает до костей и почти неволит. Сказать — страшно, отступить — невозможно, мяться на кромке льда — глупо. — Нет, то есть да. Они возможно сломали жизнь одному мальчишке. — Расскажешь?       Рой спрашивает непривычно тихо, но твердо. Мягким его голос назвать нельзя. Этот голос создан для чтобы отдавать приказы, для того чтобы вести людей в бой. В этом голосе нет живого интереса или сочувствия. Это почти констатация факта. Но Эдварду и не нужна мягкость, ему нужен стержень. Ненадолго, всего на пару минут, потому как самостоятельно он уже держаться не может. Эдвард знает, почему люди идут за генерал-лейтенантом Мустангом, но сам он сейчас пошел бы за Роем. За человеком, у которого самого полно проблем, когда тот неизменно подставляет плечо поддержки другим. — Да что рассказывать, — Эд проводит руками по лицу, — Деревенские почти насмерть забили его камнями. Я привез его в госпиталь. Сильное сотрясение мозга. Треснуло пару ребер. Перелом обеих ног. — За что его так? — Он пальцем никого не тронул, полковник. Вкалывал как проклятый. И все твердил о службе народу. И вот что с этим слугой народа сделали. — Так просто беспричинно возненавидели?       Эдвард не уверен, стоит ли говорить обо всем. Перед глазами до сих пор стоит переломанное тело: целым человеком его было сложно назвать. Эдвард уже не вспомнит, какого цвета были волосы у мальчишки, потому что они были покрыты запекшейся кровью. Он не помнит цвет его глаз, но помнит, что один зрачок был сжат, а второй закрывал всю радужку. Мальчишка сильно похудел, все его тело было в синяках и кровоподтеках, а ноги неестественно изогнуты. Как бы он хотел сохранить в памяти этого человека живым и здоровым, а не изломанной куклой. — Нет, полковник. Мальчишке не повезло оказаться солдатом, которых там уже давно ой как не любят, и нарушить директиву номер тысяча триста четыре точка двадцать шесть. Однажды люди уже пытались совершить самосуд. Мне казалось, что я вразумил их. А тут уехал на пару недель в Рашвелл — броня от песка начала заедать. Да и с Уинри я уже давно хотел помириться.       Эд ловит себя на том, что уходит от темы. Ему некомфортно и страшно вспоминать мальчишку, который может даже не проснуться. Несколько дней без медицинской помощи, грубая транспортировка до госпиталя, тяжелые травмы могут сыграть в его жизни решающую роль. Ему больно за второго мальчишку, который все время держал за руку пострадавшего любовника: столько боли, отчаяния и вины было в его глазах. Наконец он думает о самом себе. Никто не исключает, что однажды он может оказаться на месте одного из них. Он готов молиться, чтобы ему не пришлось держать на руках умирающего любимого человека без малейшей возможности даже обработать его раны. Без надежды на помощь. Эдвард наконец понимает, чего так боялся Пересвет. И он не рад этому прозрению. — Возвращаюсь, а Эрик третий день в отключке, и ни намека на доктора. Его и Джеймса заперли в хлеву на хлеб и воду. И приказали молиться. Что господь милостив и излечит их от тяжкого греха. Воды едва хватало, чтобы смочить губы. Ты знаешь на что способен жар Ишварской пустыни даже зимой. И насколько холодны ночи пустыни. Теплых вещей им тоже не дали, я не представляю, как они пережили эти дни.       Рой кивает, протягивает бутыль обратно. Эдвард пьет, не морщась. За окном слышен детский смех, пьяные песнопения, даже какой-то музыкальный инструмент. Весь город радостно беснуется в ожидании смены даты. И только в квартире Мустанга праздником даже не пахнет. Пахнет спиртом и немного курицей, чей запах не останавливает даже несколько слоев бумаги. — Они чуть не убили этих двоих. Просто так. По сути двух детей: они же мальчишки, оба младше меня, обоим по восемнадцать. Я отвез их в госпиталь, но не захотел возвращаться обратно. А в городе я знаю только твою квартиру, кроме СИЗО. Вот, купил на оставшиеся деньги костюм святого Николаса и курицу тебе. В телеге, на которой ехал, кто-то прятал самогон. А кипарис, не поверишь, мне на улице подарили.       Рой не говорит, что он — больший убийца, чем любой из села. Просто смотрит на потрясенного чьей-то щедростью молодого человека и печально усмехается. Вроде бы Эдвард всю жизнь борется со злом и несправедливостью, а так и не понял, что они — неотъемлемая часть людской натуры. Что люди злые не потому, что они сознательно желают быть таковыми. Люди злые потому, что они ставят во главу угла что-то далекое от любви к окружающему миру. Даже в священных писаниях ишваритов, которые говорят: «Бог есть любовь», так много од жестокости и крови. Человек всегда будет выделять свои интересы, как самое главное. Свои традиции. Свое мировоззрение. Свой комфорт. И Рой знает, что он такой же.       Добро и зло не есть взаимоисключающие понятия. Люди могут быть сколько угодно хорошими, но ничто не мешает им быть сколь угодно плохими. И потому люди не делятся на плохих и хороших. В каждом человеке есть обе этих стороны. Люди — просто люди. Рой давно знает. Эдварду только предстоит понять.       Или же нет. Эдвард, прекративший бороться, потерявший веру и опустивший руки, — уже не Эдвард. Пусть верит в лучшее в людях. Пусть спасает. Пусть помогает. Только бы душу так не рвал каждый раз, как спасти не получается. Душа у него нараспашку. Огрызается, грубит, а за людей переживает. И всегда будет. Такому всегда будет больно, если не зачерствеет. А раз за столько лет не превратился в сухарь, сейчас рассчитывать на это бесполезно. — Поверить не могу, что я защищал этих монстров, — качает головой Эдвард. — Я монстр не меньший, а плакаться ты прибежал ко мне, — Мустанг говорит резко и без жалости.       Они сталкиваются взглядами. Момент слабости потихоньку отступает. Рой не знает, к чему сказал это. Чтобы Эдвард смягчился к ишваритам или насторожился к нему? Возможно и то, и другое. Или ничто из перечисленного. Возможно, это просто констатация факта. Откровение за откровение. — Это ты настаивал все рассказать. Так что заткнись и не жалуйся. И вообще, ты убивал по приказу. — Хочешь сказать, это не в счет? Не неси чепуху, Стальной. Убийство есть убийство. К тому же, в отличие от меня, они никого не убили.       Эдвард пилит его немигающим взглядом, несогласный, но незнающий, чем возразить. Сегодняшний день для него не лучший. Уже давно он не чувствовал себя настолько беспомощным и испуганным. Рой смотрит в лицо человека, который не желает принимать, казалось бы, элементарных вещей, однако Рой понимает, почему. Потому как с этим знанием жить просто-напросто страшнее. Потому как от метки «чудовище» его отделяет исключительно его выбор. — Ты убивал не по своей прихоти. Ты не убивал, просто потому что определенных людей не должно было существовать. — Именно это я и делал, Стальной. Возможно, это была не моя прихоть, но прихоть моей страны. И по прихоти моей страны ишваритов не должно было существовать. — Ты бы решился на это снова? — тихо спрашивает Эдвард, пытаясь поймать взгляд, который Рой со вздохом отводит.       Как бы отчаянно Мустангу не хотелось ответить «нет», армия крепко держит своих цепных псов.Что будет, если ему предоставят выбор, не являющийся выбором вовсе? Он уже потерял Маэса. Он просто не имеет права потерять кого-нибудь еще. И если цена за оборванный поводок — дорогие ему люди, он не сможет заплатить эту цену. — К сожалению, Стальной, я всего лишь человек. Иногда тебе просто не оставляют выбора. — Майор Армстронг дезертировал из Ишварской кампании. — И его не расстреляли потому, что его семья — потомственные военные. К тому же уже тогда Ледяная Скала блистала генеральскими звездами. И поверь, ты не хочешь знать, чего ей стоило спасти брата. У меня такой привилегии нет. — Мне ты всегда казался самоотверженным. — Своей жизнью жертвовать легко.       Эдвард знает, что не имеет права осуждать Мустанга. Он помнит свои чувства, когда Кимбли взял Уинри в заложники. И чудо, что тогда они сумели уйти без потерь. Рискнул бы он сейчас провернуть такое? Эдвард не уверен.       Элрику кажется, что он слышит, как звенит натянувшийся поводок. Если бы его заставили делать что-то подобное, то Эд бы взбрыкнул. Он бы ушел. Что могло бы его удержать? Ал в Ксинге, он теперь часть императорской семьи. Уинри в Рашвелле, одна из самых востребованных автомехаников в стране — ее не посмеют тронуть. Учитель может хоть сейчас просить убежища в Бригсе. Элрика сложно прижать.       Мустанга прижать легче легкого. Его команда уже однажды была заложниками. А еще семья Хьюза, которую он наверняка не оставляет. Эдвард на секунду задумывается, есть ли у Мустанга семья, пусть не жена и дети, но родители или братья и сестры. Он ничего не знает об этой стороне жизни бывшего начальника.       За окном раздается очередной залп фейерверка, и не ожидавший этого Мустанг вздрагивает всем телом. Новый год постепенно входит в свои права. Только никому из них от этого не легче. Эдвард думает, что где-то существует мир, в котором его могут расстрелять просто за то, кто он есть. Эдвард знает, что он живет в том мире. Если бы Ксеркс до сих пор существовал, с его жизнью никто бы не считался: он сын раба. В Драхме его могли расстрелять, за то что в постели он предпочитает не только женщин. В Ишваре его еще несколько десятилетий назад бы убили, потому что он был алхимиком. Быть может, однажды и в Аместрисе откроют охоту на чем-то подобных ему людей. Эдвард прикрывает глаза. В страшном мире он живет.       Рой встает и проходит в кабинет. Там он берет стопку бумаги и пару карандашей. А когда возвращается в гостиную, то видит, как Эдвард все еще беспрестанно смотрит на занавешенное окно. Мустанг легко хлопает его по плечу и подсовывает Эду под нос канцелярские принадлежности. — Что ты там хотел делать? А то мы с такими разговорами наберемся раньше, чем получится что-то дельное.       Эдвард кивает, благодарный даже за такую неловкую попытку сменить тему. В конце концов, именно алхимия — то что они оба умеют превосходно. Пусть сейчас Эд всего лишь теоретик, однако давно прошли те дни, когда он болезненно вздрагивал, оттого что вспоминал, что больше не способен активировать ни один алхимический круг. Он принимается объяснять Мустангу строение гитары. Тот, конечно, ее видел, но, как оказалось, никогда не интересовался, что из себя представляет этот инструмент.       Карамон объяснил бы намного лучше. А еще надел бы им на головы их попытки преобразования. «Потому что НЕ ЗВУЧИТ» — было бы главным аргументом. Однако, ни Эдварду, ни Рою не нужно было чтобы «ЗВУЧАЛО». Важен процесс. Спор о четко выверенных линиях кругов, что они использовали. Разговоры о том, какой толщины должны быть верхние и нижние деки. Метод проб и ошибок в попытках создать что-то стоящее из комода и кастрюли.       Вся эта маленькая суетливая работа на самом деле помогает им обоим. Не думать. Не вспоминать. Отпустить все. Сейчас они не военные и добровольцы, не бывшие начальник и подчиненный, не люди, разочарованные в этом мире. Сейчас они почти ученые-естествоиспытатели, экспериментаторы, дети, возящиеся в личной песочнице.       Они ругаются, когда гриф выходит слишком кривым, и смеются, когда струны внезапно натягиваются не с той стороны. Хотя Эдвард прекрасно знает, какой должна выглядеть гитара, его рассказы о тонкостях строения выходят так себе. Рой отнюдь не плох в бытовой алхимии, но все осложняет его полное незнание устройства инструмента. Впрочем, на все про все им потребовалось всего полчаса, и наконец все почти готово. Эд проводит рукой по струнам, и сразу ему не нравится порядок нот. Он пялится на гриф, пока до него не доходит, что струны стоят под другую руку. Теперь Мустанг наконец переделывает несчастную «гитару» в последний раз. Хотя можно было бы и просто их переставить, но это и вполовину не так интересно. Эд подтягивает колки до того момента, пока не удовлетворяется звуком. — Не идеально, но мы и не профессионалы, — кивает головой Элрик, играя на пробу пару простеньких аккордов. — Я бы на твоем месте не требовал слишком многого от старого комода и ржавой кастрюли, — вскользь замечает Мустанг, скорбно глядя на увешанную листами с расчетами стену, — Придется переклеивать обои.       Эдвард наигрывает какую-то незатейливую мелодию, которую Мустанг даже узнает, но слов, хоть убей, не может вспомнить. Эдвард, впрочем, ничего не поет, просто перебирает аккорды, все больше входя во вкус. Наконец мелодия обрывается, и Эд обращается к Рою, пытающемся спасти свою стену. — Ты знаешь, какое определение слову «наука» дают в Драхме? Наука — это удовлетворение собственного любопытства за государственный счет.       Рой переводит взгляд на Элрика и смеется. То ли от очередной колкости, то ли от самой ситуации, то ли оттого, что, кажется, может дышать нормально. Это странно и непонятно, что у него получается расслабиться только в компании этого взбалмошного и острого на язык молодого человека. Однако, это не значит, что такое состояние ему не нравится. Рой искренне смеется и получает в ответ не менее искреннюю улыбку. И это совершенно невероятно-потрясающе. Рой уже не помнит, чтобы с кем-то было так легко и понятно, чтобы мир, несмотря на всю свою дерьмовость, не казался экранизацией антиутопии. И даже замечание Эдварда не рушит момент: — Разберемся со стеной завтра. Если не получится преобразовать, хоть помогу переклеить обои. — Ты знаешь, что многие семейные пары разводятся после поклейки обоев? — вскользь замечает Рой. — Ты предлагаешь мне жениться на тебе, если мы все же не разругаемся после пары рулонов? — ехидничает Эдвард. — Скорее предлагаю наградить тебя, а за одно и меня медалью «за мужество». — А не жирно будет за одну стену?       Они оба смеются. Эдвард не может вспомнить, когда он вообще видел смеющегося Мустанга. Собственно, ему и без разницы. Потому что это первый новый год, когда он не лезет от тоски на стену за многие годы. Потому что он не чувствует себя неуместно. Потому что он не чувствует себя лишним.       Эдвард смотрит в бездонные черные глаза, вокруг которых за очень долгое время собираются морщинки не истощения, но радости. Элрик может поклясться, что он падает куда-то. От этого ощущения почти неловко, но не более того. Он делает очередной глоток самогона, но алкоголя в его крови и так больше чем нужно. Он бьет по струнам, переходя на ритмы Аэруго. Ему больно из-за жестких струн, от которых уже отвыкли пальцы, но эта боль ни капли не отрезвляет. Пьянит еще больше.       У Эдварда шальная улыбка на губах, и он может поклясться, что у Роя взгляд не менее шальной. И он играет одну из тех песен, под которые танцевала Бланка и Карамон. Он хотел бы и сам сейчас станцевать и утянуть в этот всепоглощающий водоворот Мустанга. Растрепать эти теперь почти всегда прилизанные волосы. Заставить запыхаться от скорости танца, от бешенного шквала чувств. Чтобы бледные щеки раскраснелись. Чтобы дышать стало тяжело. Чтобы смотреть глаза в глаза. Чтобы стоять непозволительно близко. Чтобы касаться без зазрения совести. Чтобы свести с ума и самому превратиться в сумасшедшего.       Он бъет по струнам в бешенном темре и песня сама полилась из его уст. Элрик не смотрит на собственнные руки. Все его внимание захватывает мужчина на против. Слово за словом летит по квартире, околдовывая единственного слушателя. Мужчина не знает аэругского, но молодой человек уверен, что это веселье и безумее понятно в одних интонациях. Ни один из них не может оторвать взгляд друг от друга, пока не стихают последние аккорды. — О чем эта песня? — спрашивает Рой, зачарованный игрой, и Эдвард поддается желанию пошутить. — Эта песня о бедном рыбаке, что плыл из Салоу в бурное море. А его бедная девушка ждала на берегу и не дождалась. Сбросила она с себя всю одежду и кинулась в бурлящее море. Сия пучина поглотила ее в один миг. В общем все умерли.       Они несколько секунд смотрят друг другу в глаза абсолютно серьезно. Кто из них первым не выдерживает атмосферы трудно сказать, но спустя пару мгновений оба заливисто смеются. Эдвард отставляет гитару в сторону и делает очередной глоток алкоголя. Ему нужно занять чем-то руки, взять передышку, чтобы не сказать лишнего. Он протяжно выдыхает прежде чем наконец сказать: — В этой песне человек в хорошем смысле сходит с ума от любви. Бланка несколько раз танцевала под нее. — Тебе там нравилось?       Рою действительно интересно. Он никогда не был в другой стране. И очень маловероятно, что ближайшие несколько лет будет, если будет вообще. Ему бы хотелось увидеть море и услышать настоящую аэругскую гитару. Ему бы хотелось увидеть горы с храмами в Ксинге. Ему бы много чего хотелось, но все что остается — это слушать рассказы. — Да, определенно. Наверное, из всех стран больше всего я влюбился именно в Аэруго. Что-то в нем есть невероятно живое. Даже можно сказать — животрепещущее. У меня было ощущение, что я там учился дышать заново, ходить заново, жить заново. Каждый день там — это маленькая жизнь, а каждое удовольствие — маленькая смерть. Это невозможно описать. Это нужно прочувствовать. — Почему не остался там? — Рой искренне этого не понимает, как не понимает того, почему кто-то покидает место, где ему хорошо.       Эдвард ухмыляется одним уголком губ и закатывает глаза. Что он мог сказать? Что испугался рискнуть? Что не хотел обрывать связь с братом? Все равно все зашло в тупик. Он сидит в пустой гостиной Мустанга, изрядно захмелевший с мутной бормотухи, что увел у кого-то из Шамала. Возможно, ему и правда стоило бы однажды вернуться туда. Там все проще и понятней. Однако, отчего-то сейчас все внутри него против того, чтобы уезжать с этой проклятой небом земли. — Я хотел, — он жмет плечами, — Просто не сложилось. Я не был готов снова встретиться лицом к лицу с Бланкой. Теперь, к сожалению, и не доведется.       Мустанг внимательно смотрит ему в глаза, а потом забирает бутыль из рук. Он делает большой глоток, и Эдвард не может оторвать взгляд от дернувшегося кадыка. В этом нет и не может быть ничего привлекательного, но по спине пробегают мурашки, когда Рой занюхивает собственной рубашкой. Мысль о древесном угле и запахе костра мелькает всего на секунду, но от этого становится почти трудно дышать и самую капельку жарче, чем есть на самом деле. — Как так вышло, что ты бросил самую популярную женщину двух стран? — оторвавшись от собственного ворота спрашивает Рой.       Эдвард отбирает у Мустанга самогон, не потому что хочет напиться, но потому что не знает, что сказать. Врать не хочется, но и сказать правду нельзя. Они не в Драхме, пуля в голову ему точно не грозит. Однако от этого ненамного легче. Не далее как сегодня он видел, чем заканчиваются истории, где личное становится известно всем. И Эдвард никогда не признается, но он не готов увидеть в этих глазах напротив ненависть, презрение или тем более брезгливость. Эд знает — на него не поднимут руку. Не только потому что Эд — бывший Стальной алхимик. Мустанг не поднимет на него руку, потому что тот самый миролюбивый засранец из возможных миролюбивых засранцев. — Можешь не отвечать, если не хочешь, — наконец говорит Рой.       В том то и дело, что он хочет. Отчаянно. Можно сказать, страстно. Он хочет сказать это хоть кому-нибудь. Потому что вечное молчание жжет не только губы, но и сердце. Потому что хочется доверять этому человеку еще чуть больше. Потому что хочется знать, что его не возненавидят люди, с которыми он знаком далеко не один год. Все это выливается в удушающее желание признаться. Но даже оно не может пересилить страх. Все на что Эдварда хватает — это полузадушенный намек и безумная мысль «пожалуйста, пойми». — Я изменил ей. Не спрашивай, не говорю об этом.       Мустанг никак не реагирует на слова. Возможно, Рой даже не понял, на что был намек. Пусть будет так. Эдвард снова вцепляется пальцами в гриф гитары. Он уже изрядно пьян. Настолько, что зажимать эти несчастные аккорды уже не получается. Бывший комод издает звуки, больше подходящие его старому облику, чем новому.       Рой делает еще пару глотков. Самогона почти не осталось, но больше и не надо. В голове шумит, а во всем теле слабость, которая бывает только тогда, когда не можешь контролировать себя. Он впервые за долгое время напивается так. И впервые за долгое время алкоголь подпитывает не тоскливое одиночество, что поселилось за ребрами, а желание совершать совершенно безумные и живые поступки. — Так, значит, ты объезжаешь коней у себя в селе, — сам не зная почему спрашивает Рой. — Вообще-то я делаю все. Рою колодцы, строю загоны, чиню крыши. Работы хватает. Но, несомненно, объезжать мустангов у меня получается лучше всего.       Эдвард подмигивает Рою, хотя сам не понимает, зачем. Ему неловко и самую капельку стыдно, но алкоголь успешно заставляет игнорировать чувство самосохранения. Он широко улыбается, так что Мустанг не может отвести взгляд пару секунд. В моменте есть что-то безумное и даже волшебное. Они оба безумны, но Эдвард самую капельку больше. — Мустанг, а Мустанг. Покатай меня на спине. — Стальной, тебе явно больше не стоит пить, — отмахивается от него Рой. — Ты просто слишком старый. Скажи честно, что боишься, что не выдержит спина, — подначивает его Эдвард, он не отдает себе отчета в том, что творит. — Ничего подобного. Просто мне не солидно сажать бывших военных себе на спину. — Твоя физическая подготовка совершенно бесполезна, раз ты не выдерживаешь вес человека.       Рой смотрит на него уплывающим взглядом, а потом встает из-за стола. Он все ждет, когда же его остановят, и оттого движения получаются тягуче медленными, плавными. И Эдвард уже проклинает себя за эту идею, наблюдая, как Мустанг преклоняет сначала одно колено, а затем и второе. Взгляд у Роя не верящий. Это не кажется возбуждающим, Эдвард слишком пьян для этого, но все равно это действо кажется до ужаса притягательным. Особенным. Будто этот момент связывает их сильнее. В конце концов, катание на спине генерал-лейтенанта это не то, что можно так просто забыть.       Эдвард не верит, что старая как мир подначка все же сработала как надо. Он обходит изрядно пьяного бывшего начальника по кругу, затем перекидывает аксельбант его формы через голову, на манер поводьев, и только потом, хихикая, садится на его спину. Мустанг сдавленно охает от веса Элрика, но, к его чести, выдерживает. Их обоих уже знатно развезло. Они ведут себя как заигравшиеся мальчишки. Они пьяны, и они чертовски заебались в этой жизни. Все на что их хватает — это смех. — Но, — весело кричит Эдвард. — Иго-го, — вторит Рой, а затем смеется, пытаясь передвинуться на четвереньках, но Эдвард весит далеко не как Алисия, а потому получается очень плохо.       Они хихикают как два идиота. Эдвард шутливо натягивает аксельбант в своей руке. Рой пытается встать на дыбы, но вторую руку совершенно не получается оторвать от пола. Им весело, а потому они совершенно не замечают, что часы преодолевают отметку двенадцати часов.       За окном люди запускают целые батареи фейерверков прямо во дворе, пренебрегая техникой безопасности и комфортом других людей. Яркие и красочные взрывы, которые именуются названиями цветов, приветствуют первые минуты нового года. Однако весь этот сад огненных цветов не видно из окна гостиной. Зато прекрасно слышно. Сотни взрывов подряд вместе с дружными криками слышно даже из-за закрытых окон.       Рой движется на одних инстинктах. Он падает на пол, прикрывая голову руками. Это простое действие вытравлено у него на подкорке головного мозга. Годами Ишварской кампании, сотнями учений, десятками экстренных ситуаций. Это то, что спасало его шкуру уже не один раз. И Мустанг ненавидел такие моменты, потому что ощущал себя беспомощным. Он мог управлять кислородом, но окисление при взрыве может происходить и без него. Более того, не всегда при нем были перчатки.       Кто-то падает рядом, и это придает веса происходящему. Пахнет порохом, гарью, копотью. Он не понимает, где находится. Есть только взрывы где-то слишком близко. И он беззащитен. При нем нет перчаток. При нем нет пистолета. Он не узнает место? Где он? Сколько ползти до своих? Кто-нибудь выжил? Он пытается заползти под стол. От снаряда это не спасет, но если начнет сыпаться штукатурка, ему не прилетит ничего в незащищенную голову. Дышать сложно. Живот сводит от животного ужаса. Сколько этот обстрел будет продолжаться? Кто это? Кто-то из своих ведет по ним обстрел? Или Ишвариты снова откуда-то достали новое более совершенное оружие? Главное продержаться до утра. С утра он сможет подать знак, что это он, или применить алхимию, не рискуя погореть самому. — Какого хрена, Мустанг?! — в первый момент кричит Эдвард, не ожидая, что его так резко опрокинут.       Живое колено простреливает болью. Эдвард не сразу понимает, что случилось. Вот они смеялись и дурачились. И вот Мустанг уже падает ничком, чуть не задушив себя своим же аксельбантом. На окрик мужчина совершенно не реагирует. Будто он совершенно не здесь. Эдвард смотрит на забившегося под стол Роя, и все это кажется ему таким неправильным.       Ему хватает всего нескольких секунд, чтобы дойти своим опьяненным сознанием до того, что же произошло. Он слышит непрекращающиеся залпы фейерверков за окном и видит распластавшегося Мустанга в панике. И Эду действительно жаль момента и Роя, который, кажется, впервые за очень долгое время по-настоящему расслабился, за что и поплатился. Наверное, после такого седины добавится в копну черных волос, но это не самая большая проблема.       Эдвард основательно пьян и ему чертовски больно видеть растянувшегося, как на учениях, Мустанга. Именно поэтому он делает то, что в более трезвом состоянии не решился бы сделать. Элрик подползает близко-близко, настолько, что слышит поверхностное рваное дыхание. Эдвард проводит пару раз в успокаивающем жесте по спине Мустанга, говорит в самое ухо «Это мирный праздник», а затем сам плотно пережимает уши Роя, заставляя все резкие звуки затихнуть. Он мог бы сказать: «все хорошо», «ты в безопасности», «я рядом». Он мог бы много чего сказать, но Эдварду кажется самым важным напомнить о настоящем и отодвинуть взрывы подальше.       Они лежат на полу в странной и неудобной позе, а люди на улице не собираются успокаиваться. Эдварду интересно, почему другие люди не реагируют на весь этот праздник так, как Рой. Однако потом он вспоминает, что они находятся в крупном городе, куда стекаются тысячи людей, не имеющие отношения к Ишварской кампании. Большинство ишваритов расселились по селам, восстанавливая культурно-хозяйственную самобытность. В Канде почти нет тех, кто столь сильно боится. А те, кто боятся, сидят дома, засунув в уши беруши. До Элрика доходит, почему Мустанг так плохо отреагировал на его появление на пороге. По сути это он виноват в том, что бравый генерал-лейтенант распластался на пыльном полу своей квартиры. Рой просто не успел подготовиться.       Рой наконец отходит от шока и поворачивается лицом к Эдварду. Эд пытается убрать руки, но Рой не дает сделать этого. Он прижимает к своим ушам руки Элрика. Они смотрят друг другу в глаза, а где-то за окном разрывается очередной снаряд. Никто из них больше не шевелится, не отводит взгляд. Время идет, а они, кажется, застряли где-то вне его. Это то, о чем никогда не будет известно никому другому. Момент разделенный на двоих. Это то, что будет трепетно храниться в воспоминаниях, поражая уровнем доверия. И Эдвард может поклясться, что это самый интимный момент, что был в его жизни.       В груди у Эдварда горит желание закрыть и защитить мужчину от всего мира. Он ближе к Рою, чем кому-либо еще. И вся вселенная постепенно сжимается до черных, бездонных глаз напротив. Будь Эдвард трезв, он бы попытался зажмуриться и отодвинуться. Он бы напомнил себе о возрасте, о положении Мустанга в обществе. Но он пьян и все больше падает в это чувство.       За окном все еще грохочут фейерверки, когда два уставших, истерзанных переживаниями и алкоголем мужчины соскальзывают в сон, так и не расцепив ладоней. Еще несколько часов продолжаются взрывы, но ни один из них не прерывает обычно чуткий и беспокойный сон генерал-лейтенанта Роя Мустанга.