Перекуют мечи свои на орала

      Каин вваливается в собственную квартиру и захлопывает дверь ногой. Сил хватает только на то чтобы дойти до кровати, которая стоит почти у самого входа в маленькой квартире-студии. Это были напряженные 72 часа. Он не расстилает постели и не снимает формы. Он падает лицом в подушку, оставляя ноги свешенными. Сапоги ощущаются парой кирпичей. Дужки очков болезненно впиваются прямо в переносицу.       Он думает о том, чтобы задернуть шторы. Он думает о том, чтобы снять сапоги. Он думает о том, чтобы стянуть с себя форму, в которой провел три дня под жаром Ишварского солнца. Он думает, думает, думает и ничего не делает. Последние дни вынули все силы. Физические и эмоциональные. Шторы остаются открытыми, сапоги на ногах, форма на теле, а очки на лице.       Каин дает себе еще минутку полежать, чтобы начать что-то делать. Так много еще предстоит сделать. Написать сестре, что он еще жив. Написать отчет, почему он все еще жив. Поесть, чтобы точно остаться живым. Он обязательно встанет. Еще только пару секунд. Всего на минуту прикрыв глаза, он открывает их через восемь часов. Все еще хочется спать. Но голод теперь намного сильнее. Желудок издает неприятное бурчание, и Фьюри переворачивается на спину. Очки съехали с лица и немного погнулись. За окном уже ночь. Или, возможно, все еще. В голове мелькает мысль, что весь режим полетел к ебени матери.       Каин садится на кровать одним слаженным движением. Выправляет погнутые очки и возвращает их туда, где они давно натерли пару мозолей. Он стягивает сапоги со стоном наслаждения, игнорируя запах трёхдневных носков. Они уже одеревенели от пота, и потому стянуть их не меньшее удовольствие, чем стянуть сапоги. Обувь полетит в сторону входной двери. Носки куда-то в сторону ванной.       Каин снимает китель и расстегивает рубашку, впрочем, не снимая ее. Ремень со звяканьем падает на пол. Он встает с кровати, и пол приятно холодит уставшие и отекшие ноги. Во рту ощущение, что кошки нагадили, но есть от этого хочется не меньше. Он подходит к холодильнику и, только после того как вступает в лужу, замечает ее. Он не вздрагивает и не отпрыгивает. Просто глубоко вздыхает. Он открывает дверцу, только для того чтобы убедиться, что все продукты испортились. — Третий раз за месяц, — раздраженно бормочет он. — Это точно знак.       Очень хочется захлопнуть дверцу со всей силы. Будь здесь кто-то еще, он бы не смог себе этого позволить. Он должен быть тем неунывающим оптимистом в команде. Он должен быть аккумулятором для команды. Потому что он самый младший, потому что он самый наивный, потому что он самый светлый. Он знает, если и он сдастся, то все полетит в бездну. Но сейчас его никто не видит. Сейчас он не прапорщик Фьюри. Просто задолбанный в край Каин. И он с рычанием захлопывает дверцу так, что холодильник шатается и бьется о стену.       Он нашаривает коробку с какими-то орехами на полке и прямо горстью закидывает их себе в рот. Каин не чувствует вкуса, жуя чисто на автомате. Куски орехов неприятно застревают в дырке из-под пломбы, которую он не может заделать вот уже полгода. Он вытирает поочередно свои ступни о собственные штанины, и только после того как он перестает чувствовать бездонную яму на месте желудка, отходит к рабочему столу.       На столе раскиданы радиодетали. С краю стоит фотография его старшей сестры Кэталин и ее троих детей. Самого младшего племянника она назвала в честь брата. Каин на секунду прикрывает глаза, обдумывая, за что же первым взяться, а затем, вздохнув, достает из-под стола печатную машинку. Отчет кажется первостепенной задачей. Он набирает дату и собственное имя. Переносит строчку. Он ненавидит это делать. Укладывать человеческие жизни в графы, колонки, сухие слова. Все они были личностями. Они плакали. Они смеялись. Они любили. Ничего из этого не имеет значения в перечне фактов, который от него требуется. И все же он пишет. Это его работа.       Количество заложников на момент теракта: девятьсот шестнадцать человек (приложение № 1. Список заложников). Количество погибших из числа гражданских лиц: сто семьдесят четыре человека (приложение № 2. Список жертв). Из них: десять человек погибли при штурме, сто пять человек скончались в больнице. Количество жертв младше восемнадцати лет: двенадцать человек.       Грумман назовет эту операцию успешной. Любая операция, где при штурме погибает меньше пятидесяти процентов заложников, для верхушки успешная. Но это не цифры. Это живые люди. Каина трясет. Он до сих пор видит перед глазами девушку, рыдающую над телом собственного сына, который пошел в театр со своим отцом. Она была похожа на Кэталин. Когда он подходил, он молился, чтобы это была не она.       Хотя ее там физически быть и не могло. Кэталин с мужем и их тремя детьми в Централе. Старший, Тайбер, поступил в Университет имени Фламеля на лингвиста. Им нужны деньги, чтобы удерживаться там, и они точно не поехали бы в Канду ни на какой спектакль. Но тем не менее, пока он шел, то видел призрак Кэталин, трясущую ребенка. Он шел и думал, что это она. Шел и думал, что кто-то из мальчишек мертв. По возрасту это был Ларенцо, который родился перед тем, как Фьюри поступил на службу. Мальчик, которого он качал на руках, учил кататься на велосипеде и обещал подарить телескоп на следующий день рождения. Лоренцо в отличие от обоих братьев, матери и дяди родился рыжим, в отцовскую породу, а потому особенно заметным.       Прапорщик Фьюри не имел права в тот момент сорваться на бег. Он должен был помочь остальным. Тем, кому еще можно было. Пострадавших было много, он в жизни столько не видел. Медиков категорически не хватало. Прошло больше часа, когда он смог добраться до тех, кого принял за племянника и сестру. Целый час женщина держала у себя мертвого ребенка, и никто их не расцепил.       Фьюри вздрагивает, всем телом прогоняя воспоминания. Он продолжает набирать буквы, сводящие бесконечность к нулям и единицам. Он расписывает по часам происшествие. Три черных дня марта. Трагедия, которую вот-вот превратят в фарс. Торжество силы Аместриса. Каин прикрывает глаза. Встает с места. Еще раз бьет дверцей холодильника и только потом садится обратно.       Начало террористического акта: двадцать третье марта. Девять часов вечера. Захват театра «Жемчужина Ишвара». Количество террористов: тридцать девять человек. Цели: разрыв дипломатических отношений с Ксингом. Группировка: неизвестна.       Очень даже известна, но не для официальных бумаг. Узкоглазые ублюдки. Выкормыши этого Хэнг Ю. Где их хваленные добродетели? Где цзюн-цзы, которым они так кичатся? Где в этом справедливость? Милосердие? Доброе намерение? Да хотя бы здравый смысл?! Они звери.       Каин смотрит на руки, которые трясутся. Перед глазами стоит пелена слез. Его злит собственная реакция. Он — солдат. Он был одним из организаторов военного переворота. Он, в конце концов, мужчина! Он не должен так реагировать! Его предают собственные руки. Его предают собственные глаза. Собственное сердце. Собственное тело. Горло сводит криком, который он не может высвободить.       Он ненавидит себя за слабость. Риза — женщина, но она никогда не была такой слабой, как Каин сейчас. Риза прошла Ишвар, и она сильнее любого в их отряде. Ишвар прошел и Хавок. Но он никогда не расклеивался до такого состояния. Они видели более страшные вещи. Каин уверен, что ведет себя недостойно. Недостойно звания военного. Недостойно мужчины.       Он должен перестать трястись и дописать этот гребанный отчет, взять себя в руки. Ужать три дня ада в один лист бумаги. Хотя все закончится лаконичной фразой «с террористами переговоров не ведем». Или еще короче. Одно слово: штурм. Сто семьдесят четыре жизни, во столько обошлась Аместрису дружба с Тонйи Яо, бывшим Лингом Яо.       Предпринятые меры по освобождению заложников. Одиннадцать часов вечера двадцать третьего марта. К зданию театра стягиваются отделения срочного реагирования, специальное отделение обеспечения порядка и безопасности, усиленные наряды полиции. Фюрер Грумман извещен о происшедшем. Полковник Марк Меркава погиб при попытке обмена себя на детей-заложников.       Фьюри переводит взгляд на окно и печально усмехается. Меркава казался тем еще ублюдком. Они подозревали его в пособничестве торговли детьми. А этот идиот прошел через оцепление по собственному пропуску и без приказа попытался кого-то спасти. Все что теперь остаётся — это сделать вид, что тот погиб при исполнении. Чтобы тело погребли как тело героя, а не как того, чьи действия попадали под трибунал.       Полпервого ночи двадцать четвертого марта. Террористы отпускают пятнадцать детей после установления канала связи с оперативным штабом. Час ночи двадцать четвертого марта. Террористы выдвигают требования о прекращении строительства железной дороги и разрыва дипломатических отношений с нынешним императором Тонйи Яо.       Каин нисколько не политик. Он связной. Он идеалист. Он аналитик. Но не политик. Гражданская война в Ксинге не должна быть делом Аместриса. Ее там вообще быть не должно! Линг Яо единственный выполнил указание своего отца. Его право на престол было доказано! И то, что он только четвертый ребенок, не должно было иметь значения. Эти чанжзийцы должны уважать приказ предыдущего императора, а не поклоняться его старшему сыну.       Два часа ночи двадцать четвертого марта. Майор Релейн, имеющий опыт в дипломатических миссиях, проводит переговоры, договоренности достигнуто не было. Семь часов утра двадцать четвертого марта. Сбор иностранных дипломатов. Девять часов утра. Требование террористов о присутствии журналистов и некоторых старших офицеров генеральского чина (приложение №3. Состав командной ставки). Час шестнадцать минут дня двадцать четвертого марта. В здание входят актеры международного уровня. Здание покидают десять детей и три иностранных гражданина (приложение №4. Списки иностранных лиц причастных или пострадавших в результате события). Семь часов вечера двадцать четвертое марта. Террористы включают радиовещание по всему Ишвару (приложение № 5. Расшифровка звукозаписи №1). Запись заявляет, что террористы «последователи пути старшего сына» и требуют прекращение дипломатических отношений с «узурпировавшим трон Тонйи Яо». Одиннадцать часов пять минут вечера двадцать четвертого марта. Генерал-лейтенант Рой Мустанг заходит в здание театра без оружия и алхимических перчаток и проводит пятьдесят минут переговоров. Количество освобожденных заложников к одиннадцати часам пятидесяти девяти минутам вечера: восемьдесят один человек.       Каин переводит дыхание. Почему-то сейчас вспоминать это тяжелее. Тогда было не до переживаний. Не до страхов. Не до волнения. Там в командной ставке Каин был солдатом. Связистом. Путеводной нитью для оперативников. Источником информации для командиров. Под его рукой были жизни. И его рука ни разу не промахнулась, пока он улавливал волны связи. Его голос не подвел, пока он рапортовал чудом полученную информацию от человека, который сумел из подручных средств смастерить радио и передать точную информацию о количестве жертв. Каин не вздрогнул, когда радиолюбителя-самоучку расстреляли прямо во время их разговора. Каин даже не знает его имени. И сейчас он вспоминает все то, что произошло, и его трясет от ужаса. Кажется, еще ни один отчет в его жизни не шел с таким трудом. Он совершенно точно не сможет написать сегодня сестре. Потому что придется писать о том, что он еще жив. А быть живым совсем не хочется. Не хочется помнить этих трех дней ада. Не хочется помнить тел, которых сгружали друг на друга. Не хочется помнить приказа использовать газ во время штурма. Не хочется помнить, как госпожа посол из Ксинга поджала губы и неофициально опознала некоторых из террористов. Он хочет забыть все это. Выцарапать ногтями из памяти.       Это не то, о чем Кэталин стоит знать. Но ничего иного Каин сейчас сказать не может. Все крутится вокруг теракта. Вокруг политических игр и интриг. И сбежать отсюда он уже не может. Армия и политика редко кого отпускают. Ему ничего не остается, кроме как быть в команде генерал-лейтенанта. Потому что по крайней мере у Фьюри останется его совесть.       Он не станет тем, кто сотрудничает с этими чанжзийцами. Не будет виновником гибели гражданских и не будет продавать детей в сексуальное рабство. Он не будет позволять взрывать заводы, провоцировать обвалы шахт. С этими узкоглазыми ублюдками работает кто-то из верхушки. И список кандидатов стремительно уменьшается. Но это неважно. Фьюри костьми готов лечь, только бы переловить всех этих уебков. Только бы не позволить больше убивать. И если это значит работать на износ, значит, он будет работать на износ.       Час тридцать ночи двадцать пятого марта. Врач Леонард Эйхард входит с медикаментами и двумя корреспондентами Джоном Стюартом и Амандой Нимой в здание театра. Шесть утра двадцать пятого марта. Происходит авария в канализации, затапливает подвальные и полуподвальные помещения театра. Террористы расценивают это как попытку проникнуть внутрь. Состоялась показательная казнь Аманды Нимой с трансляцией по-местному телевидению (приложение №6. Расшифровка видеозаписи №1), канал связи заблокировать не удалось.       Господи. Как хорошо, что в Ишваре у слишком малого количества человек есть телевизоры. В ставке был рядовой на посылках, кофе и сухпайки в основном таскал. Когда женщине отрезали голову старым тупым ножом на протяжении пяти минут, рядового вывернуло на кимоно госпожи посла. Та и бровью не повела. Фьюри может поклясться, что в Ледяной Скале Бриггса больше тепла, чем в этой принцессе.       Четырнадцать пятьдесят дня двадцать пятого марта. Благодаря усилиям Леонарда Эйхард и Джона Стюарта удалось вывести из здания еще девятнадцать заложников. Пятнадцать тридцать дня двадцать пятого марта. Фюрер поднимает вопрос о недопустимости ведения дальнейших переговоров с террористами в ставках командования. В шестнадцать двадцать дня здание покидают актеры международного уровня, передающие информацию, что террористы отказываются вести дальнейшие переговоры без принятия со стороны Аместриса каких-либо мер против императора Ксинга Тонйи Яо. В восемнадцать дня двадцать пятого марта фюрер отдает приказ о подготовке штурма и использования газа трилон №144.       Зарин. Это был зарин. Каин закрывает глаза, и на секунду ему чудится запах свежескошенного сена и зеленых яблок. У врачей не было такого количества атропина. Афина из индивидуальных аптечек присутствующих военных на всех жертв не хватало. Люди лежали друг на друге, кричали, что ничего не видят. Кто-то бился в конвульсиях. В воздухе витал стойкий запах мочи и рвоты.       Генерал-лейтенант был против. Он бы не позволил распылять зарин там, где есть гражданские. Только приказ отдал фюрер, а в ставке была не только их команда. Подполковник Бивер и бригадный генерал Армада были сторонниками служения фюреру еще в ту пору, когда Грумман был генерал-полковником. А в случае с Мирилоу их с Грумманом связывает давняя дружба. Настолько давняя, что та даже согласилась перевестись в ненавистный ей Ишвар. Под командование, на ее взгляд, желторотого мальчишки.       Фьюри вспоминает ту ситуацию в ставке содроганием. Ту напряженную тишину. Тот выжидающий ошибки голос Армады «Вы слышали приказ фюрера?». Каин не хочет помнить тот бешено-затравленный взгляд генерал-лейтенанта. Не хочет помнить, как тот обводил присутствующих взглядом, останавливаясь на своих людях. Фьюри сжимает кулаки так, что раздается хруст костяшек.       Мустанг сам подошёл к его станции. Рука без перчатки со старым шрамом и алхимическим кругом протянулась мимо лица прапорщика, и сама переключила станцию на частоту опергруппы. У генерал-лейтенанта руки не дрожали, хотя он прекрасно понимал, сколько людей пострадает от газа. И голос у того тоже не дрожал, пока отдавал приказ оперативникам. Иногда Фьюри думает, что в его начальнике уже все мертво, потому он и не дрожит. Только вот это не так.       Мустанг вошел в здание вместе с опергруппой. Точнее выразится, вел ее за собой, буквально выжигая дорогу. Зарин разлагается при трехстах градусах. И если генерал-лейтенант и мог что-то сделать, так это нейтрализовать ядовитые пары. Он не мог ослушаться приказа фюрера, но мог, как обычно, сунуть голову в самое пекло.       Полночь двадцать шестого марта. Начало штурма. Штурм возглавил генерал-лейтенант Мустанг. Два пятнадцать ночи двадцать шестого марта. Официальное окончание штурма. Итоги штурма: тридцать девять террористов уничтожены, семьсот пятьдесят заложников освобождены, погибли шестьдесят семь человек во время штурма.       А еще почти сотня погибла, не дождавшись медицинской помощи. Или получив ее слишком поздно. Он ставит финальную точку в отчете и встает. В квартире, несмотря на ночь, душно. Сесть оформлять приложения сил нет. Спать сил нет. Есть сил нет. Он ненавидит себя за свою слабость. Он так не должен реагировать, но поделать с этим ничего не может.       Он, возможно, и хотел бы хоть кому-нибудь высказаться. Но не может. Тем, кому хотелось бы, нельзя, потому что не положено по должности. Тем, кому можно, бесполезно, потому что они там были. Это гребанный круг. В котором бесполезно рассчитывать не проходить этот ад в одиночку.       Фьюри заходит в ванну. Раздевается. И встает под душ, врубая горячую воду. Обжигающую. Такую, что хочется закричать от жара в первые пару моментов. Дышать из-за пара становится еще труднее, а голову ведет. Он трет свое тело жесткой мочалкой до онемения, пытаясь стереть с себя песок, пот, грязь, все предыдущие три дня. Кажется, что из-за жары его вот-вот стошнит.       Ему обычно комфортно наедине с самим собой. Обычно ему не нужен еще один человек на его территории. Но в такие дни, как этот, ему нужна поддержка. Ему нужны объятия. Ему категорически нужно быть не одному. И он справляется с этим, как может. Он опускается на самое дно тяжелой чугунной ванны и обхватывает себя руками. Распаренная разгорячённая кожа напоминает горячие объятия. А из-за расцарапанных мочалкой плеч до онемения, тело под руками ощущается не своим.       Каин Фьюри справляется со своим одиночеством сам. Он идет через личную преисподнюю, зная, что если он упадет, то его никто не подхватит. Не ждать же помощи от Кэтатлин, которая со своей жизнью не может справиться?       Он — мужчина, он — воин, он — солдат. Он не может быть слабым. Он не должен быть слабым. Он не хочет быть слабым. И все же единственный выход, который он сейчас видит, чтобы его не порвало от чувств, — это довести себя до полуобморочного состояния в иллюзии поддержки и зайтись беззвучным криком. Три черных дня марта не хуже чертей из ада вцепились в его душу.       Это пекло больше, чем он может справиться. Каин Фьюри лежит, свернувшись клубком на дне холодной чугунной ванны, а сверху на него капает кипяток. Каин Фьюри запрещает себе что-то помимо улыбок. И потому его раскрасневшееся лицо перекошено, буквально расколото пополам гримасой из растянутых в стороны губ. А из глаз беззвучно текут слезы, ничуть не холоднее, чем дурманящий жаром душ.