Перекуют мечи свои на орала

      У судьбы явно сучья фантазия. Девять человек стоит навытяжку на плацу, командир отделения, как и положено, орет. Вроде бы все привычно: если командир не орет — значит с командиром что-то не так. По крайней мере, по опыту Ады. Но это все ерунда и дела насущные. Челюсть у Ады сводит вовсе не от крика, а от того, кто орет на этот раз. Ишвара всевидящий, она бы узнала это лицо из тысячи, этот голос из миллиона. Она смотрит на потные руки, которыми он размахивает, и ощущает его грязные прикосновения на собственной коже. Он смотрит на нее, и взгляд его настолько же сальной, как и в тот раз. Мужчина почти не изменился, его лицо все так же краснеет во время крика. И понижение в ранге едва ли заставило его скинуть хоть один лишний килограмм. Ада помнит его в мельчайших деталях. Потому что он ее персональный ночной кошмар.       Он не отводит от нее взгляд. Ада осознает, что он тоже ее помнит. Помнит, как она вырывалась. Помнит, как кричала в страхе. Помнит, как билась в его руках слабой пичужкой. Помнит, как он наматывал ее тогда длинные каштановые волосы на руку, заставляя выть от боли и закидывать голову, обнажая шею.       Она смотрит ему в лицо, не давая страху и ненависти просочиться сквозь маску солдата. Если она даст слабину, снова станет слабой и никчемной. Она снова станет той, которой необходима защита от этого монстра. Но между Адой и чудовищем два метра и нет никого, кто бы закрыл ее своим телом.       Ей больше не нужна защита. Она сама может постоять за себя. Пусть он видит, что она снова потрепана, вместе с тем он увидит, что ее руки могут сделать с человеком, который перейдет ей дорогу. На ней не только ее кровь. Она даже рада, что они влезли в драку. Она рада, что сломала двум парням носы, а третьему рассекла бровь. Она рада, что решила обесцвечивать отросшие волосы, чтобы скрыть седину, потому что на белом лучше видна кровь.       Их всех сейчас отправили бы драить туалеты или мести плац. Однако на это времени нет, какое-то срочное распоряжение сверху. И потому командир отделения ограничивается одним криком. Но, по правде говоря, она лучше бы мела плац, красила траву, хоронила бычки, да даже бежала марш-бросок, только бы не это. К сожалению, в мире ничего не зависит от ее желания или нежелания. Солнце все еще печет, разбитая губа болит, а прапорщик все так же плюется на каждом слове, хотя он и перешел от тупой ругани к приказам. — Согласно распоряжению генерал-лейтенанта Мустанга, наша цель – национализация крупного рогатого скота из поселений малых и средних размеров. Изымаемые животные не обладают возрастным порогом по изъятию. При оказании сопротивления разрешено применять силу. В случае полного неповиновения – обезвреживание одного из зачинщиков. А теперь по-аместрийски: всех коров, от теленка до старых и недойных, в кузова. Сопротивляются – пиздим, сильно сопротивляются – стреляем. Если в деревне говорят, что коров нет, значит пиздят. Вы знаете ишваритов, этих скользких изворотливых гадов.       Кто-то из остальных смеется. Аде ничего не остается, кроме как сжать зубы. Ее специально провоцируют. Она видит, как он выжидающе на нее смотрит. Он ждет удара от одной, а потому пропускает удар от другой. Две-третьих делает шаг и бьет, как умеет только она. Прапорщик только оказывается на плацу, а та уже вернулась в строй. — Рядовая, ты, блядь, охуела в край? Да ты у меня срать через рот будешь. Я тебе, неприебище, распидорашу ебло к херам собачьим. Задрипа припизднутая, да тебя, проблядь такая, пустят по кругу и обратно к ебени матери. И попробуй мне сейчас хоть что-нибудь пиздануть. Допиздишься же, прошмандовка конченая. — Вы, товарищ прапорщик, только пиздаболить горазды. — Пиздец тебе, Рид! В карцер! На трое суток! — Так точно, товарищ прапорщик, — бодрым голосом отзывается она, — только кто третий грузовик повезет? Без меня только два человека, кто управлять этой бандурой умеет. Никак сами из служебного автомобиля за баранку пересядете?       Его лицо искажается, как исказилось год назад, когда Эдвард оторвал его руку от плеч Ады. И боже, как бы она хотела, чтобы он так и застыл на земле. Униженный, оскорбленный и растерянный. Не солдат, а зарвавшийся ребенок. Две-третьих усмехается, и Ада расплывается в симметричной ухмылке. Это ничтожество растерялось. Авторитет потерян. Он не успел вовремя встать с пола. Он не сумел вывести одну рядовую на эмоции и заткнуть другую. И он осознает. Это знает весь взвод. — Неделя, — коротко бросает он, — после выполнения миссии. Разойтись по машинам!       Взвод быстро рассаживается в грузовики по трое. Две-третьих за руль, Немая и Ада на пассажирское кресло рядом. По началу едут в тишине. Их грузовик замыкает колонну, а потому с территории части они выезжают последними. Лишь когда проходит не меньше пятнадцати минут, кабину сотрясает смех. Отдышавшись, Две-третьих открывает окно и прикуривает тонкую ментоловую сигаретку. «Где только достает?» — мелькает в голове Ады. — Что на тебя Бронко так взъелся? — спрашивает Две-Третьих. — Хуже только Стерва реагировала на Фарш.       Аде не хочется отвечать, но и смолчать неправильно, не после того как ублюдку вмазали за тебя. Ада перегибается через Немую и достает из кармана Две-Третьих сигареты и зажигалку. Сама она курит слишком редко, чтобы заводить свою, но в последнее время все чаще. Мало кто в армии не курит. Хотя бы по простому принципу: кто не курит — тот работает. Ада затягивается изо всех сил и едва сдерживается, чтобы не закашляться. Только после второй затяжки она начинает говорить в нарочно насмешливой манере, которую выработала уже здесь: — Раньше товарищ прапорщик был товарищем майором и пытался наложить на меня свои майорские лапы. По счастливой случайности проезжал мимо еще один товарищ, рангом повыше. И товарища майора отдали под трибунал за нарушение ряда приказов и вред гражданскому населению. Правда мне говорили, что нынешний товарищ прапорщик будет сидеть в тюрьме и погон лишится вовсе.       Снова возникает тишина. Они заканчивают курить и выкидывают окурки в окна, которые не стали закрывать. В кабине до безобразия душно. Несмотря на шум, мешающий болтовне, ветерок приятно дует в лицо. — Всегда найдется рыба крупнее, — бормочет Немая.       Две-третьих цепляется за возможность перевести тему и весело начинает размышлять, размахивая руками в разные стороны. Это выглядит достаточно забавно, она едва достает ногами до педалей из-за своего роста. — Ой, бабоньки, давайте не о рыбе, — протяжно стонет Две-Третьих, — душу бы сейчас кому-нибудь отдала за строганину из лосося. В этом Ишваре такого не найти. Вы и не пробовали, наверное, этакую прелесть. Это такая рыбеха... — она пытается развести руки в стороны, но размер рыбы остается непонятен, из-за того что одной она держит руль, — с замороженной рыбы удаляют кожицу и плавники. Рыбину упирают головой в стол и, держа сверху за хвост, острым ножом как бы строгают, снимая стружку. Господи, ради этого стоит ехать на Север. Вкус божественный! — Не поминай Господа Бога всуе, — на автомате отмахивается Ада, — небось брешешь все. И рыбы такой нет, и блюда тоже. И на Севере ты не была. Я знаю тебя, Джанет Рид. — Ой, не включай Святошу, если не хочешь, чтобы тебя так называли. И если ты чего-то не знаешь, это не значит, что этого нет. То что я пару раз приврала, это еще не повод экстраполировать данные! — она пытается щелкнуть Аду по носу, но не дотягивается и попадает по лбу Немой. — Экстраполировать? Ты где такое слово вычитала? — фыркает Ада, — И вообще, не отвлекай меня. Нету такого блюда. — А еще нету слова нету. Ты меня за дурочку то не держи. Я, между прочим, инженер-автомеханик первой категории, как раз на Севере и заканчивала институт. Если бы не долги по учебе, ноги бы моей не было в этой армии, — она раздраженно помолчала, а затем всплеснула руками, отпуская руль, из-за чего грузовик мотнуло из стороны в сторону, — и блюдо такое есть. Вылезу из карцера, специально библиотеку перерою, но найду подтверждение. — Просто ты надеешься, что я через неделю забуду про твое обещание. Врунишка, — на самом деле Ада даже верит подруге, но ей нравится сам процесс спора. Скорее всего самой Джанетт тоже.       Они обе припираются просто ради удовольствия. Разговор ради разговора, и в этом есть свое очарование. За год они притерлись друг к другу. Узнали, что забавляет друг друга, а что бесит. Или как забавно бесить друг друга. Такие споры стали нормой в их жизни. Это даже ощущалось правильно, будто в такие моменты они на своем месте. Наверное, в жизни Ады — это первая дружба. Был еще Эдвард, но он всегда был старшим товарищем, в чем-то наставником, а в чем-то защитником. У Ады никогда не было ни братьев, ни сестер, но ей кажется, что их отношения с Эдвардом в чем-то напоминают семейные.       Джанетт и Кэтрин — это другое. Это общие испытания. Это обоюдная ответственность. Это общие шутки и подколы. Это глупые истории, которые не расскажешь никому, потому что стыдно. Это знание, что вы равны. — Фома неверующая.       Немой надоедает перепалка, и та бьет ладонью по приборной панели. Хотя это тоже всего лишь роль в их небольшой игре, в которой она обычно выступает рефери. Вечно строит из себя старшую, хотя порой слишком безудержно заливается смехом, для того чтобы смотреться таковой. — Есть такое блюдо, — внезапно вмешивается Немая.       Ада переводит на немногословную подругу обиженный взгляд. — А ты-то откуда знаешь? Она хотя бы училась на севере. — Сестра там служит, и когда я мелкой была, как-то привозила мороженную семгу.       В кабине ненадолго воцаряется молчание. Немая прикрывает глаза, понимая, что сболтнула лишнего, и сейчас на нее посыплется град вопросов. Или не сболтнула, а все так, как и должно быть. Ада и Джанетт задумываются ненадолго. О Немой они мало что знают. Та не слишком любила распространяться о себе. В их компании это они вечно болтают, а Немая в основном просто с ними. Им комфортно. Они друг друга знают. Они друг друга прикрывают. Они друг другу доверяют, но сейчас возникает очень скользкий момент, ведь все заметили противоречие в ее словах. Или, может, Немая не хочет недосказанности? — Кэтрин Элль Ричардс, ты говорила, что ты единственная из потомков древнего и благородного рода, — начинает Джанетт.       Кэтрин выразительно поднимает бровь, скептически глянув на подругу. — Хорошо-хорошо. Ты говорила, что ты единственная, кто сейчас носит древнюю и благородную фамилию Ричардс. Но тем не менее, ты ни разу не упоминала, что у тебя есть старшая сестра. — Три старших сестры, — бросает Немая, наблюдая за тем, как вытягиваются лица подруг, — и брат. — Что, брат тоже замуж вышел и сменил фамилию? — неловко шутит Джанетт. — Никто не вышел замуж.       Ада смотрит на подругу и понимает, что та, наверно, давно уже хотела рассказать свой секрет. Немая не из тех, кто по ошибке выдает тайны. Это просто своеобразная игра, где Кэтрин предлагает самим выбрать вопросы, на какие они хотят услышать ответы. Ада, понимая это, расплывается в улыбке и задает свой вопрос: — Так почему ты тогда Ричардс? — Девичья фамилия матери. — А единственная отчего? — Дядя умер, не оставив наследников.       Две-третьих снова достает сигарету, делает очередную затяжку и тоже вступает в игру: — Так значит тебя сделали наследницей? Как, в обход четверых детей? — Самая старшая сестра и брат все выясняют, кому достанется титул нашей фамилии. — А еще две сестры? — Амуэ и Строджин — близнецы. Еще в детстве решили, что между ними ничего не встанет. А титул — это достаточно скользкая тема. Луи и Мира семейное поместье чуть не разрушили из-за этого, хотя в детстве были очень дружны. Луи может и сам бы уступил, но Мира… Она стала слишком… жестокой, — Кэтрин отводит взгляд в сторону и уже говорит не о том, о чем ее спросили, — знаете, война делает это со всеми. И, глядя на сестру, я боюсь, что та же участь постигнет и меня. Что однажды я позволю себе рассечь человека от плеча до бедра мечом лишь за один единственный взгляд, который мне не понравится. — Все они стали такими жестокими? — так тихо спрашивает Ада, что на секунду кажется, что за шумом двигателя ее не услышат. — Нет. В основном просто жесткими. Быть может, если Мира не была в свое время распределена в Бриггс, то и она не стала бы такой. Но эта ледяная крепость давно проморозила в ней все живое. После переворота стало еще хуже. Амуэ и Стронджин просто работают в западном штабе, хотя я не знаю, что они там делают. Никто не знает, кроме них самих. Порой я думаю, что они служат в разведке, хотя какая к черту разведка с их примечательной внешностью. В детстве они часто проводили со мной время. Взгляд у них был прямой и светлый, и улыбались они так, что солнце меркло рядом с ними. А потом… Что-то случилось, и я не знаю, что именно. Их лица стали напоминать скалы. Губы сжаты, а глаза вечно полуприкрыты. И только они сами смотрят друг другу в глаза. — А брат? — насторожено спрашивает Ада. В ожидании худшего, улыбка уже сошла с ее лица. — Луи? Я не знаю, как он может оставаться таким. Он же цепной пес. Был и при перевороте, и на Ишварской войне. Только дезертировал он оттуда. Мира его за это презирает, хотя в свое время и сделала все, чтоб братца не расстреляли. А он отказался поднимать на гражданских руку. Я надеюсь, случись что, смогу как он, не испугаюсь за свою шкуру. Он же вечно пытается жить по совести. Да только ему это погон стоит. И взгляд поменялся. У них всех взгляд поменялся, только у каждого по-разному. Глаза Миры — теперь вечный лед. Близнецы в глаза людям не смотрят. А Луи… Луи… Улыбается, строит из себя вечно наивного простофилю, обниматься лезет когда ни попадя. Только когда он думает, что один, это все слетает. Взгляд становится пустым-пустым и уходит куда-то за горизонт. — И твоя настоящая древняя и благородная фамилия..? — протяжно спрашивает Джанетт, тоже посерьезнев.       Катрин замирает, как перед прыжком в воду, отводит взгляд на рычаг передач. И только собирается сказать что-то, возможно даже уйти от ответа. Но Ада решает за нее, что должно прозвучать: — Армстронг. Алекс Луи Армстронг. Оливия Мира Армстронг.       И это слегка надламывает Катрин. Она смотрит вперед и говорит все таким же без эмоций голосом, как и прежде, но теперь все в ней напряжено: — Армстронг, — тихо подтверждает она, — я – Армстронг, несмотря на титул. Я – Армстронг, а Армстронги всегда служили своей стране. Это и мой долг. Как долг моего отца, Миры, Алекса, Амуэ и Стронджин.       Она хочет еще что-то сказать, но ей это не дается. Однако и Ада, и Джанетт все прекрасно понимают. Кэтрин вовсе не хотела в армию и страшится тех изменений, что уже случились с ее семьей. Она ладонью вцепляется в собственный локоть, пытаясь вернуть себе контроль над собственными эмоциями.       В машине воцаряется тишина. Вот и все. Так много тайн и недомолвок. Так много боли. И Немая больше не немая. Наговорила, возможно, больше, чем за все их знакомство. Внутренние страхи и незаживающие стигматы. Все слезы, которые уже не смогут пролить остальные Армстронги. Кэтрин Эль Армстронг похожа на скалу, как старшие сестры, и потому умеет держаться. Возможно уже сегодня она окончательно ожесточится.       Ада отводит взгляд от подруги. Чувствует она себя отвратительно. Снова ей говорят, что армия — это ужасно. Как же так получилось, что Ада пришла сюда добровольно? Как так получилось, что теперь она будет поднимать руку на свой собственный народ? Мысли об этом занимают в ее голове все пространство.       Они едут в молчании до первого села, до второго и до третьего. Две машины уже битком набиты скотом. И в двух селах по трупу. Просто люди, которые хотели пережить следующую зиму. Они плакали, перекрывали собственными телами телят, а их били. Прикладами и тяжелыми носками сапог. До крови, до потерянного сознания, до сломанных костей.       Перед глазами все стояла женщина, плюнувшая ей в лицо. Старая ишваритка, которую ей приказали оттащить. Ее старческий сухой голос, причитающий «Разве мало мы страдали, милостивый Ишвара». Ее тонкое запястье, которое еще чуть-чуть и сломалось бы, от напора с каким Ада заломила ее руку за спину.       Ада чувствует более грязной, чем с утра под взглядом Бронко. Теперь она не лучше тех, кто убил ее мать. Ее руки отныне в крови. Ей приказали, и она исполнила. Больше она не Святоша. Какая святость после такого. Кажется, только Ишвара ее берег от того, что ей самой еще не приказывали стрелять. Хотя Бронко должен был как-то ей отомстить, в этом нет сомнений. Что-то во всем этом не так.       И тут она складывает два и два. Эта дорога ведет в Шамал.       И внутри все обмирает. Вот и все. Вот что прикажет Бронко. Потому что если Эдвард все еще в деревне, он вмешается. Громко, с боем, как он всегда стоял за каждого из села. Это будет третий расстрел за сегодня, и ляжет он на ее плечи.       Подруги сидят рядом такие же раздавленные. Глаза Две-третьих больше не блестят азартом, и она бормочет себе под нос: «мой диплом этого дерьма не стоил». Немая снова замолкла. Рация в бардачке оживает. — Эй народ, этот идиот уронил рацию под копыта коров.       Уточнять, какой идиот, не следует. И так понятно, раз шум начался по радиосвязи, по которой до этого хранилась тишина. Первые две машины по связи перешучивались и переговаривались. А Ада не понимает, как так можно. Смеяться и шутить, когда из-за тебя только что умер человек. — Хэй, Фреди, знаешь, что в следующем селе, говорят, обитает бывший Стальной Алхимик? — начинается следующий разговор. — Это тот, который самый молодой? — уточняет кто-то еще. — Ну, технически уже нет. Но он смог послать нахер двух фюреров, и ему ни черта за это не было. Бредли свергли при его участии, а Грумман ему до сих пор благодарности шлет.       Ада наконец понимает. Для них всех это слишком много. Одно дело разбивать друг другу носы и доказывать, что ты не слабак. Совсем другое – убивать гражданских. Это терзает всех их. Каждого. И каждый справляется как может. Ада корит себя. Две-Третьих матерится и курит. Другие по-черному шутят и сплетничают. И от осознания, что ей не одной хреново, становится чуточку легче. — А я слышал, что он избил Мустанга и отделался всего лишь неделей в обезьяннике. — А я, что сам ксингский император ему родич.       Жара стоит неимоверная. Солнце только-только вышло из зенита, а потому в черной форме можно спечься. Ада растягивает одежду, пока никто не видит, и по промокшей черной футболке ветерок приятно холодит кожу. — Фигня все это. Вы бы еще вспомнили слухи, что он дрался на дуэлях с половиной государственных алхимиков. — Это не слухи, после его переаттестации с Мустангом плац в Централе восстанавливали полгода, — неожиданно включается Немая, достав рацию и зажав кнопку передачи сигнала. — А еще он собственные руки в мечи превращает. — Брешите небось, он же обычный человек.       Это даже забавно, что солдаты сами не осознают, сколько на самом деле правды они знают. Эдвард рассказывал это ей только через несколько лет знакомства, а эти трещат без задней мысли. Она вытаскивает сигарету из пачки подруги и прикуривает. — Он потому и уехал в глушь, что осознал, что в чудовище превращается. Говорят, он обет принял не пользоваться больше алхимией. Вот и смиряет свой дух в пустынях. — Да ладно, ему небось и без этого есть чем похвастаться.       Кэтрин отпускает кнопку и говорит сидящим рядом: — Быстро вспомните или придумайте каких-нибудь слухов про Стального Алхимика. — Что? Зачем? — изумленно смотрит Две-Третьих. — Он хороший знакомый моего брата со слишком большим чувством справедливости. Так может никто не посмеет в его сторону руки распускать. — Эдвард? — спрашивает Ада.       Немая приподнимает бровь, но согласно кивает. Святоша перехватывает рацию и, зажав передатчик, говорит самую богохульную вещь, которую только может: — Эдвард Элрик встречал бога. И выторговал у него живую плоть для себя и младшего брата. — Святоша, не неси чепухи. Я скорее поверю, что он проводил трансмутацию человека. — Фреди, сдается мне, ты можешь быть прав. Только не загребли братьев Элриков, потому что все опыты ставились на себе.       Ада думает, что Эдвард действительно тот человек, что будет ставить опыты на себе, а не на других. А уж с его гениальным мозгом этого точно следовало бы ожидать. Но вот отчего-то он который год сидит в Шамале и пасет коней. — Да ерунду городишь, Марк. Он же чуть армию по кусочку не разнес из-за подозрений в этой херне, — подключилась Джанетт. — А все-таки, говорят, что Мустанг его сам из армии выгнал, — снова откликнулась Ада. — Да за что? — послышалось невнятное восклицание из рации.       Две-третьих достает следующую сигарету. Она все никак не может успокоиться. Ей тоже жарко, но она физически не может расстегнуть ворот из-за дрожащих рук. А по рации не прекращается треск. — Как за что? Мустанг известный бабник, а этот, как взрослеть начал, уже перепортил половину тех, на кого он глаз положил, — отозвался кто-то еще. — Говорят, Элрик уже в шестнадцать поимел двух самых грозных женщин армии Аместриса. — Ты это про кого, Фреди? — Ой, да ты как будто не догадался. Соколиный глаз и Ледяная скала.       Интересно, как долго Эдвард бы хохотал от данного предположения? Иногда слухи заходят слишком далеко. Он рассказывал об этих женщинах с уважением, но не более того. К тому же ему тогда было всего шестнадцать. Кто-то по ту сторону рации высказал ее скептицизм словами: — Пиздишь ты, как дышишь. Еще бы добавил «джентльмены предпочитают блондинок». — В любом случае, приедем и увидим, какой он, этот ваш Стальной Алхимик, который одним своим желанием останавливает пули в дуле, — кидает Джанетт.       Разговор плавно перетекает на увольнительную. И это почти смешно, ведь утром они пиздились до кровавых соплей, а сейчас уже обсуждают выходные. Только вот как бы не пиздились, они – одно отделение. Ходят одним строем, жрут с одной кастрюли и срут в один унитаз. У многих ближе этого никого нет. И всем сейчас хочется оказаться подальше отсюда, а потому и поделиться мечтой о чем-то далеком. Ада разумно молчит, но разговор поворачивается в ее сторону. — Эй, Святоша, ты же тоже откуда-то отсюда. В конце месяца обещают увольнительную. Успеешь домой смотаться-то, не далеко? — Не далеко, прямо пять километров. Я с Шамала.       В эфире возобновляется тишина. Вот оно. Ты можешь приносить сколько угодно боли, голода и разрухи в чужой дом. Но сейчас Ада несет их в свой. И есть ли у нее выбор? Есть ли он у любого из взвода? Сможет ли она выстрелить по приказу? Или точнее, не выстрелить?       Каждый из девяти в теории мог быть на ее месте. Но на месте Ады сама Ада. Ишваритка и отступница от вековых традиций. Присягнувшая на службу стране, которая уже один раз отвернулась от ее народа. И одно дело – честная драка между такими же солдатами, как она. Показать, что она не слабее их. Доказать самой себе, что она больше не слабая, и ни один ублюдок более не поднимет на нее руки. Совсем другое – выстрелить или зарезать ножом человека. Гражданского. Односельчанина. Того, кого она когда-то звала семьей.       Она молчит, потому что не знает, что выберет. Остальные восемь молчат, потому что им бы не хотелось выбирать. Но будет ли на самом деле выбор? Приказы не обсуждаются. Приказы исполняются. И если не она приступит закон Ишвары, это сделает кто-то другой. А смерть есть смерть. Не больше, и не меньше. Две смерти сегодня уже были. Но чужие. Обезличенные. Людские, но тем не менее, кто они тебе? Никто.       Ада достает свой пистолет из кобуры. Она до сих пор не привыкла к этому короткому безобразию. Винтовка была как-то понятнее, да и срослась Ада с ней. Пистолет тяготит ее руку не хуже якоря. Сколько времени пройдет до момента, когда она будет стрелять по своим?       Осталось не более десяти минут. И она поднимет руку на друзей и знакомых, на человека, который ее защищал, на священника, на отца. Только в трех предыдущих поселениях тоже были люди. Чьи-то друзья. Чьи-то знакомые. Чьи-то защитники. Чьи-то родители. И чьи-то дети. Только она выполняла приказ. Заламывала руки. Била до сломанных ребер. Смотрела, как звучит команда к расстрелу.       Святоша. Эта кличка, как у собаки, теперь звучит более издевательски, чем тогда, когда ее давала Стерва. Святоша, которая молится своему богу о милости и не милостива к другим. Молит о жизни, и, возможно, скоро оборвет чью-то. Молит о благе, хотя в чужой дом приносит только скорбь. И даже если она приставит пистолет к собственному виску, это ни черта не изменит. Просто придут другие и вместо нее поднимут руку.       Немая перехватывает ее пистолет, и, достав из нагрудного кармана карандаш, что-то чертит на стволе, на котором проскальзывает приглушенный свет. Облизнув палец, она с шипением стирает только что начерченные знаки. Пистолет попадает в руки Ады уже чертовски горячим. Она с непониманием смотрит на подругу, убирая пистолет обратно в кобуру, смотря на то, как та проделывает ту же махинацию уже со своим оружием. Две-третьих протягивает свой пистолет без лишних вопросов. Только нервно шутит: — Что ж, теперь у нас вероятность одна треть, что никто сегодня уже не умрет.       Ада не понимает черной шутки, хотя и ловит перекличку с прозвищем. Она не спешит уточнять. Шамал уже на подъезде. Два грузовика уже припарковались, осталась только их машина. Две-Третьих тоже останавливается, ставит машину на ручник и собирается уже выскочить из этого гнетущего молчания, когда Немая говорит: — Запомните, девочки. Дважды за одно и то же не расстреливают.       Такого закона нет, знает Ада. Так просто принято. Было еще до войны в Ишваре. Мол, раз бог уберег, то и людям не стоит забирать чью-то жизнь. Только Бронко – скотина, и расстреливать будут и дважды, и трижды, если понадобится, прямо в лоб. Ада спрыгивает с высокого сидения на некогда родную землю. Она смотрит на солнце, которое уже покинуло зенит и постепенно катится к линии горизонта. Она вдыхает грудью сухой, горячий воздух, обжигающий гортань и легкие, и бормочет себе под нос: — Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее.       Не мир она сюда принесла, но меч. Она знает, что в писаниях говорилось о другом, однако строки сами ложатся на ситуацию. Она застёгивает ворот рукой, и на секунду кажется, что она вот-вот задохнется. Что он сжал ее горло удавкой и не отпускает. Но проходит мгновение, и она снова может дышать. Ада обводит взглядом поселение. Стойло с конями, коровник и тайный подпол. Она не скажет о нем ничего. Она будет молчать.       Бронко уже раздаёт распоряжения. И они движутся как слаженный механизм. Из коровника скот почти сразу уводят в пустой фургон, но этого мало. И потому им приказано обыскать дома в поисках подполов. Вслушиваться в звуки, ведь коровы не умеют молчать. Народ почти им не препятствует, и для спокойствия Ады это значит многое.       Да, ее не приветствуют. Да, ей плюют в след. Отец отводит взгляд. Герш поджимает губы. Эд смотрит настороженно. Но ей не приходится применять силы. И на секунду кажется, что все обойдется, пока она не слышит крик и звуки возни. Она сразу понимает: «Нашли». По улице тащат того желторотого мальчишку-солдата, которого она когда-то защищала перед селом. Сегодня он пытается защитить село от нее.       Как же так вышло, что они оба в армии, но по разную сторону баррикад? Как так вышло, что ей достанется «благодарность» за исполнение приказа, а ему наказание? Наказание за сокрытие скота и препятствие изъятию при исполнении — это расстрел. Почему он не убоялся, а она дрожит, как осиновый лист?       Все становится только хуже, когда вмешивается Эдвард. Потому что Эдвард не может не вмешаться. Он всегда идет дорогою смертной тени, но несет в себе божий свет. Ада в ужасе. Она беспомощна. Ровно как и год назад. Она не может ничего сделать. Эдвард подходит к Драйсону и буквально выдергивает его из рук солдат. Они даже не успевают понять, как их руки оказались свободными, однако через пару мгновений в лицо Элрика уже упирается пара пистолетов. — Это я приказал ему молчать. Я ввел его в заблуждение, ссылаясь на свое звание отставного майора.       Ада дышит даже с трудом. И все становится только хуже, когда Бронко находит ее глазами. От того как он ухмыляется, все внутри сжимается стальными щипцами. Она уже знает, что будет дальше. И Эдвард знает тоже. Он стоит прямо и обводит всех гордым взглядом. Ада с ужасом вспоминает, что на самом деле тот не намного старше ее. Его состарили пески и солнце, а холщовые штаны и рубаха добавили потрепанного вида. Но ему всего двадцать четыре. Им обоим ясно, еще до того как Бронко озвучит свой приговор, что сейчас случится: — Эдвард Элрик, в Восточном регионе и регионе Ишвар объявлено чрезвычайное положение в связи с участившимися случаями террористических актов. Согласно постановлению от 17.02.1903 «О военном положении», преступления, совершенные в данных регионах, могут быть осуждены по закону военного времени по рассмотрению старшего по званию при свидетельствовании о данном преступлении. В данном случае это я — прапорщик Эрнест Бронко. Согласно закону о дезинформации вооруженных сил, о сокрытии стратегически важных ресурсов и о препятствии осуществления интересов Аместриса в регионе — вы проговариваетесь к расстрелу, — он выдерживает излишнюю драматичную паузу, когда поднимается гвалт со стороны сельчан, — Любой, кто попытается помешать, тоже попадет под обвинение.       Эдвард обводит взглядом местных, солдат, задерживается на Аде, а затем упирается в лицо Бронко. Она буквально видит, как натягиваются мышцы на его шее. Пока оглядывался, он отметил количество пистолетов, что-то просчитав у себя в голове, яростно скривил губы и только потом кивнул. Раньше она думала, что Эдварда невозможно взять живым, невозможно остановить. Но тот кивает, будто смиряясь с судьбой. Ей очень хочется зажмурится, что она и делает, когда снова слышит голос Бронко: — На расстрел назначается рядовая Ада Доваль.       Может быть, это все дурной сон. Она не спешит открывать глаза, ей уже все равно, что она показала слабость. Все, что казалось важным еще с утра, теперь такое ничтожное. Она отстегивает кобуру и кидает ее на песок. — Отказываюсь исполнять, — поворачивается она лицом к Бронко.       За ее спиной солдаты перешёптываются: «у этой бабы стальные яйца». Вот оно то признание, которого она добивалась от своего отделения, а надо было для этого швырнуть под ноги Бронко оружие, ей почти смешно. Глаза прапорщика наливаются кровью. Его самого трясет. Он весь красный и вспотевший от жары и возмущения. Но она его больше не боится. Ненавидит и презирает, но страха нет. Страшно ей за Эдварда. Она знает, что дальше последует. — Отказ исполнять приказ в условиях военного времени приравнивается к дезертирству. Рядовая, если вы не выполните приказ, то будете приговорены к расстрелу на месте.       Ада смотрит ему в лицо и ухмыляется. Пусть лучше она сама сдохнет, чем обречет на гибель друга. Она кидает «стреляйте», и собирается опуститься на колени, однако Эдвард останавливает ее. Как странно, что ему никто не препятствует: все слишком заворожены развернувшейся драмой. Голос Элрика тих, а рука, что сжалась на ее локте, тверда. — Не надо, Ада. Меня все равно расстреляют. За эту жизнь за меня уже достаточно умерло народу. — Послушай своего дружка. Нынче генерал-лейтенант не будет проезжать эту глушь, чтобы спасти этого засранца, а заодно и тебя. Мне интересно, на каком поводке он держал Мустанга все это время?       У Ады сжимаются кулаки. Господи, как сильно ей хочется врезать этому ублюдку. И по лицу Эдварда она видит, что тому безумно хочется того же, но он крепче сжимает ее локоть. Почему он останавливает ее? Они бы смогли противостоять им вместе. Она теперь тоже умеет драться. И умеет хорошо. Однако Эдвард качает головой и тихо говорит ей на ухо: — Нет. Нас двое. Оба теперь без оружия. Против четырнадцати.       Не двое, думает Ада. Есть Немая, восхищающаяся своим дезертировавшим братом. Есть Две-Третьих, которая полчаса назад говорила, что диплом того не стоил. В конце концов, есть Джеймс, который уже выступил на стороне Эдварда. К тому же у Бронко нет пистолета. Он оставил его в своей машине — не очень умный ход с его стороны.       Элрик только сильнее сжал руку. Он явно не хотел бы подохнуть здесь. И Ада не понимает, почему же тогда они застыли в этой чертовой мизансцене. Почему Бронко больше не орет, а солдаты лишь перешёптываются. Почему отец и Герш только и пилят ее взглядом. Эдвард говорит еще тише, она едва улавливает слова: — Ада, не надо. Здесь люди — перестрелка ни к чему. И даже если мы выстоим, сюда отправят еще военных, и только больше крови прольется. Как все закончится, найди в моих вещах записную книжку и отправь по адресу, который написан с внутренней стороны обложки, письмо, в котором все опишешь в подробностях. — Как ты можешь быть таким спокойным? — кидает она ему упрек. — Я в бешенстве. И если ты думаешь, что я не хочу жить, то ты дура. Но я не хочу, чтобы за меня умирали другие.       И Ада ломается. Эдвард чувствует это и отпускает ее руку. Ее плечи опускаются. Она вынуждена подойти, наклониться и поднять пистолет, в жизни никогда себя более униженной не чувствовав. Что, захотелось свободы? Да вот это ярмо с шеи просто так не скинуть. Бронко ухмыляется ей своей однобоко-грязной улыбкой.       В то же мгновение двое рядовых подхватывают Эдварда, заламывая его руки за спину. Он яростно пытается сбросить с себя солдат, но один из них наклоняется к его уху и говорит: «не рыпайся, ты же не хочешь, чтобы я начал стрелять по толпе». Эдвард кривится, но подчиняется. Аде кажется, что на его лице на мгновение промелькнул испуг, но этого не может быть. Она до сих пор лелеет надежду, что Эдвард просто не умеет бояться. — Давайте только не здесь, а то мертвечиной вонять на всю деревню будет, — равнодушно бросает Эдвард, отворачиваясь к закатному солнцу. — Так уж и быть, я разрешу тебе выбрать, где сдохнуть, — бросает Бронко. — Очень милостиво с твоей стороны, с учетом того, что у тебя не будет иного выбора, кроме как сгнить в тюрьме, — ухмыляется в ответ Эд.       Он уже разворачивается всем корпусом к закату и буквально тащит за собой двух сопровождающих. Все остальные, как овцы за поводырём, идут за ним, не смея ни остановить, ни толкнуть в спину. Даже Бронко, вечно исходящий на говно Бронко, застыл на месте и только смотрит. А Ада чувствует себя Иудой и солдатом Ксеркского легиона одновременно. Только вместо горы песчаный бархан, а вместо креста — расстрел.       Эдвард отходит за задворки села и все же сбрасывает с себя чужие руки. Он опускается на колени, напоминая святого, но лик его не полон смирения, его взор обращен к закату в тоске. Она может поклясться, что слышит «Значит, так и не свидимся».       Она проходит вперед вместе с остальными, перегораживая ему вид на солнце. Эдвард улыбается ей, как может улыбаться только Эдвард. Эдвард, который учил ее языкам и рассказывал о невиданных местах и чудесах. Который ей ставил удар, и который всегда защищал ее. Эдвард, бывший ей почти братом, которого у нее никогда не было. — Помолишься со мной?       Элрик просит не для себя, но для нее. Она бы сказала, что ей нужно его прощение, но оно у нее уже есть. Но как простить саму себя? Как простить себя за убийство человека, который был ей ближе, чем все в этом долбаном селе. Все остановились у нее за спиной и не видят ее лица: катятся слезы, губы дрожат. Однако это же отнимает тайну у Эдварда. Все видят, как он тяжело сглатывает. Как катится пот по его лбу. Ада отчетливо понимает, насколько же Эдвард хочет жить, но ничего сделать не может. — Что именно? — Двадцать второй псалом, — тихо говорит он. — Господь — Пастырь мой; — начинает она, доставая горячий пистолет из кобуры, — я ни в чем не буду нуждаться. — Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. — подхватывает Эдвард.       Она поднимает на него руку, с лежащим в ней пистолетом, и с дрожью тут же отводит в сторону. Он мягко возвращает пистолет к своему лбу, удерживая за дуло. Рука у Эдварда холодная, как у мертвеца. Ее трясет от осознания, что сейчас ей придется сделать. Если не Эдвард, она, наверное, даже не сможет попасть. — Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни, — проговаривают они вместе.       Вот и все.       Оба закрывают глаза.       Эдвард отпускает ствол.       Выстрел.       Взрыв.       Руку что-то обжигает, и она роняет пистолет. На лбу у Эдварда остается ожог, но не более того. Они опускают глаза вниз. Сорвало затвор, у магазина вылетела пятка, сместилась втулка на стволе, вылетел выбрасыватель. Никто не понимает, что произошло, но пистолет пришел в полную негодность.       Первым подходит Бронко. Подбирает еще горячие ошметки пистолета и осматривает. Каким бы идиотом он ни был, но в оружии разбирается хорошо. Он аккуратно осматривает дуло и ствол, а затем – то что осталось от магазина. — Повезло тебе, Доваль. Могло и пальцы оторвать. От перегрева патрон взорвался, в стволе застряв, а от него зацепился и магазин. Эй, дайте ей еще один пистолет. Пусть дозастрелит этого проходимца.       Ада не выдерживает. Бог отвел ее руку. Эдвард слишком хороший человек, чтобы вот так… перестать жить. Она закрывает Элрика своим телом, расставив в стороны руки и ноги. Она набирает в легкие побольше воздуха и орет то, что полчаса назад ей сказала Немая: — За одно и тоже дважды не расстреливают!       Обычные солдаты согласно кивают. Кто-то шепчется: «и правда, лбом пули отбивает». В поисках оружия Бронко мечется к ближайшему солдату и выхватывает у Кэтрин ее пистолет.       Как же хочется жить. Как хочется дышать. Как хочется увидеть еще раз одобрительную улыбку отца. Всего этого так много и так мало. Ада закрывает глаза еще раз.       Выстрел.       Еще один взрыв.       За ним крик и маты Бронко. Его руке повезло гораздо меньше. Ствол пистолета разворочало напрочь. Одним из отлетевших кусков рассекло ладонь. Кровь сочится по ладони, пачкая белую армейскую рубашку. В запале ярости и гнева Бронко кричит: — Да пристрелите их уже хоть кто-нибудь!       С задних рядов слышится «нихуя не слухи, я, блядь, жить хочу». А затем рядовые один за другим скидывают пистолеты на землю. Аде все это кажется ирреальным, и она стоит, будто оглушенная. Шесть пистолетов лежит на земле. — Вы, что, блядь, сдурели? Вы у меня все под трибунал пойдете! Да я вас всех..! — Если хотите, можете еще раз попробовать. А я инженер, мне мои руки еще пригодятся, — говорит Джанетт, кидая седьмой пистолет под ноги Бронко.       Он смотрит ошарашенным взглядом на них всех, затем на свою ладонь. Крови натекло уже порядочно. Порезы выглядят глубокими, а ожог сильным. Он осознает, что только из-за шока пока не чувствует должной боли. Бронко разворачивается и уходит к своей машине, туда, где есть аптечка.       Ада не выдерживает. Ее ноги окончательно подгибаются, и она падает на колени. Вцепляется в Эдварда изо всех сил и плачет навзрыд.       Тогда она плакала и благодарила Ишвару за милосердие. Она плакала и молила о том, чтобы мочь оставаться милосердной.       Только сейчас она по-настоящему осознает, во что вляпалась с армией, и это ее ужасает. Она понимает, что даже эти полгода в учебке сделали ее жесткой. Она не вступилась за двух гражданских. И не смогла выстрелить в третьего, только потому что им оказался Эдвард.       Но она вообще не хочет стрелять по людям. Не хочет идти против законов своего бога. Не хочет убивать и ради высшей цели. Ада молит Ишвару о том, чтобы ей всегда хватало милосердия встать между смертью и людьми, даже если это будет означать ее смерть. Если бы она могла, уволилась из армии сегодня же. Но контракт на три года. А платить неустойку ей не с чего.       Она изо всех сил держится за Эдварда, молясь богу своему Ишваре и благодаря его. Потому что этот поступок она бы себе не простила. Эдвард крепко обнимает ее в ответ.