Перекуют мечи свои на орала

      Бланка выбирается из их палатки. Солнце еще только встает, а потому холод ночи еще чувствуется в воздухе. Однако она знает, что не пройдет и получаса, как пустыня снова начнет раскаляться. Она дергает уголком губ. В этом путешествии она видела рев Креты, гармонию Драхмы, а теперь и пустоту развалин Ксеркса.       У углей костра сидит Бран Сапато. Один из двух охранников экспедиции, к которой они присоединились. Молодой мужчина двадцати лет, смуглый и кареглазый, как и большинство выходцев из Аэруго, держит черного скорпиона за чрезвычайно толстый хвост, не давая себя ужалить, и внимательно рассматривает извивающееся членистоногое. Бланка подходит и садится рядом. Белая туника колышется на ветру, обтягивая ее фигуру под разными углами. Ей не нравится такая одежда. Свободная, невесомая, почти прозрачная. Есть ощущение, что она голая, однако это единственное, что позволяет не умереть от жары, когда солнце в зените. Ей все еще будет жарко в районе бедер и ляшек, но без плотно облегающих панталонов в такую жару она скорее сотрет внутреннюю часть бедер в кровь. Очередной небольшой дискомфорт, который она игнорирует. Она максимально попыталась оттянуть тунику, чтобы грудь не выпирала так заметно, а потом обратилась к Брану: — Очередной экземпляр? — Да, Androctonus crassicauda. Проползал мимо палатки сестры. Зная ее неловкость, обязательно бы наступила на него, — он ненадолго задумывается, а затем вздыхает, — Я не понимаю, как она умудряется быть настолько неловкой и невезучей. Я не всегда буду рядом, а Фиона… Неважно. В любом случае, толстохвостый скорпион является одним из наиболее высокотоксичных видов мировой скорпиофауны. Укол приводит к тяжёлому отравлению и может закончиться смертью. Отличный молодой экземпляр. В моей коллекции такого еще не было.       Бланка не понимает всей этой любви к насекомым, а тем более к опасным насекомым. Однако она не говорит об этом вслух. У парня не так много радостей в этой экспедиции. Он явно прирожденный биолог, а вынужден быть охранником, чтобы заработать хотя бы на первый курс обучения.       Она не совсем понимает, что делает здесь. Она мечтала посмотреть мир, увидеть других людей. Ей безумно нравилась Крета и Драхма, но здесь все ее общество сводится к брату, Эдварду и пяти членам экспедиции. Она хотела идти за Элриком на край света. И в этот момент ей кажется, что край света здесь. В бесконечной пустыне, среди обломков некогда великой цивилизации. Она больше не танцует, ни перед кем. Она больше не хохочет, веселиться не с чего. Слишком много «она больше не…». Она настолько же пуста, как окружающие ее пески.       Из соседней палатки выбирается Фиона Рубио. Фиона носит такую же тунику, как и Бланка, но на ней она сидит намного лучше, возможно из-за мальчишеской фигуры. Она приветливо улыбается Бланке и Брану. Бланка дружелюбно кивает. Бран игнорирует. Улыбка на губах Фионы тает. История стара как мир: брат не одобряет выбор сестры. Бланка кидает страдальческий взгляд на свою палатку, которую делит с Эдвардом и Карамоном. Фионе еще повезло — ее брат хотя бы молчит, а не скалит зубы.       Фиона заново разводит костер, вешает котелок и начинает что-то готовить. Странно, что из всей их компании нормально умеют готовить только Фиона и Эд. Второй охранник Пауло де Пена появляется, как всегда неожиданно. И девушка в очередной раз только чудом не вздрагивает. Он выжидающе смотрит на Бланку, не говоря ни слова. Она так же молча встает и хватает связанные между собой пустые фляги.       Они отходят от лагеря к месту, куда они привязали лошадей. До воды не так далеко, в конце концов они встали лагерем в оазисе, но до туда все равно нужно идти. Бланка закидывает фляги на свою кобылу Мари, но под уздцы она берет коня Эдварда. Именно за Фаером последуют и Мари, и Ларри. Фаер в руки почти никому не дается, а ездить на нем может только Эдвард. Она не знает, как тот умудрился оседлать этого черного дьявола. Пауло ведет своего коня.       Они отпускают коней у самой кромки воды, позволяя им напиться, и начинают набирать воду во фляги. Бланка бы предпочла, чтобы они и дальше молчали, но Паоло был молчаливым только первые минут двадцать после пробуждения. Она знает, что этот человек хочет ее. Как и Бран, но тот к ней так настойчиво не лез. — Сдался тебе этот мальчишка, он от книг возбуждается больше, чем от хорошенькой девахи. — Ты про своего начальника? Зря ты так, он тебя другом считает. — Бланка, ты ж меня поняла, — говорит он томно, — Че в нем такого, че нет у меня? — Даже если бы его не было, я бы все равно не была твоей. — Потому что я бастард? — ощетинивается он. — Потому что ты относишься ко мне, как к куску мяса, и твое происхождение здесь ни при чем. Тебя не интересует, что мне нравится. Все наши разговоры сводятся только к твоему желанию меня трахнуть. Ты когда-нибудь разговаривал со мной о музыке, танцах, книгах, людях? Будем откровенны, Паоло, ты хочешь меня выебать, и больше тебя ничего не интересует. Я бы тебе отказала, даже если бы ты был не восьмым нагуленным ребенком со стороны, а единственным ребенком маркиза. Я бы отказала тебе, будь ты последним на земле мужчиной. Ты ничем не лучше, чем твой папаша.       Она замирает в страхе, прекрасно осознавая, что перегнула палку. Она смотрит на него испуганным кроликом, но момент быстро исчезает. Паоло внезапно начинает смеяться. Он хлопает ее по плечу, а затем, наконец, разгибается. Он взваливает свою часть фляжек на своего коня. А затем улыбается, впервые так. Просто и открыто, не в попытке соблазнить. — А у тебя есть зубки, хотелось бы мне, чтобы у моей мамаши они тоже были. Может, тогда я хотя бы знал отца. Я знаю, что ты умна, и не говорю с тобой о чем-то возвышенном не потому, что считаю иначе. Об этом говорить не умею я. По мне пустой треп и шутки, а не рассуждения о «значении цветов в витражах последнего ксеркского императора». Не серчай, — поясняет он. — Не буду, если прекратишь лезть. Ты иди, я еще здесь побуду немного. — Решила искупнуться? — Если скажу да, будешь подглядывать?       Он смеется и уводит пятерых лошадей за собой. Она закидывает свои фляги обратно на лошадь, а затем сует руки в карманы. Она достает кошель и долго смотрит на него. В нем лежат тринадцать золотых монет. Из разных стран, разной эпохи, разного наминала, разной значимости лично для Бланки. Она более чем уверена, что если сейчас сунет этот кошель Эдварду в руки, то он даже не поймет смысла. В конце концов по Аэругской традиции монеты дарит жених невесте, а не на оборот.       Бланка знает, что Эдвард ее не любит. И все же ей отчего-то отчаянно важно подарить эти монеты. Ей не важно, что будет с ней, сегодня, завтра, через месяц или через десятилетия. Ей важно, чтобы что-то осталось с ним, что служило подтверждением ее чувств. Она не может быть женщиной, которую он любит, но она все еще может быть женщиной, которая любит его. И ей этого достаточно. Достаточно стоять за его плечом. Достаточно пересекать страны, пустыни, километры, что угодно. Достаточно говорить обо всем в захлеб. Этого не так уж и мало, если подумать. Она продевает шнурок, который сняла с шеи, через монету с дыркой, которая была в ходу в Аэруго лет эдак шестьдесят назад. И убирает это обратно в кошель.       Бланка хватает под узцы Фаера и медленым шагом возращается к костру. Все остальные уже выбрались из палаток и завтракают. Она привязывает лошадей обратно, оставляя полные фляги на спине Мари. Фиона протягивает ей тарелку с желтым от приправ рисом и куском вяленого мяса.       Эррера занимает привычное место между братом и Эдвардом. Фиона садится обратно к Эсмире. Бланка знает, что они вместе. Они никогда не позволяют себе чего-то лишнего в чужом присутствии, но связи между ними не заметил бы только слепой. То, как легко они находятся в зоне комфорта друг друга. То, как смотрят друг на друга. То, как в самые светлые моменты их головы склоняются на встречу, а на губах играет очень понимающая улыбка.       Бланке думается, что между ними намного больше чем страсть, и ей самую малость завидно. Она то же бы хотела, чтобы с ней был человек, в котором она была уверена абсолютно. Ей бы хотелось подобной рутины как, когда Эсмира лишь закатывает глаза, когда слышит, что Фиона опять причитает по поводу песка в неподходящих местах. Как, когда Фиона внимательно слушает восторженный треп Эсмиры, не понимая ни черта, но выглядя будто в этой женщине заключен весь мир. Как, когда Эсмира не смотря на всю свою неловкость пытается забраться за пустынным цветком растущим на крыше старого храма, лишь для того, чтоб порадовать Фиону. Как, когда Фиона, думая, что их никто не слышит, говорит, что поможет оплатить обучение брату Эсмиры, даже если придется заложить кольца матери. Если так подумать, моментов, которые увидели члены экспедиции, было много. Но они не про прикосновение, не про пошлость, не про излишнюю откровенность. Они про то, что многие люди испокон веков ищут, но так редко находят. По крайней мере взаимно.       Бланка отрывает взгляд от девушек и мимолетно смотрит в сторону Эдварда. Она с трудом сдерживает тяжелый вздох. Бланка знает, что Эдвард ее не любит так, и скорее всего никогда не полюбит. Это самую капельку больно, но ей достаточно того, что она может любить его несмотря ни на что.       Она почти не вслушивается в разговоры, которые звучат за завтраком. Не слушает, что Эдвард и Рамон Альворадо, руководитель экспедиции, обсуждают. Кажется они хотят восстановить одну из первых алхимических формул, придуманных в Древнем Царстве. Карамон, пытается строить глазки Эсмире, Бран пытается донести до него мысль, что надо уважать выбор человека. Бланка знает своего брата, ему бесполезно что-то объяснять, он понимает все только на собственной шкуре. Так что в этом случае горбатого могила исправит. Она избегает смотреть на воркующих девушек и отшитого ею Пауло.       Она уходит куда-то глубоко в себя и не замечает ничего. Ни того, как ест. Ни того, как собирает тарелки и котелок с Карамоном и уносит к оазису отмыть. Ни того как седлает Мари. Все ее мысли заняты только отчаянным желанием «также», хотя бы на день, хотя бы на час. Но чтоб ее любили, целиком, безоговорочно, такой какая она есть. Это застарелая тоска, которая родилась еще когда она была маленькой бродячей танцовщицей. Она редко поднимает голову, но сейчас именно такой момент. Когда она с каждым днем все больше молчит, когда она служит барьером между двух огней, когда она видит желаемое, но не может этого получить.       Она движется на автомате. Потому-что дни не отличимы друг от друга. Она не историк, как Эсмира. Она не алхимик-теоретик, как Эд или Рамон. Она не может обеспечить безопасность, как Бран, Пауло или Карамон. И она даже не повар, как Фиона. Ее задачи сводятся к всякой мелочи: наполни фляги, напои коней, принеси то, унеси это, запиши, перерисуй, подежурь ночью. Она изо всех сил пытается быть полезной, но она знает, этого мало.       Весь знойный день они проводят в прохладе дворца, который обследуют. Бланка почти ничего не знает о том, что они говорят. Все что ей остается — смотреть на витражи и фрески. Вслушиваться в переводы Эдварда и Фионы. Но она понимает еще меньше, чем понимала в первые дни, когда оказывалась в другой стране.       Все что она чувствует — поглощающее одиночество, от собственной неуместности, печаль, что Эдварду в наследие от предков остались развалины великой цивилизации, и раздражение на брата, который ведет себя как те, кто снился ей в кошмарах, когда она была моложе.       У нее чешутся руки отвесить подзатыльник, когда она слышит очередную скабрёзную шуточку от Карамона в адрес Эдварда. Но она не лезет в чужие пререкания, а Эд и сам может за себя постоять. Она никогда не была «мамочкой» и не хочет начинать. Даже, если очередной «тонкий подкол» брата жалит скорее ее саму: — То есть это было нормально среди Ксеркийцев? Что мужчины трахали друг друга? — Нет, — спокойно отвечает Эдвард, — Это тоже была своего рода иерархия и подержания порядка. Считалось, что женщины не могут понять мужчину, как другой мужчина. Однако, было не мыслимо чтобы в половых отношениях нарушалась строгая иерархия. — Иными словами полковник может трахать майора, но майор полковника нет? — Иными словами так, Карамон, — раздраженно кивает Эдвард, пытаясь перевести тему, — Однако, совершенно поразительно в этой культуре смотрится поэтесса Апфос. Ее называли одной из девяти глашатаев лирики. Восемь остальных были мужчинами. Женщина, которая в той культуре рассматривалась скорее как инкубатор для воинов, но не личность. Более того, она не воспевала мужественность, которую следовало бы. Поэзия Апфос обращена к любви и красоте: красоте тела, девушек и иногда юношей, любви, отошедшей от грубости телесного порыва к чувственной ипостаси, строящейся над понятиями брака и пола. Бланка отводит глаза и вспоминает один из стихов Апфос: — Стоит лишь взглянуть на тебя, — такую Кто же станет сравнивать с Гермионой! Нет, тебя с Еленой сравнить не стыдно Золотокудрой, Если можно смертных равнять с богиней…       Эдвард улыбается ей и кивает. Остальные смотрят с удивлением. Даже Карамон. Действительно, откуда бродячей танцовщице знать ксеркскую лирику, которую написали две с половиной тысячи лет назад? Это раздражает, и по этому она снова замолкает. Снова уходит в себя. Так глубоко, как только может. Она уже совсем не обращает внимание на что либо. И приходит в себя только когда они снова оказываются в лагере, а брат расчехляет гитару.       Спутники смотрят на нее во все глаза, ожидая представления и она не отказывает ни им, ни себе. Она удаляется в палатку переодеться во что-то более красивое, но менее подходящее для пустыни. Бланка облачается в яркое алое с черным платье, а затем надевает золотые украшения. Она раскланивается перед друзьями, а затем встает в стойку, дожидаясь, когда зазвучат аэругские мотивы.       Она танцует, как умеет танцевать только Бланка Эррера. Что-то из всех стран, где она была, но больше это похоже на полет души. Своим танцем она будто покланяется звездной ночи и песку. Будто взлетает в небо фениксом, будто разлетается пеплом по ветру. Этот танец о приключениях, о счастье, о дружбе, о любви. И этот танец как предчувствие расставания и боли. Бой резко обрывается и она так же резко падает на песок, будто сгорая до тла в собственном огне.       Раздаются аплодисменты, а затем она снова танцует. Иногда она вытягивает кого-то, чтобы ей составили компанию. Порой она садилась и слушала, как Карамон поет. Вся магия вечера заканчивается так же быстро, как и начинается. К костру подходит немолодой мужчина ксингской внешности. Он ведет под узцы гнедую кобылу. — Скажите добрые путники, — обращается он к ним на аместрийском, — Есть ли среди вас Эдвард Элрик, брат Альфонса Элрика, сын Хоэнхема Элрика, потомок мудреца с запада?       Эдвард встает с бревна и протягивает ему руку. Мужчина очень презрительно на нее смотрит, а затем все же жмет ее. — Мое имя Иори Ямосито. Я -доверенный евнух клана Чан. Моя госпожа Мей и ваш брат Альфонс шлют вам добрую весть. Они хотят сочетаться браком, а потому просят вас прибыть для церемонии, как главу рода Элриков. Желательно отправиться как можно скорее, я встал лагерем по другую сторону дворца.       Эдвард смотрит на него тем взглядом, который она у него не видела со времен Аэруго. Затравленным, одиноким, злым. Что бы она чувствовала, если бы не видела Карамона два года, а тот не пришел бы на обусловленную встречу сам, а лишь отправил постороннего человека, чтобы сообщить, что он жениться? Паршиво — слабое определение. И все же, она подбадривающе улыбается Эдварду.       «Вот и все» понимает она. Эдвард сейчас исчезнет из ее жизни. Она бы пошла за ним и в Ксинг, но более, чем уверена, тот не захочет, чтобы они с Карамоном пошли с ним. Снова видели его одиноким и разбитым. В месте, где он свой и чужой одновременно.       Эдвард кивает евнуху, не смотря на весь пренебрежительный тон, а затем идет собираться. Он подводит Фаера ближе и взваливает на него свою небольшую поклажу. Карамон ему помогает, молча и без упреков впервые за долгое время.       Эдвард тепло прощается с каждым из экспедиции. Он обнимает Фиону и Эсмиру. Хлопает по плечу, Пауло. Жмет руки Брану и Рамону. Они поздравляют его с радостным событием, кажется даже не догадываясь, какую боль причинило это сообщение Эду.       Бланка и Карамон провожают его до дворца. Остальные, кроме Рамона разбредаются по своим палаткам. Мужчина первый в карауле. А они идут втроем в последний раз. По пустыни, под бесконечно звездным небом. И в первые за последние пару месяцев это молчание почти уютное. Она видит, как Карамон и Эдвард дурачатся, пихая друг друга плечами, хоть и через силу. Она улыбается дотлевающему огню в своей груди. Дворец приближается до несправедливого быстро.       Парни жмут друг другу руки, а потом все же утаскивают друг друга в крепкие объятия. Карамон скомкано бросает «Береги себя, Tímido», а затем разворачивается и уходит, давая попрощаться им вдвоем.       Она смотрит на него, а затем порывисто обнимает. Вот и закончилась столь важная для нее глава жизни. Она выуживает из кошелька монетку на шнурке и повязывает ее Эдварду бормоча «На память». В голове снова прозвучит набатом «Вот и все». Он сразу надевает шнурок себе на шею, а затем вынимает из поясной сумки свою тетрадь с записями. — Возьми, расплатишься этими исследованиями с Рамоном. Этого хватит, чтобы вы спокойно добрались до Аэруго.       Внутри у нее все немеет. Это не боль и тем более не агония. Она продолжает улыбаться, только ощущение холода проследует. Да, уже вечер, но не должно быть настолько холодно. И все же сердце, душа, она сама будто покрылась льдом. Ей кажется, что ещё чуть-чуть и она заморозит всю пустыню. Заставит руины покрыться снегом и инеем. Чувств у нее в этот момент почти не остаётся, только холод. И нестерпимое желание все жечь, разрушить. Как тогда, в Драхме. Это странное, страшное удушающее чувство, холодных эмоций и пламенных желаний терзает ее. В этот момент внутри нее окончательно что-то ломается. Она даже и не думала, что это что-то можно сломать.       Она продолжает улыбаться, хотя эту улыбку она не чувствует своим естеством. Привычным движением головы она откидывает свои волосы назад. И если раньше это была потребность в комфорте, то сейчас это потребность в том, чтобы внешне ничего не изменилось. Бланка прикусывает губу, закатывает глаза, делает всё, чтоб было как положено и одновременно с этим отталкивает последние крупицы тепла и заботы. Она сжигает старый мир, но не для того чтобы построить новый. Она сжигает его до тла, чтобы сплясать на пепелище. — Не стоит, Эд. Твои записи стоят намного больше чем наше возвращение домой. Береги себя.       Она возвращает ему алхимические записи, обнимает тепло-тепло, а затем провожает его взглядом. Она сует руку в карман, развязывает мешок и высыпает на песок, закапывая все до одной монеты ногой.       Она разворачивается к лагерю, четко зная что она сделает. Она сама доберется до Аэруго чего бы ей это не стоило. Она возьмёт все что сможет взять. Бьянка Эррера не смогла быть той, которую любил бы человек, которого любит она. Значит она будет кем-то другой и заставит полюбить ее любого другого. Она идёт к Альварадо. — Вы гей? — а лоб спрашивает она. — Что? Нет конечно, — удивляется и даже оскорбляется аристократ — Тогда хотите посмотреть танец? — Просто танец? — Ну почему сразу просто танец. Ещё и разговор, — ухмыляется она — В любом порядке в каком пожелаешь. — Что вы думаете о книге Эрнеста Полански «титан поднимет голову»? — Для начала то, что у Эрнеста Полански нет такой книги, зато есть у Айн Врайт. У нее есть куда более удачные произведения, чем этот кирпич на полторы тысячи страниц. Там нет иных проблем кроме проблем бизнеса Креты. Ее язык всегда был сух, но от этого хлесток, но здесь это антихудожественно. Она всегда подводит романы под свою идею, но здесь это скорее выливается в пропаганду неконтролируемого капитализма и социал-дарвинизма, который мне увы не импонирует.       Она замолкает, а Альварадо внимательно на нее смотрит. Он пытается продавить взглядом, но она давит в ответ. Наконец он откладывает книгу и говорит одно слово «хочу». Она улыбается надменной улыбкой и утаскивает из палатки.       С наружи никого нет, все уже разошлись по своим палаткам и спят. Она сажает его на бревно, а сама встаёт между ним и костром. Отсветы бликуют на ее золотых украшения. Звёздная ночь и алый свет костра на ее смуглой коже превращают ее в ту самую восточную красавицу из древних сказок. — Смотреть, но не трогать руками, — строго говорит она, а затем улыбается своей холодной высокомерной улыбкой.       Она начинает танец медленно, плавно проворачивая запястья. Браслеты тихо перезвякивают друг о друга задавая ритм. Она плавно отводит левую ногу за правую становясь все ближе к земле. Она прогибает спину и с поворотом возвращается в исходное положение. Она обнимает себя руками скользя по груди, которая отчётливо видна сквозь лёгкую ткань. Альварадо отчётливо видел ореолы ее сосков. Руки девушки скользили ниже, по животу, по бёдрам. Она разворачивается к нему спиной и распахивает руку будто пыталась объять тепло от огня.       Она двигалась медленно, плавно, тягуче. Наслаждаясь с каким удовольствием на нее смотрят. И одновременно с этим ненавидя этот момент. Потому что напротив нее не тот кого она любила больше собственной жизни. Она знает, что не на что больше не годна, кроме того чтобы услаждать глаз и слух, но это у нее получается в совершенстве. Она скользит, прогибается и извивается, приковывая к себе взгляд мужчины, которого она не отпустит от себя до конца экспедиции.       Он смотрит на нее с желанием, которого раньше не видела в его глазах. Он хотел ее не просто трахнуть, как Пауло или Бран. Он хотел ее хотеть. Слушать ее речь. Смотреть за ее движениями. Знать ее не стандартное мнение. Он хотел, чтобы она слушала его мысли, а затем эта непокорная и умная женщина принимала его точку зрения. Он хотел не просто владеть ее телом, он хотел владеть ее разумом. Доминировать и подчинять.       Она чувствовала, как падала до уровня проститутки. До элитной проститутки, где клиенты платят за то, чтобы игрушка для постели могла поддержать любую беседу, но все же проститутки.       Она чувствует, что продает себя. Что ещё чуть-чуть и она перестанет принадлежать себе. Ей больно от этого, ей холодно от этого, она сгорает заживо от этого. Ей почти противно, но она не может заставить себя остановиться. Она — ярость. Она — агония. Она боль.       Она видит, что ее зритель возбуждён. Возбуждён непростительно сильно. Пока она горит из-за осознания собственной ненужности, он горит от желания. Она танцует иначе чем когда либо до этого. Она продает не развлечение, веселье и радость. Бланка продает себя, свое сердце и желание.       Она могла бы быть теперь кем угодно. Она могла бы быть переводчиком со знанием четырех иностранных языков. Она могла бы быть барменшей, перепробовав сотни напитков разных культур. Она могла бы быть членом таких экспедиций, зная о том как стоит путешествовать в пустыне. Но это все дал ей Эдвард. Она тянулась быть лучше для него, а ему это было и не нужно. В данный момент ей хочется забыть его, забыть эти два года, забыть все. Чтобы она была той, какой было до встречи с ним. Все что она умела два года назад — танцевать. И она танцует на горячем песке, ночью в свете костра.       Ее ведёт от дикой смеси чувств. Она одновременно впервые за долгое время чувствует лёгкость. Ее тошнит от собственных действий. Ей хочется хохотать от азарта танца. Ей хочется кричать от боли. Ей хочется плакать от собственной ничтожности. Она сломаная. И она делает шаг, доламовая себя окончательно.       Она лёгким движением снимает сандалю с ноги и изящно поднимает стопу. Альварадо смотрит на эту стопу как на длань Господню. Бланка прекрасно понимает, что долго он не продержится. Ее стопа аккуратно приземляется на пах. Она совершает всего несколько движений, когда чувствует липкую влагу.       Она вытирает ногу о песок и возвращает сандаль на место. Они оба тяжело дышат. Бланка чувствует себя грязной и использованной. Но ей в этом не кого винить кроме самой себя. Она сама предложила и сама довела дело до конца. Он поднимает на нее глаза: — Превосходный танец. Надеюсь, что когда-нибудь увижу его снова. — Вы можете увидеть что-то интереснее чем это — улыбается она, — доброй ночи       Она уходит от костра в палатку, что они делили на троих. Теперь их снова двое. Бланка и Карамон. Как всегда было до Эдварда. Без него в палатке намного свободнее и холоднее.       Карамон уже спит. Но это даже не важно, она бы ни за что не позволила бы себе рассказать то, что чувствует брату. Это ее крест и ей с этим жить. Она тихо заползает в собственный спальник и контролирует свое дыхание. Катящиеся слезы она контролировать не в силах. Она изо всех сил сжимается в своем спальнике, но сама не понимает от холода или от боли.       Она чувствует себя беспомощнее, чем когда-либо после того, как выросла. Карамон никогда не узнает об этой ночи, также как не знает о десятках других нежеланных ночей. Ему не стоит знать, что его обожаемая сестра осталась бродяжкой в душе. Ему не стоит знать, что он никогда не мог ее защитить.       Он всего лишь мужчина, ему не стоит задумываться, что такие как он, покупают или берут силой таких, как она. Эта ночь такая же, как те разы, когда ее держали вырывающуюся, а потом бросали монеты. Эта ночь такая, же как тот момент, когда «благотворитель», обучающий ее чтению, запер ее в кабинете «для дополнительного занятия». Эта лишь очередная ночь, о которой она не скажет.       Те ночи, которые она бы с радостью хранила в памяти, для ее партнера ничего не значили. Но эта, когда она сама не хотела ассоциировать себя со своим телом, дало ей кое что еще. Она осознала одну простую истину. Мужчины, желает она того или нет, будут ее брать, как шлюху. С этим надо смириться и научиться жить. Если это единственное что от нее нужно этому миру, то она заберет у мира все остальное.       Она лежала в спальном мешке, посреди Ксеркской пустыни. Одинокая, как никогда прежде. Сломленная как никогда прежде. Не принятая и не понятая. Все ее естество горело отвращением к себе, неразделенной любовью и желанием что-то изменить. Она уже знала, что будет дальше. Она не останется в Аэруго. Она вернется в Крету, которая ее когда-то очаровала своими танцами. Она изменит имя. Она больше не будет беспомощной девочкой. Она больше не будет белой. Она будет грозной, притягивающей, завораживающей и пронзающей, подобно силе океана. Она будет Сагарой Бади.