Перекуют мечи свои на орала

      Наверное, Эдвард должен был бы почувствовать, что все пойдет псу под хвост этим утром. Таких хороших дней он давно не припоминает, а потому одно это должно было вызвать подозрение. Однако впервые за последние месяцы ему не приходится пахать на износ, стоять на расстрельной линии, везти кого-то в больницу, и вообще делать вид, что он семижильный, сегодня он просто радуется дню.       Он радуется коням, которых вывел на выпас. Он радуется последним жарким дням наступающей осени, зная, что холод пустыни может быть даже хуже ее жара. Он радуется тому, что может снова припустить Фаера в галоп, как в старые добрые дни, когда он путешествовал с Бланкой и Карамоном.       По небу плывут редкие облака. Чуть обжигающий ветер треплет его волосы. Возможно, потом он задолбается вычёсывать из них песок, но сейчас ему хорошо. Так хорошо, как давно не было. И Фаер под ним тоже в восторге, радуясь возможности размять застоявшиеся кости. Он встаёт на дыбы, а затем бежит с удвоенной силой. Видел бы кто со стороны этого красавца, подумал бы, что не песок вырывается из-под копыт, а дым. И Эдвард смеётся во всю грудь. С этой безудержной энергии, которую он буквально чувствует своим телом.       Остальные лошади привязаны у небольшого ручейка с зелёной растительностью. Этот небольшой оазис он обнаружил пару месяцев назад, когда просто брал каждый вечер Фаера и скакал по округе до изнеможения после своего несостоявшегося расстрела. Он знал, что все сложилось наилучшим образом, но он просто не мог успокоиться. Эмоции сжигали его. Гнев, страх, ненависть, беспомощность и отчаянье. Этого было так много, что он просто не мог уснуть. Он не мог дышать. Он не мог стоять на месте. Ему хотелось снова с него сорваться. Исчезнуть из этого края, как и из других. Резко и никого не предупреждая.       Тогда он и нашел это тихое место. Место, где он мог побыть один, наедине со своими мыслями. Место, где он чувствовал себя в безопасности. И в тот момент он понял одну простую истину. Он больше не побежит. От других или от себя. Он не будет исчезать из жизней дорогих людей, как его отец. Если он куда-то и отправится, то за кем-то, но не от себя.       Он возвращает Фаера к другим лошадям и спрыгивает на землю. Подобный оазис был недалеко от их стоянки в Ксеркской пустыне. И Эдвард думает, что тогда действительно было хорошее время. С ним были не подопечные, но друзья. С ним были Эррера. Карамон, который научил его играть на гитаре. Бланка, которая вдохнула в него желание жить. Люди, которые добровольно прошли с ним пол мира. Эдвард опускает живую ногу в воду.       Фаер подходит к солодовой кобылке Диане и нежно прикусывает ее ухо. Любой другой не поверил бы этой картине. Сельчане уверены, что Фаер — демон во плоти, и если уж укусит, то сразу много и насмерть. «Дьяволова тварь» любит только Эдварда. Эдвард знает, что Фаер сложно доверяет людям, он же его с мясобойни выкупил. Что конь нашел в самом Элрике, было непонятно. Но порой Эдварду казалось, что он видит этот затравленный взгляд в зеркале. Кони вместе щиплют траву, и это, действительно, умиротворяет.       Раньше Фаер так пасся с Мари. Кобылка Бланки была кроткой и тихой, но Фаер вокруг нее круги вечно накручивал. Где она сейчас? Бланка мертва, так где же ее лошадь? Это мысль бьёт будто наотмашь. Эдвард встаёт и обнимает удивленную Диану. Бланка мертва, скорее всего из-за него. Ее больше нет.       Нигде нет. Ни в Аэруго, ни в Крете, ни в Драхме. Она больше не носит пестрые платья, не обдирает шляпки, уходя подворотнями, не кутается в черную шубку. Она не станцует ему. Она больше никому не станцует. Этого осознания так много, но оно ещё тяжелее от того, что доходит до него только сейчас. Он вспоминает монету на цепочке, которая давно потерялась в его вечной дороге. Он знает, какой смысл вкладывала Бланка в эту монету. Он позволил себе не понять в тот момент, он позволил себе уйти, он позволил себе забыть, он позволил себе потерять. А теперь ничего не изменить. Потому что Бланка мертва. Раздается возмущённое ржание Фаера, и Эдвард разворачивается лицом к нему, все ещё обнимая Диану. — Ну не ревнуй, старый пройдоха, а то мы все равно не поймём, кого именно.       Он улыбается и шутит с собственным конем. И несмотря на то, что ему так грустно и плохо, ему одновременно и весело, и хорошо. В этом оазисе будто замерло время. Однако, к большому сожалению Эдварда, все дальнейшие события запускаются слишком быстро.       Раздается грохот, будто гром прокатился по округе. Только вот на небе ни облачка. Молния при всем желании не могла сверкнуть. Кони, а вместе с ними и Эдвард настороженно смотрят в сторону, откуда прозвучал звук. И тут раздается второй грохот, и из-за горизонта появляется столб дыма.       Он крутит в голове карту местности, подсознательно уже ожидая худшего. Сначала Элрик даже не понимает, что там могло взрываться, дымить или гореть. И именно об это слово он спотыкается. Что может гореть? Мустанг. Мустанг неплохо так горит. Из-за работы, для работы и на работе. Этой осенью наконец достроили железную дорогу до Ксинга. Но было ли ее торжественное открытие? Эдвард не знает. От одной этой мысли у него сосет под ложечкой.       Быть может, именно сегодня должен был отправиться первый дипломатический поезд? Быть может, это новый переворот? Сколько людей там загибается? И могло ли это быть что-то иное, если дым стоит столбом? Эдвард пристально смотрит в горизонт, почти молясь, чтобы все его предположения пошли крахом. Но когда его молитвы слушали?       Он решает действовать из наихудшего предположения. Если он сможет справиться с этим дерьмом, с остальным он как-нибудь разберется. Главное быть готовым к самому пиздецовому сценарию. Он на секунду жмурится, думая, что вся его жизнь — это и есть пиздецовый сценарий. И что по закону подлости Мустанг будет именно там. — Вечно у тебя все через жопу, — раздражено вздыхает парень, когда даже самому себе не может объяснить, почему ему так тревожно за Мустанга.       Эдвард взлетает в седло, едва успев отвязать коней. Чтобы помочь раненым, нужны телеги, а чтобы телеги ехали, нужны кони. Как бы ему сейчас не хотелось сорваться туда, за линию видимости, сначала он доскачет до Шамала. Так он сможет помочь большему количеству людей. А Мустанг взрослый мальчик, к тому же живучий, как таракан. Должен выкарабкаться и сам. Но все же на сердце неспокойно. Хуже, чем неспокойно. Тоскливо, тревожно. Не.Вы.Но.Си.Мо. — Только не смей подыхать. Я уже еду, ты слышишь? Еду.       Он прекрасно понимает, что Мустанг его не слышит, но отчаянно пытается подбодрить хотя бы себя. Потому что дым продолжает валить дольше, чем можно было бы предположить для рядовой аварии. Он возвращается в деревню так быстро, как только может, но чувство, что этого недостаточно, не оставляет его.       Теперь он проклинает весь этот светлый, спокойный день. Проклинает свое безопасное место. Проклинает все. Проклинает себя. По одной простой причине. Слишком долго. Он видит, как приближается деревня, но этого недостаточно. Он должен дать распоряжения. Он должен собрать медикаменты. Он должен успокоить Шамал.       Когда он приезжает, то успокаивать надо военных. Это желторотые птенцы, которые еще ничего в жизни не видели, кроме той несостоявшейся казни, да двух самосудов. А вот ишвариты… Ишвариты были спокойны, даже воодушевлены. На импровизированном помосте стоял Герш и снова и снова цитировал святые книги Ишвары, будто возвещая о возмездии, которое было предсказано века назад. Перед Эдвардом был больше не немощный старик, не сельский проповедник, но лидер.       Элрик даже не предполагал, что Герш может так вещать. Даже в тот момент, когда он отбивал Джеймса и Эрика. А может после этого тот и стал таким, ведь непростительно, когда иноверец сражает тебя на твоем же собственном поле. Эдвард, как заворожённый, смотрел на человека, возвышающегося над толпой. Тот будто стал выше и сильнее, в голосе слышалась сталь: — Вот, все вы, которые возжигаете огонь, вооруженные зажигательными стрелами, — идите в пламень огня вашего и стрел, раскаленных вами! Это будет вам от руки Моей!       Эдвард отводит взгляд и смотрит на паникующих мальчишек в форме, которые со страхом смотрят то на горизонт, то на ишваритов. Они бледны, и их трясет. Они были назначены на спокойные места, которые не требовали крепости духа, что сейчас сыграло с ними злую шутку.       Надо что-то делать, потому что время тает, но он понимает, что фанатично настроенные Ишвариты его сейчас не выпустят из деревни. Ему требуется всего несколько секунд, чтобы придумать план. Сержант отделения сейчас не в Шамале, а в одной из двух соседних деревень. Эдвард глубоко вдыхает плотной грудью, а затем четко, по-военному, рявкает во все горло: — Отделение, стройся! Отставить панику! Рядовой Драйсон, ваш пистолет!       Джеймс подлетает, как ужаленный, но протягивает ему пистолет без вопросов. В этой деревне он доверяет только двоим, и Эдвард был одним из этих людей. И потому отдать оружие, которое, как учили его в учебке, «часть его самого», он может без возражений. На его лице и лице всех рядовых появляется выражение облегчения, оттого что кто-то знает, что делать. — Наизусть помнишь номер? — уточняет Эд, проверяя магазин и предохранитель. — Так точно! — Отлично. Если все пройдет как надо, к вечеру получишь его обратно, — обещает Эдвард — Встать в строй! Отделение, слушай мою команду! Рядовой Мэлрик, берите самую резвую лошадь и мчите к Канде за подмогой! Остальные, запрягайте в телеги по две лошади! Туда же бутыли с питьевой водой и бинты или чистые тряпки. Все медикаменты, что найдете, — туда же. Даю вам сорок минут на сборы, затем выдвигаетесь в сторону дыма, даже если он прекратится. Драйсон — ответственный за построение и прибытие. Я поскачу вперед!       Эдвард разворачивает Фаера к выходу из деревни. На горизонте действительно виден поезд. Перекореженный и разворочанный. Значит, его предположение верно. Он уже был готов пустить коня в галоп, когда дорогу ему преграждает старик Уве. Взгляд у старика тяжелый, а морщинистая рука тверда, когда тот хватает поводы, заставляя коня встать в свечку. Эдвард только чудом удерживается в седле. — Не надо, Эдвард. Это расплата за их грехи.        Глаза старейшины горят почти нечеловеческим светом, напоминая кровь. Когда тот сломался? Когда пережил геноцид? Когда прятался в канализации? Когда голодал, но возделывал мертвую землю? Когда его дочь насиловали у него на глазах? Когда отнимали все то, что он с трудом выстроил? Молодой человек не знает ответа, да и не хочет его знать. — Уве, вы совсем сбрендили? Там люди! — И они получают то, что заслужили.       Милый и приветливый старик способен на жестокость, поскольку жестокости в своей жизни он повидал более, чем достаточно. Не Эдварду об этом судить. Однако он никогда не был тем, кто бросит нуждающегося. И сейчас не собирается им становиться. К поезду он рвется не потому, что там, возможно, человек, который ему очень дорог. Он рвется туда потому, что он может помочь хотя бы кому-то. — Никто не заслуживает подобного! Так что отойдите и не мешайте помогать. — Они заслуживают. Это псы армии. За то, как огонь съедает солому, и пламя истребляет сено, так истлеет корень их, и цвет их разнесется, как прах; потому что они отвергли закон Господа Ишвара и презрели слово его. Мы долго ждали отмщения. И оно случилось. — Вы идиот, Уве. Ваша дочь тоже теперь в армии Аместриса! Вы подумали, что сделают с ней за ваше самоуправство? — Не дочь она мне, раз якшается с убийцами ее матери. Я не жалею, что приложил к этому руку. — Вы приложили руку к убийству единственного генерала, которому не наплевать на то, что будет с Ишваром. — Не нужно нам раскаянье грешника, наших мертвецов это не вернет.        Эдвард смотрит на старого ишварита, к которому когда-то испытывал искреннюю симпатию. Он любит его дочь, как младшую сестру. Он учился у него мудростям жизни и навыкам земледельца. Он делит с ним каждый вечер кров и еду. Он смотрит на Уве, но видит совершенно другого человека. И от этой параллели у него горчит на языке. Эдвард понимает, что Уве не остановило бы, даже если Ада ехала на том поезде.        Он видит схожесть Уве с призраком прошлого, чью жизнь оборвал другой ишварит. Прошло больше десяти лет, но эта рана до сих пор болит. Эдвард не хочет смотреть на очередного «праведника» с кровавыми руками. Он не хочет видеть второго Шу Такера. — Ваших мертвецов ничто не вернет! Убийства тоже. Отойдите, я не хочу причинять вам вреда.       Старик не отступает ни на шаг, и тогда Эдвард направляет на него пистолет. Он так и не снял его с предохранителя, но Уве об этом не знает. Он и не смог бы выстрелить в старика. Но теперь он четко знает, что нужен там, где искорёженный поезд окрашивается кровавым закатом и приобретает еще более жуткие очертания. — Вы забыли, я тоже был военным. Попытаетесь препятствовать выезду мне или телегам — вас расстреляют. И молитесь, чтобы ваш бог был к вам так же милостив, как и ко мне. — Бегите из среды Вавилона и спасайте каждый душу свою, чтобы не погибнуть от беззакония его, ибо это время отмщения у Господа: Он воздаёт ему воздаяние.       Старик отпускает поводья и Фаер мгновенно срывается с места. Он скачет, как никогда не скакал, а Эдвард убирает пистолет за пояс штанов так, что дуло опасно прижимается туда, куда бы он в любой иной ситуации не допустил. Он в уме считает минуты до поезда, прикидывая, сколько времени займет поездка на телеге, приходя к неутешительным выводам, что подмога приедет не скоро. Повезет, если уложатся хотя бы в три часа.       Эдвард все ближе и ближе подъезжает к поезду, наблюдая ужасающую картину. Поезд не такой большой: с учетом локомотива всего пять вагонов. Голова поезда не просто разворочена, ее разнесло на несколько метров вокруг. Судя по запекшимся ошметкам мяса, вместе с машинистом. Чем ближе Эдвард находится, тем отчетливее слышит запах, от которого сводит желудок.       Так пахнет хорошо прожаренный стейк на углях. Сочно, чуть сладковато, с легкой терпкостью на языке. Эдвард, который с утра ни черта не ел, чувствует тянущее чувство голода в животе. И вместе с тем тошноту в горле, прекрасно понимая, что так пахнет человеческое мясо.       Последний вагон тоже разворочен напрочь. Он то ли сплющен, то ли скрючен. Эдвард даже не понимает, какая взрывчатка могла бы сотворить это. Трем средним вагонам повезло немного больше, несмотря на то, что они перевернулись на бок. Второй и четвертый искорёжены настолько, чтобы можно предположить, что все пассажиры мертвы, но тела можно будет опознать. Средний, на удивление, остался практически нетронутым, по крайней мере снаружи.       Эдвард подъезжает ближе, и понимает, что вагон остался в форме не благодаря чуду, но благодаря алхимии. Он узнает это преобразование, когда материал идентичный, но что-то в нем не так. Он знает это, потому что сам проделывал такие преобразования бессчётные количества раз. Единственный, кто мог быть в поезде и вытворить такое, это Рой.       Эдвард даже не осознает, что в мыслях называет его по имени. Он уже думает, как открыть поезд, кажущийся неприступным. Солнце все больше укатывается за горизонт, но холод пустыни не чувствуется из-за невыносимого жара местами еще тлеющего поезда.       Эдвард спрыгивает с коня, оглядывает окрестности. Ему нужен лом, чтобы вскрыть запечатанную крышку люка, которая, кажется, остается единственным слабым звеном в этом неприступном бункере. Выбить окно не получится, преобразование затронуло и их, сделав к тому же непрозрачными, по крайней мере, для этой стороны. Ломы должны находиться в каждом вагоне у стоп-крана и проводника. Значит, ему придется войти в один из «мертвых» вагонов через дыру в корпусе. Четвертый еще горит, значит, идти придется во второй. Он подходит к разбитому окну и убирает стекло, чтобы не порезаться. На стекле уже имеется кровь. Он старается не обращать внимание на труп человека, которого явно выкинуло из этого самого окна. Он все равно не может быть жив. Он вылетел вперед головой, и стекло перерезало ему шею.       Он забирается в вагон, и от увиденного даже ему становится дурно. Пахнет больше не жареным мясом, а копченым и сожжённым до углей. Людей не так уж и много в вагоне, но от этого легче не становится. Звучит скрежет металла, треск углей там, где раньше были скамейки. Звучат собственные шаги Эда, его сердце, его дыхание. Но не звучит ни стона, ни плача, ни крика. Кого-то придавило тлеющими чемоданами. Кого-то проткнул насквозь кусок люка с потолка. Это ужасная картина. Умом он понимает, что живых тут нет, но не может не остановиться, чтобы проверить пульс у каждого. Он не берет их за руки, боясь спутать собственный пульс с чужим, он прикладывает два пальца к стыку шеи и челюсти.       Ничего. Тишина. Гробовая. Руки у Эдварда в саже, копоти и крови. Но ни один из шести человек в этом вагоне не выжил. Его потряхивает, но он берет в себя в руки. Если и есть выжившие, то они в третьем вагоне. Для этого ему нужен лом. Он проходит в купе проводника. Дверь, которая обычно должна была открываться в сторону, теперь перегораживает проход по диагонали, насмерть придавив собой человека. Ему приходится подтянуться на руках вверх, а затем держаться ногами за стены, чтобы дотянуться до ящика под раковиной. Там небольшая аптечка, глядя на которую Эд понимает, что так и не взял свою из Шамала. Он видит сумку на некогда верхней полке и спустя секунду колебаний решает забрать ее. Поскольку утащить все за раз иначе не удастся. Он закидывает в нее аптечку, плоскогубцы, флягу по запаху с виски, а затем и лом, какого-то черта с деревянной рукояткой.       Покидает искорёженное пространство он очень быстро. Когда он смотрит сверху на дымящийся четвертый, то понимает, что его первоначальная оценка была в корне не верной. Он пострадал гораздо сильнее второго, поскольку сверху видно, что местами он сложился, как гармошка. Он вздыхает и снова опускается на песок. Он стучит в люк третьего вагона, а затем кричит: — Есть кто-нибудь живой? Я сейчас вас достану!       В Вагоне почти не осталось щелей после преобразования, а значит и воздух скоро закончится, возможно, те кто выжил уже потеряли сознание от кислородного голодания. Эдвард кидает сумку рядом, а сам упирается ломом в стык вагона и люка, который должен открываться наружу. Ему приходится сделать несколько попыток, чтобы тот с ржавым треском распахнулся.       Острая шпилька упирается в его горло, но также быстро исчезает. Он смотрит на старшую сестру Линга, которая несмотря на холодное выражение, искренне рада его видеть. Он протягивает Айминь руку и помогает выбраться. Она растрепана, на лице пару синяков, макияж потек, а платье порвано, но никаких серьезных повреждений. А затем она обнимает его не как принцесса, не как госпожа посол, не как женщина, которая правила страной, пока остальные братья и сестры дрались за власть. Она обняла его, как перепуганная до смерти девушка обнимает того, кому она может доверять. Ее потряхивает, но Эд знает, что пройдет не больше получаса, когда она снова возьмет себя в руки. — Есть еще выжившие?       Она глубоко вздыхает, так что у нее подкашиваются ноги, и Эдварду приходится ловить ее и плавно опускать на землю. Она кивает, трет лицо, пытается встать, но у нее не получается. Поэтому, еще раз вздохнув, она начинает говорить четким, но охрипшим голосом, на смеси ксингского и аместрийского, сама не замечая, как перепрыгивает с языка на язык. — Генерал-лейтенант что-то сделал, и большинство из нас остались почти целы. Кислород уже кончался, поэтому все, кроме меня, остались без сознания. Я расположилась у люка, где была слабенькая струйка воздуха. У трех людей переломы. Я наложила шины, пока было светло, сами они не смогут выбраться. У одной серьезное сотрясение, я пыталась не дать ей заснуть, но она все равно потеряла сознание. Еще четверо отделались синяками и шишками, — она замолкает, не решаясь сказать что-то еще.       Эдвард смотрит на нее, не отводя взгляд, а затем слышится стон боли. Как же ему хочется, чтобы этот звук ему только послышался. Как же хочется, чтобы он не узнавал этого тяжелого, едва сдерживаемого мычания. Он смотрит в темноту вагона, а затем переводит взгляд на принцессу. Она все еще тяжело дышит, не способная надышаться, а затем говорит: — Генерал сильно ранен. Сильнее, чем кто-нибудь из нас. Два взрыва произошли одновременно, поскольку наш вагон был посередине, его начало сжимать, один из поручней проткнул его, когда он хлопнул в ладоши и все остановилось. Но затем, вагон начал падать на бок, я подозреваю это из-за того, что удар прокатился по остальным вагонам. Я не…       Эдвард больше не слушает ее сбивчивые объяснения. Он залезает в вагон, в котором намного темнее, чем на улице. Семеро людей лежат без сознания. Мустанг в сознании и смотрит на него замутнённым взглядом. Эдвард не обращает внимания ни на кого другого, а тот улыбается, как дурак. — Какая встреча, Стальной! Сама судьба сталкивает нас снова и снова! Не знаю, кто писал сценарий моей жизни, но чувство юмора у него отвратительное, — он говорит тяжело и с перерывами, но без хрипов, свистов и, главное, крови. Значит, ни легкие, ни желудочно-кишечный тракт не поврежден. — Все ты знаешь, Рой, но что чувство юмора отвратительное — согласен. И улыбка уебищная, — быстро говорит Эдвард, осматривая края раны и торчащую железку.       Они шутят одну им понятную шутку. Это выглядит почти интимно. Шутить над одним из жутчайших моментов их жизни. Кажется, это все, что им остается в этой ситуации. А ситуация поистине отвратительная. В темноте, почти на ощупь, Эдвард пытается осмотреть ранение. И не видит почти нихера. Он должен как-то оказать помощь, но чувствует себя беспомощным. Чувствовал ли себя Рой так же, когда чуть больше года назад вез его в госпиталь? — Одному хоть помирать не так противно. — Заткнись. Не помрешь ты. Не сейчас и не так. — Не неси ерунды, Эд. Я правда рад тебя видеть, но будь реалистом. Я уже не жилец, — он тычет себе в живот и шипит от боли, — это печень. Мне должны оказать экстренную помощь в ближайшее время, а этого не будет. Я уже не помер только из-за того, что эта балка затыкает место, из которого должна течь кровь. Вынь ее, и я через пять минут сдохну.       Он улыбается криво, хлопает Эда по щеке окровавленной рукой и смотрит в окно над ним, на котором уже появляются первые звезды. Он явно думает о чем-то очень далеком. Элрик одновременно хочет и не хочет знать, о чем тот думает. Рука ощущается холодной и липкой. И почему-то холод пугает его сильнее всего. — Попытка джанзийцев не увенчалась успехом. Госпожа посол жива, а значит война Аместрису с Ксингом не грозит. Но ты должен забрать и увезти ее отсюда как можно дальше. Лучше всего в Канду, в штаб. Там безопасно. — Бомбу подложили Ишвариты. Да и не брошу я тебя тут.       Рой по привычке что-то анализирует в голове, хотя искренне верит, что не выберется. Эдвард держит руку на бедре мужчины, не касаясь раны, но чувствуя то немногое тепло, что осталось в этом теле. Он вглядывается в темноте в этот хитроватый прищур и пытается выжечь его на внутренней стороне своего черепа. — Значит, это объясняет, почему бомб было две. И куда только смотрел отдел безопасности? — Мустанг пытается глубоко вздохнуть, но стонет от боли вместо этого — Я повторяю: я уже дышащий труп. Повезет — так в следующей жизни встретимся. Хочешь помочь? Вытащи этот чертов кусок железа из меня и увози посла. — Да черта с два я это сделаю! Я тебе еще должен. Помнишь пятьсот двадцать центов?! — Оставь себе, считай, подарок. После заката в пустыне холодно, это не место для принцессы. — Заткнись! Заткнись! Заткнись!       Рой не может знать, что Эд про себя в последние месяцы сравнивал его с закатом. Но от этих слов дышать становиться трудно. После заката. Звучит как ужасный приговор. После заката уже ничего не будет. Не будет разговоров об алхимии. Не будет молчаливой поддержки. Не будет шуточек и препираний. Не будет безумного дурачества. Не будет проникновенных разговоров. Ничего из этого не будет. После заката наступит непроглядная, холодная, темная ночь, чей ужас Эдварду будет не с кем разделить. — Ты уже большой мальчик, должен понимать, что ситуация безвыходная. — Я не верю в безвыходные ситуации!       Он не может выдержать всепонимающего взгляда Роя. Ему будто снова семнадцать, а эмоции кипят через край. Эдвард выскакивает на улицу и отчаянно пытается думать. Его трясет, колотит так, будто он в лихорадке. Решение должно быть, но оно ускользает от него. Он выворачивает аптечку, но там ни черта толком нет: бинты и вата, пятипроцентный раствор карболовой кислоты, активированный уголь, жгут. Нихера полезного, даже обезболивающего нет. Он хочет в ярости отбросить бесполезную сумку, но знает, что в вагоне есть еще люди, которым, в отличие от Мустанга, это может еще пригодиться.       Как было бы сейчас просто, если бы он не был говорящей книгой на ногах. Чего стоят все его знания любой из зарубежных алхимий, если он не может спасти ими жизнь. Он не хочет снова терять. Особенно сейчас, когда кажется, что он только научился привязываться заново. Он не жалеет, что отдал врата за брата, но он жалеет, что у него нет врат, чтобы спасти Роя.       От беспомощности Эдвард ненавидит все это, ненавидит Ишвар, ненавидит Шамал, ненавидит Уве и каких-то непонятных джанзийцев, а за одно и себя самого. Будь у него даже не Фаер, а телега, он все равно не смог бы доставить Мустанга в госпиталь вовремя. Он мечется глазами по пустыне в попытках найти выход, которого он сам не видит и в который Рой не верит. Глаза цепляются за Айминь.       Принцесса уже пришла в себя и твердо стоит на ногах. Эдвард наконец обращает внимание, с помощью чего она накладывала шины, ведь бинтов в аптечке на всех бы не хватило. Ее платье сделалось непозволительно коротким даже для проститутки, не говоря уже о второй в ряду престолонаследования. Она могла бы этого не делать, но оказала всю возможную помощь.       Они познакомились на свадьбе Мэй и Ала, а позже несколько раз общались в Императорском дворце. Айминь Ча — второй ребенок покойного императора. Старший брат вел разгульный образ жизни, примеряя на себя роль «императора» по наследованию, третья дочь во всю подлизывалась к умирающему отцу, а остальные скитались по миру и искали философский камень. Никто из троих старших детей не верил в легенду о камне жизни. И пока все так или иначе боролись за власть — она не давала стране развалиться.       Принцесса Айминь отпугивала людей неспособностью улыбаться. Еще во дворце поговаривали, что у нее врожденный дефект лицевых мышц, хотя это было не так. По заверениям Линга у нее было и есть доброе сердце. Она сочувственно смотрит на Эдварда, явно услышав фразу про пятьсот двадцать центов. Она кладет руку на его плечо и сжимает, не умея поддерживать как-то иначе. — Мне жаль, что ваша история заканчивается так, — говорит она почти шёпотом, а затем видит удивлённый взгляд. — У тебя все на лице написано. — И ты не осуждаешь? — Не в моих правилах осуждать тех, кто спасает мне жизнь. Я бы правда хотела помочь.       В голове Эдварда наконец щелкает. Он смотрит на нее, понимая, что она может помочь, хоть пока и не осознает как. Она удивленно приподнимает брови. Он надеется, что та согласиться, потому что действительно неравнодушна к людям. А если нет, то он готов умолять ее на коленях. Отдать ей первородство мудреца с Запада, что сделает ее первой в очереди на престол. К его сожалению, больше у него ни черта нет. Поэтому Эдвард произносит всего два слова в надежде на ее милосердие: — Можешь. Алмедика. — Нет, — она вздрагивает, как от пощечины.       Что бы ее не пугало в этом слове, это последний шанс для Роя. Возможно, и для самого Эда, потому что он не знает, выдержит ли еще одну смерть. Еще одну ужасную смерть, которую он не пожелал бы врагу. Его голос почти звенит от отчаянья. — Я знаю, что всех принцесс учат контролировать энергию Ци! — Но из всех принцев и принцесс на должном уровне алмедикой владеет только Мэй Чан! Я ужасна в этом. Сколь хорошо я не владею Ци, без этих рисунков я скорее убью его. — Он и так умирает. А теорию я знаю прекрасно. Мне всего лишь нужно, чтобы ты провела реакцию!       В ее взгляде он больше не видит протеста, но страх остается. Это что-то глубинное, связанное с детством. Эдвард не имеет права даже спрашивать, поскольку та почти соглашается. Она поджимает губы, смотрит куда-то в даль, в сторону своей родины. И именно в этот момент Элрик видит, почему та стала послом мира и дружбы Ксинга в Аместрисе. Эта женщина взяла власть в свои руки не чтобы тешить свое самолюбие, но чтобы спасти свою страну. Эта женщина вторая после Мэй, кто принес клятву верности Лингу, чтобы поддержать спокойствие в обществе. Эта женщина пустила свой тончайший шелк на бинты для раненых.       Айминь кивает головой, соглашаясь. Эдвард понимает, что не дышал, ожидая ответа. Эд готов заплатить всем, что у него осталось, за жизнь Роя, но она ничего не просит взамен. Если все закончится благополучно, они смогут стать друзьями. Если нет, то он вряд ли сможет не вспоминать этот день, глядя ей в глаза. — У нас нет кинжалов, — констатирует она, не увиливая.       Он обещал, что возьмет на себя массив, а эти кинжалы есть часть массива. Логично, что она перепоручает это ему. Он смотрит на шпильку, лежащую на песке, которой Айминь угрожала ему. Материал кажется смутно знакомым, поэтому он берет ее в руки. Металл теплый и тяжелый. Как только она носит такое в прическе? Он не может видеть энергию Ци, но он более чем уверен, что это вольфрам. Когда-то Мэй подарила Алу кинжалы из него же. — Твои шпильки из того же материала.       Айминь без вопросов достает шесть шпилек, из-за чего остатки прически окончательно распадаются. Четыре из них она отдает Эдварду, а две просто выкидывает в песок. Шпильки тяжелые, каждая грамм по сто, и Элрик не знает, как та таскала их на голове постоянно.       В вагоне темно, а Мустанг через люк не вытащить. Девушка отрывает правый рукав платья, наматывает на деревянную ручку лома и собирается поджечь от соседнего вагона, но Элрик останавливает ее и хорошенько смачивает импровизированный факел виски из фляги, поясняя: — Спирты хорошо горят.       Айминь возвращает себе факел и поджигает его, бывшее платье горит синим пламенем. Надолго такого факела хватить не может, поэтому они оба поторапливаются. Она держит свет как можно выше, стараясь осветить больше пространства. Эдварду нечем рисовать круг преобразования, кроме как кровью самого Мустанга, и от этого он чувствует себя отвратительно.       Принцессу слегка потряхивает, но она в этом никому не призналась бы. Самому Эдварду тоже страшно до тошноты в горле. Давно он не проделывал подобных безумств. Мустанг старается не мешать, только смотрит очень внимательно своими раскосыми темными глазами. Когда Эд разгибается, входя в вагон, они встречаются взглядами. И между ними будто ток пробегает. Рой ухмыляется, а Эдвард излишне самоуверенно заявляет: — Надеюсь, ты запомнишь, что безвыходных ситуаций не бывает.       Эдвард возвращается за сумкой, достает из нее остатки виски. Приподнимает голову Роя, заставляя сделать несколько глотков. Затем он отрывает часть рубашки Мустанга, плотно скручивая и заставляя его ее прикусить. Эдвард берется двумя руками за поручень, вошедший в Мустанга, и предупреждает: — На счет три я его выдерну.       И Айминь, и Рой кивают. Лом она кладет на пол, из-за чего весь вагон окрашивается причудливыми тенями. Сейчас произойдет то, что либо окончательно добьет Мустанга, либо спасет. Эд еще раз проверяет круг, пентаграмму, каждый луч, изгиб, знак. В жизни он всего лишь несколько раз так боялся ошибиться. Он глубоко выдыхает и почти кричит: — Три.       Раздается нечеловечески болезненный крик, который оглушает Эдварда. Айминь замыкает круг преобразования, из-за чего весь вагон освещен ярким золотым светом. От шума и света люди вокруг начинают приходить в себя.       Все заканчивается так же быстро, как и начинается. Айминь обессилено опускается на пол. Поручень падает со звоном туда же. Мустанг уже сам тянется к фляге и допивает остатки. Эдвард осматривает рану, понимая, что большая часть повреждений затянулась, хотя внешний слой кожи остался поврежден. Теперь вопрос, выживет ли Рой, решался тем, насколько скоро приедет подмога. Он потерял много крови, а еще провалялся с явно нестерильным поручнем в животе около часа.       Рой пытается встать, но его шатает и ведет в сторону. Эдвард помогает ему, подставляя плечо, хотя его потряхивает мелкой дрожью. Этого идиота только залатали, а тот уже куда-то лезет. Хотя нельзя винить человека за желание вздохнуть полной грудью, когда тот был уверен, что помрет в замкнутом пространстве, пригвожденный к полу.       Они медленно и аккуратно выбираются на улицу. Эдвард боится отпустить его. Будто Рой может разбиться на осколки или просто исчезнуть. Рой цепляется за Эда, потому что боится, что очнется один в темном вагоне, прибитый к полу. Айминь остается, скорее всего, чтобы не мешать им. Рой опускается на песок и теперь может вздохнуть полной грудью. — Ты спас меня. — Скорее госпожа посол, — уточняет Эд, заставляя Роя лечь головой ему на колени.       Это было бы неуместно в любой другой ситуации. Но не в этот самый момент, когда им обоим требуется отдых и напоминание о реальности происходящего. В конце концов, это будет не первый раз, когда они оказываются в объятиях друг друга. И пока никто не видит их, это позволительная слабость.       Рой нарушает тишину первым. Ему хочется застыть подольше в этом моменте, но он не может себе этого позволить. Его голос тихий, мягкий и вкрадчивый. В нем нет ни бравады, ни страсти, ни подтекста. Весь смысл лежит как на ладони, не подразумевая двойное дно. Эти слова звучат в целом по делу, но так нежно и сокровенно, что у Эдварда перехватывает дыхание. Рой зажимает почти затянувшуюся, но все еще немного кровоточащую рану рукой, когда тихо, почти не слышно просит: — Ты поступил по-своему и спас меня, за это тебе спасибо. Но поступи теперь по-моему и не дай случиться войне.       Эдвард сглатывает, отчаянно не желая прерывать момент. Он смотрит в небо, на котором прекрасно видны звезды, даже несмотря на дым. Сейчас он на удивление спокоен, как тогда, у оазиса. Хотя атмосфера к этому совершенно не располагает. В обычное время он бы не смог расслабиться посреди пустыни, зная, что рядом трупы и запах запечённой плоти. Однако одно то, что Рой жив, делает все это куда проще. — Хорошо, только давай еще так немного посидим, — шепчет он одними губами. — Недолго, Эд. Только недолго, — охотно соглашается Рой, наслаждаясь чувством спокойствия и защищенности, которое, как ему кажется, он никогда до и не испытывал.       Рой прикрывает глаза, наслаждаясь отсутствием лишних деталей в своем теле. Эдвард больше не смотрит на звезды, он смотрит на самого Мустанга, положив обе руки ему на шею и чувствуя биение его сердца. Они делят этот момент нежности и близости на двоих, пряча его глубоко в сердце. Рой жив, и поэтому им сегодня позволено то немногое, что они делают. — Как думаешь? Есть ли жизнь там, в космосе? — вдруг спрашивает Рой. — Не знаю, — качает головой Элрик. — Мне бы хотелось в это верить. Хотя бы в это, раз в бога не получается, — признается мужчина.        Эдвард улыбается в целом грустному признанию. Это улыбка не смеха, но понимания. Он чувствует под своими пальцами мерный стук чужого сердца, и это умиротворяет. Эд снова поднимает глаза наверх, на небо, перед которым все равны. И ему хочется поделиться своим взглядом на будущее. — Быть может, и есть. Через несколько веков будем бороздить бескрайние просторы с разными инопланетянами. Человечество больше не будет жестоким и алчным, а главными словами будут даже не «Я вас люблю», а «Я хочу помочь». — Я хочу помочь, — эхом отзывается Рой.       Они недолго молчат, Эдварду не хочется отпускать мужчину, когда он только вырвал его из лап смерти. Мустангу тоже не хочется лишаться тепла единственного человека на многие мили вокруг, которому он доверяет. — Тебе пора, — наконец, мягко, но решительно говорит Рой.        Он знает, что его еще могут добить, и он ничего не сможет сделать. Эдвард тоже это понимает. Но теперь у него по крайней мере есть шанс выжить. Эдвард достает из штанов пистолет и протягивает его Мустангу. — Когда приедут телеги, спроси номер пистолета, который Драйсон дал мне. Если назовет — то это солдаты из моей деревни. Если нет, не подпускай. В первую очередь ишваритов.       Рой принимает пистолет, который все еще хранит тепло Элрика. Он не обрывает его беспокойство и заботу, оба знают, что последний совет излишен и предназначен лишь для того, чтобы растянуть момент.       Эдвард с неохотой встает, снимает собственную рубашку и, свернув ее валиком, подкладывает под голову Роя. Он не хочет покидать мужчину, но они оба люди долга. А война — это что-то большее, чем они по отдельности или даже вместе. Эдвард поджимает губы. И никто из них не произносит слов прощания.       Элрик заглядывает в вагон, где Айминь помогает пришедшим в себя. Они встречаются взглядом, и та без слов все понимает. Она выпрямляется, снова становясь холодной принцессой, императрицей без короны и послом мира между странами. Даже рваное платье, растрепанные волосы и синяки не могут испортить ощущение холода и власти, исходящих от нее. — Госпожа посол, нам пора.