Перекуют мечи свои на орала

      Конверт от фюрера он читает у себя в квартире. Он уже догадывается, что именно в нем. Его приговор, могильный крест и памятник. Второго «Ишварского чуда» Ишвар не переживет. Даже с помощью поставщиков из Креты. Потому что отнимать тогда придется последнее. И все то, что он строил эти годы падет. Он разворачивает письмо. Это завтрашняя речь Груммана. Это то, что прокатится волной по всему Аместрису из каждого телевизора, из каждого радиоприемника, из каждого громкоговорителя. Личный погребальный набат для Роя Мустанга.       «Среди многих экономических экспертов есть нигилисты, которые отрицают возможности нашего сельского хозяйства поднять производство мяса на новый уровень. Но как они подошли к этому выводу? Как водится, взяли ручечку, бумажечку и подсчитали, сколько будет прирост скота и за какой период. Сограждане, надо же понимать, какие сейчас силы накопились у аместрийского народа. Это же политическое явление, результат долголетней работы нашей политической элиты мы уже смогли доказать, что наш народ смог достигнуть поставленных результатов, но я искренне уверен, что мы сможем взять еще большую высоту в вопросе мясопроизводства…» .       Он жалеет, что много лет назад пообещал Мейсу больше не хранить в своей квартете пистолет. Мейса нет. Самого Роя тоже скоро не будет, его приговорят к расстрелу, что бы он не сделал. Откажется — политический преступник, так как пошел против фюрера. Согласить — разоритель края подвергшемуся геноциду из его рук.       Вот и все. Пистолет — нет. Мейса — нет. Роя — почти нет. А это чертово обещание есть. Как и обещание забраться повыше, чтобы защитить близких. Только никого он защитить не может. Только поводок натянули так, что еще немного и на нем же повесят. Это был конец. За сутки и без поддержки он не сумеет организовать очередной «переворот». Он проиграл Грумману в очередной раз.       Рой с криком опрокидывает стол будто одним движением рук. Стол солидный: надежный, из цельного дерева, а не из шпона, а потому особо тяжелый. И все же Рою кажется, что тот ничего не весит. Завтра будут болеть руки и голова. Завтра его будет мучить совесть, вина, возможно даже соседи. Все это будет завтра. Завтра, до которого даже не дожить. Потому что сегодня всепоглощающая тоска, отчаянье, ярость, боль.       Сегодня столько всего клокочет в груди, что старый дубовый стол переворачивается на одном дыхании. А затем это самое дыхание перехватывает. Перехватывает так, что кажется, что даже не горло сжалось, а легкие схлопнулись. Он изо всех сил пытается сделать вдох, но выходит херово. Все тело сгибается в тщетных попытках сделать вдох. Живот и диафрагма судорожно дергаются, то раздуваясь, то прилипая к позвоночнику.       Эта агония длится не больше пары минут, но Рою кажется, что не может вдохнуть часы. Возможно, он и не хочет вдыхать. Возможно, он хочет потухнуть без кислорода, как тухнет огонь. Потому что гореть больно. Потому что больше ничего не осталось кроме самого Роя для растопки.       Он помнит, за что он сражается. Он помнит свои клятвы и платит свои долги. Он знает цену, который кто-то должен платить. Он много чего знает, что предпочел бы забыть, черт бы побрал, эту Истину. От этого знания ни капли не легче. Он не верит в бога, даже если он возможно его и видел, но ему хочется взвыть «Господи, как же больно!». — Как же больно…       Он терзает ворот собственной рубашки, отрывая от нее пуговицы. Он не смотрит куда те укатываются. Наверняка те оказались под завалами вылетевших из стола бумаг. Он вырывает пуговицы, а хочется вырвать сердце. Расцарапать себе грудину отсутствующими ногтями, выломать к чертям ребра, а затем взять и выкинуть этот бесполезный комок мышц, который то и дело болел. Что угодно, лишь бы эта какофония чувств заткнулась. Что угодно, лишь бы ничего не чувствовать.       Рой срывает со стен кабинет почти все, что там висело. На пол к беспорядку летят сводки, графики, отчеты, статьи. Он уничтожает почти все над чем он работал последние несколько лет. Кнопки падают на пол. А за ними и все нити, которые он так упорно пытался соединить между собой. Этого так много, этого слишком много для него одного.       И ему нельзя не быть одному. Он помнит, что стало с Хьюзом. Он помнит, что было с его командой. Он помнит распластанную в круге преобразования Ризу. Он помнит парализованного Хавока. Это личный крест Роя Мустанга. Он не собирается кому-нибудь жаловаться или плакаться, уж точно не каким-то высшим силам.       Просто иногда всего этого слишком много. Слишком много. Так и тянет сказать «пожалуйста, хватит» или «меньше». Меньше. Хватит. Меньше. Сколько раз он это не скажет, ничего не изменится. Ничего никогда не меняется. Всю его проклятую жизнь. Как в той глупой истории из детства, что ему рассказывала мадам Крисмас.       Тогда еще были живы родители, которых он уже совершенно не помнит. Мать пыталась накормить его кашей, которая ему категорически не нравилась. По словам мадам он тогда посмотрел на мать очень серьезно и на удивление четко выдал свое первое в жизни слово «меньше». И это что-то должно было значить, особенно когда родители не обратили на него никакого внимания, заставляя съесть все.       Он теперь большой мальчик и не может себе позволить сказать что-то подобное в слух, а еще не может как в детстве выплюнуть все то, что не нравится. Жуй Рой Мустанг, и не дай бог тебе поморщиться, тогда жизнь подложит в два раза больше этого говна в тарелку. А коль жрать будешь, чтоб аж за ушами трещала, то может и пожадничает. Этой скотине всегда для тебя было жалко чего-то хорошего.       Весь пол завален бумагами, но сил на ярость уже не остается. И это в себе он сейчас ненавидит особенно остро. Лучше бы он громил все. Ярился. Возможно поджог собственную квартиру и себя за одно. Лучше бы пламя, а не пепел. Зола — вот все что остается от него.       Он устало опускается на небольшую тумбу под картой. Он даже не все со стены содрал. Вон болтается график расходов в Ишваре за этот год в процентном соотношении, а под ним краткая сводка распределения бюджета по регионам. Слева ряд вырезок с громкими названиями «Ишварский сахар», «Жемчужина среди трущоб», «Рассекреченные материалы». Как лягушки в тропических странах. Яркие и ядовитые.       Ему хочется сплюнуть, чтоб не видеть всей этой ахинеи. Он переводит взгляд и видит еще более отвратительную вещь целый газетный разворот отчаянно спрашивал у Роя кто он «мессия или убийца?». Он сам лично ставит на второе, его команда от чего-то на первое. Правда как обычно где-то по середине. Он человек. Из плоти и крови.       Он нашаривает на полке, на которой он сидит пачку сигарет, которую у него оставил Хавок. Идти на кухню за спичками лень, он достает одну перчатку из кармана и прикуривает. Никотин душит не хуже истерики, которая у него случилась не многим ранее. Он кашляет так, что кажется выплюнет легкие. И это перебивает все. Боль. Потерянность. Пустоту. Сигареты на удивление хорошо перебивают пустоту. Кажется это единственный дым, который приносит скорее облегчение, чем отчаянье. И Мустанг пытается заглушить все этими дешёвыми папиросами Хавока.       Раздается грохот. Стол сам по себе еще раз переворачивается, отойдя от стены, заставляя открыться один из ящиков со звуком ускоряющегося подшипника и щелчком упора. Из ящика вываливаются, фотографии. Их не много, но от того они еще более ценные.       Он смотрит на лицо Мэйса с семьей, которую сделали, когда Алиса только-только родилась. Он смотрит на свою команду, где они обживаются в штабе Ишвара. Он смотрит на фотокарточу уходящего Эда, которую Стальной оставил на его прикроватном столике, до того, как он прозрел. Сзади накарябано неряшливым подчерком «ты заслуживаешь видеть, как я срываюсь с цепи».       Дым больше не спасает. Ему становиться в сотни раз более и горче. Потому что, всего этого не достаточно. Этого в его жизни было не достаточно. Слишком мало. Вот, что действительно подчинилось проклятому «меньше». Он так не хочет это терять, даже если это скорее обозначают, что это они его потеряют. Не велика их потеря, но он теряет многое. Он дорожит почти сестрой Ризой. Он рад работать с упрямым-ублюдком Хавоком. Он поражается флегматичности Фармана. Он уважает хитрость Брэды. Он рад стойкости Фьюри. Он обожает свою крестницу. И он любит вечные препирательства на грани фола с Эдвардом.       Всего этого у него больше не будет. И вообще ничего не будет. Ни этой его пародии на «семью», ни шанса на искупление. И как бы ему не хотелось ежедневно сдохнуть, он надеялся уйти на своих условиях. Не так. Опозоренным на всю страну, без чести и достоинства. Без шанса даже нормально попрощаться или красиво доиграть последнюю партию.       Еще никогда прежде он не испытывал настолько противоречивых эмоций. Он отчаянно, безнадежно, по глупому хотел жить. И одновременно со всем этим он хотел умереть, но с хоть каким-то подобием смысла, хоть на секунду успокоив в своей голове вопрос «зачем?». Рой закрывает рукой лицо, не обращая на тлеющую сигарету внимание. — Вот ты и проиграл, Рой-бой. Вот ты и проиграл. Нужно было слушать тетю и прилежно учиться, — говорит он истерично.       Голос срывается. Он чувствует себя безумно одиноким, в эту темную ночь. Он знает, что жить ему осталось всего ни черта. И как же ему до отупения хочется, не быть одному в этот момент. Не проходить свои сто метров до эшафота в одиночку.       Он никогда не наматывал сопли на кулак и решал свои проблемы сам. Но сейчас, он отчаянно хотел не быть генерал-лейтенантом, не быть Огненным алхимиком, не быть убийцей, или, тем более, не быть миссией. Он хотел быть просто Роем. И не быть в этом оглушающем, поглощающем, словно болото, состоянии один.       Он закрывает глаза и хрипло, протяжно воет, как волк. Если бы его кто услышал его плачь, то кровь бы в жилах застыла. Но он по другому не умеет. Либо молча, сжимая все что можно внутри, терпеть до последнего, пока только и останется напиться до беспамятства. Либо вот так, по звериному, когда молчать уже сил нет, когда слезами уже кажется тошнит, и даже из ушей они льются. И все что остается, зажимать то глаза, то рот руками, в надежде, что это все быстрее кончится. Что этот позор прекратиться, что он перестанет быть самому себе отвратителен.       Раздается щелчок двери. Он смотрит на Эдварда затравленым взглядом. Как? Откуда? Почему? В голове Роя кружится сотни вопросов. Но сердце, этот предательский орган, от одного вида Эдварда болит сильнее, хотя казалось бы куда ещё. У Роя сжимаются все внутренности, когда он пытается заткнуться, снова стать тем сильным и несгибаемым, когда он пытается загнать вой внутрь.       Эдвард ничего не говорит. Он стремительно пересекает разгромленную комнату в несколько шагов и падает на колени перед Роем. Автоброня издает дребезжащий металлический звук, но Элрик, не обращая на это внимание, заключает в стальные объятия мужчину. Они настолько крепки, что дышать сложно, но именно они становятся последней каплей.       Рой окончательно разваливается по кусочкам. Он все ещё пытается удержать рвущуюся боль, горе и ярость в себе, но выходит чуть хуже чем херово. Крик отчаянный, низкий, ужасающий рвется с его губ и единственное, чем он может заглушить его это плечо Эдварда перед его лицом.       Будь он в адекватном состоянии того не случилось бы. Будь он в адекватном состоянии он бы не орал до схлопывания легких, не ревел как медведь, не выл как волк. Будь он в адекватном состоянии он бы не позволил себе ничего подобного. Но Рой не в адекватном состоянии. Он разбит и изломан, в нем не осталось ни одного целого куска. Ему больно настолько, что он причиняет боль единственному, кто пытается удержать его рассыпающиеся осколки. Он впивается зубами в ключицу Эдварда. Под рубашкой не видно, но он знает, что именно в этом месте пролегает шрам, вечный след Истины.       Эдвард не издает ни звука, лишь сжимая сильнее. Он словно стальной столб. Словно единственная в мире устойчивая конструкция. Полярная звезда. Полюс мира. Ось вселенной. Он держит Роя, который казалось бы уже должен был рассеяться пеплом по ветру, потому что выгорел без остатка. Но Рой чудом ещё здесь. Он не слышит, не видит, не чувствует, но каким-то образом он все ещё существует. Спустя мгновение он понимает, что может дышать. Ещё спустя два разжимает зубы.       Стыд прокатывается мерзкой волной по спине. Мокрое пятно расползлось по плечу больше чем казалось возможно. Точно такое же пятно презрения к себе растекается по его гордости. Он не может посмотреть в глаза Эдварду, сил не остаётся. Потому, что если он увидит то, что он чувствует к себе, от него не останется даже пыли. Он не может ни отстраниться, ни снова вцепиться в пострадавшее плечо.       Вот он, блядь герой Ишвара. Ревёт как истеричка и размазывает слюни и сопли по бывшему подчинённому. Какой же позор. Даже сдохнуть достойно не может. Развел тут драм театр. Эдвард, тем не менее, не отстраняет. Продолжает держать так, что у Роя даже мысли не может возникнуть пошевелиться. И болтает что-то. То ли по драхмански считает до ста, то ли перечисляет состав человека. Рой не может разобрать ни слова. Он даже не уверен, что хочет разбирать. Однако его дыхание постепенно приходит в норму. Комната наконец обретает четкие черты в своей разрушенности. А голос Эдварда глубокие, спокойные ноты, которые складываются во вполне понятные слова. Отчаяные. Горькие. Потрясающие само мироздание. Слова. — Они не посмеют отдать тебя под трибунал. Будь Грумман хоть трижды фюрером. Он никто без тебя. И даже если он пойдет против тебя, будет суд. Тебе нужен адвокат. Лучший адвокат. Ты знаешь, я никогда не проигрываю. Я смог обыграть бога, что мне люди. С тобой все будет хорошо. Даже, если мне придется врать. Даже, если придется отступить от собственных слов. Даже, если мне придется голыми руками землю рыть ради доказательств. Ты будешь в порядке. Они не посмеют отдать тебя под трибунал.       Это была заведённая по кругу мантра. Эд кажется и сам не понимал, что говорит ее снова и снова и снова. Он чуть покачивается на месте, словно ребенка успокаивая. И Рой не может отрицать того, что это работает. Когда он наконец приходит в себя, он не старается высвободиться из хватки Эдварда, наоборот, цепляется сильнее. Элрик не удерживается на месте и падает на спину, утягивая за собой Роя. Только после этого клубок распадается.       Они лежат на полу и смотрят в потолок. Атмосфера настолько накалилась, что они не выдерживат и тихо начинают смеяться. Положение совершенно дурацкое. Разгромленный кабинет, валяющиеся бумаги и они валяющиеся на этих самых бумагах. Эдвард поворачивает лицо к Рою. И на секунду Мустанг может поклясться, что им любуются. Не смотря на слюни и сопли, на мешки под красными от слез глазами, на седину и морщины. От этого не становится горяче, нет. От этого взгляда становиться тепло и горько-сладко на душе. Мужчина благодарно улыбается и тоже не может оторвать взгляд. Вопрос срывается с его губ легко и естественно: — Как ты здесь оказался? — Будет банально сказать, что сердце почувствовало? Они оба смеются глупой шутке, снова глядя в потолок. Рой хмыкает и преподнимает бровь, хотя Эдвард этого не видит, он это может легко представить. — Это уже даже не банальность. Это пошлость, Эдвард. — Пфф. Оставлю такому пижону как ты определять что такое пошлость. А приехал, честно сказать случайно. Я Шамал покинул полгода назад, после последнего случая. Взялся работать по образованию. Сегодня предложили поехать в Централ. Заехал сообщить, чтоб не терял, да и ключ вернуть.       Снова болезненно кольнуло в области сердца. Эдвард опять уезжает. Не в другую страну, но регион в нынешней ситуации ничем не лучше. Хотя, кто он такой, чтобы тормозить этого талантливого молодого человека от его будущего? — Есть что-то в этой жизни, что у тебя не получается идеально? — он спрашивает чисто риторически, но Эдвард отвечает практически мгновенно. — Ксингский. Господи, эти чёртовы тона были придуманы чтобы пытать иностранцев. Иероглифы учатся легко, но ебаный в рот читаются они однохуйственно. Я всю поездку в Ксинг многозначительно молчал. Как в той поговорке, молчи за умного сойдешь. Не по статусу было сморозить что-то… А если и говорил что-то, то официальное и отрепетированное сотню с хуем раз.       Рой легко смеётся. Воображение сразу рисует Эдварда в золотом халате с высоко собранными волосами и угрюмым выражением лица. Потому что не может ни черта понять и только глазами стреляет, чтобы распугивать окружающих. Губы сами собой растягиваются в улыбку от представленной картины.       Взгляд падает на скомканное письмо Грумана в руках Элрика. Когда только успел прочитать? Хотя с учётом, в каком припадке только что бился Рой, глупо удивляться. Они лежат на полу и ощущения такие лёгкие-легкие. Будто завтра генерал-лейтенанта Роя Мустанга не приговорят. Будто впереди у него вся жизнь. Будто всю жизнь будет вот так. Слушать возмущения о ксингском и смеяться.       Он смотрел на молодого человека перед собой и чувствовал, что мир перестает вращаться. Или все это время вращялся Рой и только сейчас увидел того, кто вращается вместе с ним. Неподвижный в его системе координат. — Почему ты не развернулся, когда увидел меня в таком состоянии? — спрашивает Рой в попытке притормозить самого себя — Ну или хотя бы по зубам не дал за плечо.       Эдвард жмёт тем самым плечом. Он внимательно смотрит на Роя взвешивая каждое мгновение, а затем снова смотрит в потолок. «Я хочу помочь» — бормочет он себе слова. Три слова, которые Эдвард сказал, что в будущем будут значить больше чем «Я вас люблю». Будущее. То чего у Роя теперь нет. А если бы и было, то все равно этого не застал бы. Отчего-то именно сейчас хочешь помечтать. Просто и понятно, как ребенку. О чем-то светлом и добром, чего в его жизни уже давно нет. С человеком, который кажется понимает почти без слов. — Какими были инопланетяне, которые ты предполагал человечество встретит? — Ну например… Кровь у них будет зелёная. Из-за меди. — Серьезно? Как у челинистоногих? -А почему нет? Пока на нашей планете они не до эволюционировали до нашего уровня, но а вдруг. -Ну и как бы выглядела эта гемоцианиновая расса? — Ну… Брови были бы вразлет. Уши острые. Сердце в районе печени. — То есть ты хочешь сказать, что инопланетяни выглядели бы как люди? — Не нравится придумай своих инопланетян. — Вот и придумаю. Каменные, не углеродная форма жизни, а кремнивая. И раз в тысячилетие оставалась бы одна особь, которая выращивала бы все потомство.       Они снова смеются. Эд бросат короткое «очаровательно» между вздохами, когда Рой все же снова просит: — Расскажи про своих. Какие они? — Они могли бы читать мысли, но без разрешения это было бы преступлением. Они бы всегда опирались на логику и руководствовались разумом, но ценили бы всякую жизнь и потому питались растениям. Они бы заключали целые телепатические связи с членами семьи, — затем немного подумав ляпает — А целовались бы они руками.       Эдвард сам замирает, не зная зачем сказал последнее. Он смотрит в потолок поджимая губы. Тонкие и чуть сухие, потрескавшиеся от засухи. Что-то в Рое трещит по швам, хотя казалось бы за сегодня сломалось все, что можно и нельзя. Он поворачивается на бок лицом к Эду и протягивает руку накрывая его ладонь. Подушечки на ладони Роя касаются потрескавшихся костяшек. Осезание резко обострилась и весь мир сдался до эти самых грубых костяшек. — Так? — спраивает Рой охрипшим, то ли от крика, то ли от чего-то горячего внутри, голосом.       Эдвард тоже разворачивается к нему лицом. Плавно, будто стараясь не напугать дикое животное. Он долго вглядывается Рою в глаза. Мустанг чувствует себя будто под лупой. И все сжимает от страха, хотя у смертников его быть не должно. Эд вынимает руку из-под его руки с тихим «нет». На несколько мгновений ему кажется, что пол под ним проваливается, что он все-таки задохнется, что он распадается на атомы. Эта паника не открытая, как та что была до этого, но от того не менее глубокая. И она прекращается, когда Эдвард снова заговаривает. — Вот так, — произносит он протягивая противоположную руку.       Пальцы Эдварда сложены по двое в букву «v». Он прикладывает их к тыльной стороне запястья Роя. И все внутри у него дрожит от этих лёгких, почти невесомых прикосновений. Он чувствует как чуть грубоватые, мозолистые пальцы не меняя своего положения обводят каждую из его костяшек. Указательный и безымянный палец Эдварда очерчивает шрам в форме круга преобразования на руке Роя. Плавно, тягуче, нежно. Символ за символом. Изгиб за изгибом, а затем плавно скользит к кончикам пальцев.       Рой переворачивает ладонь и подушечки пальцев совпадают. Будто именно для этого были созданы его пальцы. Не для пламенных щелчков, не для отчетной писанины, а для того чтобы совпасть с пальцами Эдварда. Сердце заходится в бешеном ритме, а ладонь жжёт. Теперь уже он исследует руку Эдварда. Так же тягуче плавно, внимательно задерживаясь на каждой детали. Загрубевшую от солнца и песка кожу. Гладкие, коротко стриженые ногтевые пластины. Фалангу за фалангой пальцев. Теплоту запястье, едва улавливая галопирующей пульс, не понятно кого: Эдварда или самого Роя. Затем он снова возвращается к подушечкам пальцев. Они держат их не разрывая, исследуя лица друг друга. Ища ответ на не заданный вопрос. И ладони его дают. Сопрекосновение их ладоний ощущается чем-то более интимным чем любой из поцелуев за всю его жизнь. В этом прикосновении и не высказанная нежность, и просочившееся желание дотронуться и абсолютное принятие со всеми недостатками.       Рой смотрит в глаза Эдварда. В них плавится все золото Ксеркса, пролетаю пески пустыни, сияет Солнце в ясный день. Эдвард смотрит в глаза Роя. В них бездна, глубже чем могла бы показать Истина, уголь, что остается после его алхимии, тревожный сон без сноведений в самую темную, безлунную ночь. Щеки обоих горят лихорадочным румянцем. Вздохи глубокие, хриплые, синхронные. Они на расстоянии двух полусогнутых рук или одного поцелуя.       Их одновременно и тянет друг другу, но так же и отталкивает гора препятствий. И именно здесь, где практически закончился берег, это должно быть произнесено в слух. Все что будут о них говорить, если узнают. Когда узнают. Это больше похоже не перестрелку словами, чем на диалог. Между фразами едва ли есть время на вдох. — Я старше тебя. — Как и половина мужей своих жен. — Я знал тебя ребенком. — И ты уже тогда хотел этого? — Что? Конечно, нет. — Хорошо, потому что иначе, не смотря на весь этот момент, я бы вмазал тебе по зубам. — Я военный. — Не говори. И тебя не спросят. — Я умру. — Все мы когда-нибудь умрем. Но в ближайшие несколько лет, я не дам тебе этого сделать.       Они оба резко вдыхают. Слова кончились. Препятствия кончились. Воздух кончился. Остается только касание. Руки будто сами собой сцепляются в замок. Пальцы проходят сквозь пальцы. Кажется, что между ладонями бьют маленькие молнии. По ощущениям вселенная должна была схлопнуться до этого прикосновения, а время должно было замереть. Потому что хоть иногда что-то хорошее должно быть конценрированным и длиться больше чем одно мгновение. Бумага под ними шелестит.       Документы, фото, газетные вырезки сминаются пока они тянутся друг к другу. Рой чувствует горячее, обжигающее, исушающее, как пески пустыни, дыхание Эдварда на свои губах. И это тот жар, от которого он не может и не хочет бежать. Первые соприкосновения губ быстрые и короткие, будто и в самом деле они бояться обжечься. Но с каждым разом всё сложнее оторваться даже на миллиметр друг от друга. Будто мир уже не мыслим за пределами их губ и рук. Это не глубокий поцелуй, но мягкий, плавный, тягучий как мед. Они едва-едва переходят ту грань невинного, больше свойственного юности, чем двум потрепаным жизнью мужчинам. Но именно это заставляет их задыхаться, а затем снова и снова искать губы друг друга. Это не дикость, не страсть, это отчаяния нежность, трепет, восхищение. Невысказанное слово весит над ними, но его даже не нужно произносить. Все ответы были даны, ещё когда соприкоснулись руки, но поцелуй стирает последние границы. Они дышат друг другом, они живут в этом бесконечно невесомом моменте, будто весь мир вне его, все ужасы где-то там и происходят не с ними. Они вечны в это мгновение и чувствуют, что оно никогда не умрет.       По крайней мере так кажется, пока не звенит дверной звонок. Момент рушится как карточный домик. Звук практически раскалывает их общее на двоих дыхание. Пронзительная трель должна была бы снова вогнать в череду паники. Но на самой подкорке мозга вибиты шифры. Три коротких. Длинный. Короткий. Два длинных. Короткий. Длинный. Короткий. Длинный. Четыре коротких. Длинный короткий.       Эдвар отстраняется ещё на первом звонке и точно так же как и Рой вслушивается в череду звонков. Он вытирает ладонью рот. Встаёт сам и протягивает руку Рою, быстро помогая привести в относительный порядок потрёпанный внешний вид. Это не сильно помогает. Рубашка остаётся мятой, глаза красными, а губы припухшими. Однако не открыть дверь нельзя. Звонивший принес вести из внешнего мира. Мустанг знает, кто за дверью. Эдвард тоже. «Жаклин» азбукой Морзе одновременно слишком банально и слишком запутанно.       Рой открывает дверь, Элрик остаётся в кабинете, его не видно и не должно быть видно. На пороге стоит улыбающийся Хавок размахивая двумя желтыми нарциссами. Взгляд у него шальной-шальной. Будто выиграл в лотерею. Он не обращает внимание ни на потрёпанный внешний вид, ни на запах сигарет, ни на явные признаки, что в доме кто-то есть. — Генерал, вы слушали радио?       Радио, которое он купил, как раз ради проведения операции, сегодня не включалось совсем. Рой считает, что у него есть весомая причина сегодня не делать этого. Судя по Хавоку, зря. Вот так всегда позволишь выскользнуть чему-то из его контроля на секунду, в эту же секунду произойдет все. Прочтя ответ в глазах начальника он поясняет. — Играет «Амаин, поселок Эйра» по станции «Звуки Юга» . Уже три часа как.       Народная песня, которая должна была сигнализировать о первом этапе захвата власти. Значит Юг под контролем Сизара. Очень символично, что родился Сизар в административном районе Амаи‌н, хоть и не в Эйре. Механизм запущен. А Мустанг из-за истерики, чуть не пропустил революцию. Которая состоялась на две недели раньше чем они планировали. Заговорщики херовы. Даже скооперироваться нормально не могут. — Что по «радио Стене»? — Пока Мирилоу не заказала балет, но и генерал Армстронг не решилась вальсировать против движения. А вот «Эхо Запада» уже полчаса между песнями предлагает выпить Агуа де Кхэта с тремя кубиками льда, но без огурцов. — Что передают наши? — Обижаете. Все в лучшем виде, Шэф. Вы нас заранее заставляли репетировать танго вплоть до угла поддержки партнерши. В вэстсити майор Армстронг хоть лично готов спеть любовную арию. А у нас все три штаба валентинками только так обмениваются. Ждём только вас, чтоб выступить на концерте в Централе. — Цветы хоть откуда? — Завтра день Аместриса же. Какая-то девчушка раздает чтоб поздравить. Ну я и взял, подумал атмосферно. — Хорошо подумал. Воткни в дуло винтовки. Другим тоже передай. И пусть включат «после расставания». Спускайся в машину и дай мне десять минут на сборы.       Хавок кивает и мгновенно исчезает за дверью. Рой идёт в спальню. Эдвард идёт туда же. Мустанг включает «Восток FM» и достает из шкафа парадный китель. Он не может не сожалеть о том что не случилось, но и сожалеть, что маятник революции запустился именно сегодня было глупо.       И Рой и Эдвард понимают, что не смотря на искры, тягу, нежность и заботу они не могут быть друг с другом. У них даже не будет этой ночи. Ее отняла революция. Ради людей они оба принесли столько жертв, что не принести ещё одну, когда страна в шаге от демократии просто глупо. Они молчат, пока генерал-лейтенант собирается. Они молчат пока он укладывает волосы в пиженскую зализаную прическу. Они молчат, когда Рой уже собрался и просто смотрит на Эдварда, пока Эдвард смотрит на него. Наконец песня заканчивается, и диктор что-то рассказывает о следующей. В каких конкурсах балад победила и насколько она чувственная. Только после этого Рой прикрывает молчание: — Готовь 520 фунтов, Стальной. К вечеру завтрашнего дня твое условие исполниться. — Как исполнишь тогда и поговорим, морда лошадиная. — Как только закончится движение, тебе лучше уйти. Не жди меня. Но пока ты здесь, послушай эту песню. Однажды это будет один из гимнов свободы.       Они не прощаются в привычном понимании слова. Они расстаются как в море корабли. Снова. Рой просто разворачивается и молча уходит, захлопнув дверь. А Эдвард остает в его квартире, после того, как они расстались толком и не встретившись. Он садится на кровать, откидывается на подушку, вдыхает запах, которым ему так и не удалось надышатся. Он один, а балада давая надежду на то, что что-то будет после расставания.