Перекуют мечи свои на орала

      Сегодняшний вечер прекрасен. Как он может быть не прекрасен? Он встречает новый прекрасный Аместрис будущего. В считанные дни была разработана новая конституция. И этим днем новый фюрер, теперь уже президент, принес свою присягу именно на ней. Сразу же была объявлена реформа военной системы. Мустанг исполнил свою мечту. И этих пятьсот двадцати центов для Эдварда совсем не жалко.       Сегодняшний вечер ужасен. Как он может не быть ужасен? Ему до боли в костях жалко эти пятьсот двадцать центов. Встречи после расставания так и не случилось и не случится теперь примерно никогда. Эдвард никогда не посмеет подойти ближе, потому что рискует отнять то, чего так желал человек, которого он внезапно для себя любит.       В целом, то, что он оказывается там, где оказывается, это ирония или, возможно, глупая случайность. Эдвард ставит на второе. У него в целом сложился глупый образ. Разъезжает по Централу на лошади, когда здесь все на машинах. Ему только шляпы не хватает, чтобы быть типичным героем прерий Креты, который пасет овец. Только вот он не ковбой, он чертов адвокат.       В общем в вечер инаугурации он категорически не хочет быть в одиночестве. Проблема была в другом: в день инаугурации в любом баре и пабе будут обсуждать политику. А этого он уже не хочет. Тошнит его от политики. Не разбирается он в ней. Это она разбирает его по косточкам. И не важно понимает он, что происходит, или нет. Политика сегодня будет везде, ну или практически везде. И он обязательно сцепится языками с теми, кто разбирается в политике еще хуже. Возможно, даже дойдет до рукоприкладства.       Таких людей оказывается действительно много. Кто-то считает, что не Мустанг должен был принимать отставку Груммана. Кому-то не нравится либеральная программа. Не нравится лишение власти и привилегий. И всем ой как не хотелось лишаться своих договорённостей. Выстроить на развалинах старого мира новый будет сложно. Эдвард искренне верит в этот мир. А еще верит в Мустанга. И этих двух пунктов хватит для предположения о том, что в битком забитых барах он начнет мордобой. Значит, пить он будет подальше от всего: от инаугурации Мустанга, от текста конституции, от Аместриса будущего, в который многие еще не верят.       Именно таким путем размышлений он оказывается в борделе. Когда он поднимается по ступенькам в голове бьется мысль «Я настолько стар, чтобы снимать шлюху для разговора?». Когда он заходит внутрь, место оказывается до удивительного похоже на один из закрытых ресторанов Креты. Полутемное помещение. Столики распределены по удобным нишам, скрывая от взгляда чужих глаз, позволяя только понять, есть там кто-то или нет. По правую руку расположена широкая барная стойка, за которой стоит внушительная женщина лет шестидесяти. То, что здесь бордель, выдает не так уж много мелочей. По широкой лестнице вверх одна девушка уводит мужчину за собой. За несколькими центральными столиками сидят девушки в эффектных платьях, как букет цветов на витрине.       Он проходит мимо них, практически не глядя, и садится за стойку. Этому цветнику ему нечего предложить. Эдвард продолжает рассматривать интерьер. Несколько женщин старше, чем проститутки, которые сидели в центре, разносят блюда по столикам. Играет негромкая живая музыка. Мужчина пианист почти лениво, но от этого не менее прекрасно, перебирает клавиши. Женщина лет шестидесяти тихо мурлычет какую-то песню, будто вводя в транс. Это хорошее место.       — Приветствую в нашем заведении. Меня зовут Крис, но многие называют меня мадам Кристмас. Чего бы вы хотели? — Чарующе говорит, как оказалось, хозяйка заведения.       — Я бы не отказался выпить, — взгляд натыкается на бутылку подобную той, которая стояла в квартире Мустанга, — тот виски.       — Глэн морандж? Нестандартный выбор для столь молодого человека.       — Я знаю мужчину, который отдает ему предпочтение.       — Тогда у этого мужчины весьма неплохой вкус, — смеется женщина и ставит стакан перед Эдвардом.       — Этого у него не отнять. Хотя я не собираюсь говорить ему что-то подобное. Ублюдок задерет нос еще выше.       Хотя, казалось бы, куда еще выше. Мустанг теперь президент. Да если Эдвард и захотел бы тому это сказать, то не смог бы. Пропасть. Между ними пропасть. Снова. Эдвард делает глоток того самого односолодового виски. Виски как виски. Лучше большинства того, которое он пил в спикизи, но ничего выдающегося. Возможно, он даже предпочел бы ишварский самогон, если бы только он мог разделить его с кем-то. С кем-то конкретным.       — Смотрю, Вы загрустили. Пришли к нам топить бушующее пламя печали?       Эдвард непроизвольно смеется. Вот уж меткие слова. Неудивительно, что многие называют барменов и проституток знатоками человеческих душ. Лучше и не скажешь. Полк… генер… фюр… президент разжег огонь, который так просто не потушить. А затем ушел. И Эдвард даже не может злиться. Мустанг всю жизнь к этому стремился. Это была не просто мечта, а цель, ради которой он рвал жилы. Это был путь, за который тот заплатил сполна. И Элрик не смел обесценить все то, что тот принес в жертву. Не мог сказать, что все то, из-за чего Рой в ту ночь разваливался в его объятиях, не важно. Его годы, его друзья, его сердце. Эдвард через силу встряхивается.       — Очень точное описание, — он салютует стаканом женщине.       — Только в виски топиться будете? Или может взглянете на девочек?       — Боюсь, они будут здесь бессильны.       — При желании могу познакомить Вас и с юношами. Будет вам виночерпий, как у Ксергского божка.       На мгновение Эдвард задумывается об этой возможности. Вытрахать все мысли из головы. Просто найти мужчину похожего на Мустанга. Это не должно быть сложно. Среднего роста с черными волосами, черными раскосыми глазами. Вечной усталостью в этих самых глазах. Со шрамами от алхимии на животе. С алхимическим кругом преобразования на руке. Чтобы язвил и подкалывал. Чтобы слушал и слышал. Чтобы лез, куда не просят, и защищал, когда не надо. Эдвард берет свои слова назад. Такого человека найти невозможно.       Он крутит бокал в руках. Элрик осознает, что он слишком давно ни с кем не говорил. Просто по-человечески. От том, как прошел день, месяц, год… жизнь. Не обсуждал всякую ерунду и бесконечно важные вещи. Надо же. Он и не осознавал, что настолько одинок. В конце концов, он вечный странник. Идет туда, где никто не ждет. Начинает с нуля снова, и снова, и снова.       — Разговор. Можно ли заказать у вас разговор? — тихо говорит Эдвард.       Женщина не издает ни звука, внимательно слушая запрос клиента. Крис не молода, морщины уже расчертили ее кожу. Густые каштановые волосы хоть и убраны в элегантную прическу, но у самых корней выдавали возраст владелицы борделя. Она внушительно возвышается над молодым человеком, подобно скале. Но его поражает не это. Выражение лица. Прищур черных глаз. Коварная полуулыбка. В ней скользит что-то невероятно знакомое?       — Я готов платить за разговор. И только разговор. Не секс. Не приват. Не флирт. Все это мне неинтересно. Только честный разговор с открытыми мнениями. Не люблю улыбок там, где их не должно быть.       Женщина снова смеется, но на этот раз намного грубее. В ее глазах загорается нехорошие огоньки. Но это сразу приносит Эдварду какое-то облегчение. Верно. На подобном лице абсолютная вежливость и учтивость выглядит так, будто человек перед верхушкой старается не выдать себя, когда затеял госпереворот.       — Так и какой же разговор тебя интересует? — этот взгляд говорит сам за себя, она точно подозревает его в каких-то глупо-специфичных извращениях.       — Любой. Работа. Искусство. Наука. Лучше без политики, — жмет плечами Эдвард, — Не хочу пить в одиночестве. Повторите виски.       — А с молоденькими пить интереснее? — снова с ехидцей интересуется женщина, наполняя стакан.       — Ничуть. Мне неважно, с кем говорить, — ухмыляется Эдвард, на этот раз больше смотря в стакан, — мне важен хороший собеседник. Ваша выгода продать мне что-то. На этом строится весь бизнес. Так что я прошу Вас продать мне хороший разговор.       — И за слова старой барменши тоже готов заплатить? — она не перестает грубовато ухмыляться.       Эдвард поднимает глаза на женщину. Женщина как женщина. Спать он с ней точно не стал бы, впрочем, как и с любым из этого заведения. Так эта еще и выглядит так, будто могла быть матерью Мустанга. Поэтому он точно даже думать об этом не собирается, и поэтому же хочет поговорить. Претвориться, что хотя бы так будет рядом.       Эдвард не знает ничего о детстве Роя или его родителях. Иногда он задается вопросами, как сейчас. Возможно, они уже умерли, где-то скрываются или живут где-то здесь, в Централе. Быть может, тот с детства был сиротой, жил в неблагополучной семье с одним родителем, или наоборот рос в любящей семье? Тот этого никогда не рассказывал. Не хотел? Не мог? Было просто не к месту? Все это в сущности неважно. Все что Рой хотел — сказал, показал, намекнул. И этого достаточно.       — Крис, ну что Вы, я бы сказал: за слова опытной женщины. А ваши мысли ничуть не хуже, чем чужие.       — Ты льстец, Эдвард. С возрастом дурак не становится мудрецом. Он становит старым дураком, — следует едкий ответ.       — Я не представлялся, — хмурится Эд.       — Тебе и не надо было. Я достаточно живу в этом городе, для того чтобы помнить, как примерно с десяток лет назад ты ставил эту столицу на уши, тебя же даже по телевиденью показывали. Сын частенько на тебя жаловался.       — Это неудивительно. На меня много кто жалуется. Не там стою, не так живу, не то творю. — жмет плечами Эдвард, — Подозреваю, что даже мой нынешний начальник хочет меня удавить, хотя по сравнению с тем, каким я был десять лет назад, я прямо-таки пай-мальчик. По стенам не бегаю, дороги не раскурочиваю. Планы государственной важности не срываю.       — Угу, прямо «парень-мечта». Ты явно что-то недоговариваешь, — подначивающе спрашивает женщина и достаёт мундштук. — Я закурю?       — Да, конечно. Я сегодня проиграл дело в суде, — вздыхает Эд.       — И в чем же дело в твоем деле? Дай угадаю. Совесть загрызла?       Эдвард снова смеется. Господи, этот разговор действительно освежает.       — Она самая. Начальник рвет и мечет. Грозится уволить. Заседание было скорее формальностью. Подзащитного должны были оправдать. А я свел все к приговору на восемь лет колонии.       — Хорош адвокат, ничего не скажешь, — ухмыляется женщина. — Как умудрился-то?       — Виновным он был. Подонок этот трех людей задавил, а ему ничего, — возмущенно бурчит Эдвард, — К тому же я просто хорошо делал свою работу. Следил за тем, что права моего клиента не нарушают, но не более того. Задать вопрос свидетелю не преступление.       — Не хотела бы, чтобы ты меня защищал, — подмечает женщина, — С таким чувством справедливости тебе в прокуроры идти нужно.       — С таким чувством справедливости нужно защищать невиновных, — огрызается молодой человек.       Мадам Кристмас выпускает ряд колечек в воздух, а затем пропускает одно через три других. Женщина явно задумалась, но Эдвард не торопит. В хорошем разговоре молчание не менее важно, чем мысли и поток слов. Он снова делает глоток.       — Ты создашь себе отвратительную репутацию даже среди невиновных. Ни один клиент к тебе добровольно не пойдет.       — И что, мне наступить на горло совести и принимать решения, от которых меня тошнит?       Она смеется, громко запрокинув голову. Эдвард не прерывает ее, хоть кому-то сегодня весело, пускай даже и за чужой счет. Женщина делает еще одну затяжку, вытряхивает докуренную сигарету. Пустой, но все еще теплый мундштук упирается Элрику в лоб. Следующие слова звучат достаточно тихо, чтобы никто, кроме Эдварда, их не расслышал:       — Работа не должна нравиться. Она должна приносить деньги. Будто мы все здесь в восторге от работы. Жизнь таких женщин, как мы, не лучшее, что стоит себе представлять. Если ты думаешь, что девочкам нравится их работа, то тут ты тоже ошибаешься. Даже приличные с виду клиенты наедине могут творить такое, что живые позавидуют мертвым. Порой ты теряешь ощущение реальности, и даже твое тело больше не твое. Взгляд, как у контуженых, когда никто не видит, потому что на публике ты цветущая роза. Только у военных это зовётся «взгляд на тысячу ярдов», а у нас «взгляд шлюхи».       — Честно сказать: пиздец. Теперь, если бы и захотел, то никогда не смог бы снять проститутку. Ничего себе вы работенку выбрали, — приподнимает бровь Эдвард и снова делает глоток.       — А ты выбрал работенку адвоката. Только ни ты, ни они не ссытесь кипятком от этого факта. Многие из нас не добровольно выбрали этот путь. Мадлен начали продавать с тринадцати лет еще ее родители. Катрин муж выставил на улицу с больным ребенком, ей срочно были нужны деньги. Компания, в которой работала Лизи, обанкротилась, и ей стало нечем платить за долги. Куда бы она не пошла, ее не брали, потому что в большинстве компаний больше ценят мужчин. В армии на десять мужчин приходится одна женщина. И ты видел, насколько они в большинстве своем отбитые на голову. Только такие выдерживают конкуренцию.       — А Вы?       — А что я?       — Почему Вы работаете здесь?       Женщина ухмыляется. Поворачивается к бару за своей спиной и тоже выбирает какой-то крепкий алкоголь. Наливает себе в стакан, не как Эдварду на два пальца и большой кусок льда, а почти до краев. Эдвард с интересом наблюдает за ее движениями. Зачем только он лезет в душу к ней? Крис смотрит на него оценивающим тяжелым взглядом. Возможно ей, как и ему, уже давно не было с кем поговорить. Он чувствует ее расположение к нему, но не понимает, чем же его заслужил.       — Это останется в этих стенах. А иначе поверь, у меня руки длинные, — она говорит медленно, будто та не уверена в собственных воспоминаниях, — Впервые пошла в это дело, когда умер мой брат с женой. У них остался маленький ребенок. Мне не разрешали усыновить его без определенного финансового состояния, — она будто споткнулась о собственную речь и выкинула часть истории, перед тем как продолжить, — Я нашла, как это решить. Занялась этим уже поздно, обычно покупают моложе. И редко сутенеры действительно заботятся о таких, как мы, только ломят непомерный процент. Мы с Дженни, Элен, Карой и Вив тогда организовались вместе. Скинулись всем, что успели накопить, и арендовали небольшое помещение с парой комнат. Открыли бар. Вкладывали все силы и время.       Женщина замолкает. И взгляд ее направлен куда-то в другое время. Она делает еще один глоток. Затем кривовато улыбается. Эдвард обводит взглядом нынешнее помещение. Роскошное и элегантное. Действительно, бизнес расцвел.       — И где сейчас эти девушки? — осторожно спрашивает Элрик.       — Дженни так и осталась навсегда девушкой. Клиент придушил насмерть. Элен десять лет назад скончалась от сифилиса. Кара вышла за муж за клиента и ушла из бизнеса. Вивиен укатила из этой дыры, оставив записку, и больше не появлялась. А я осталась бордель-мамой. Девочек, которые под мои началом работали тогда, мой сын даже сестрами называет. Вон Мари, например, которая поет.       — Она больше не работает с клиентами?       — Из них мало кто с ними работает. Жизнь бабочки-однодневки коротка. Мужчины в основном покупают молодость и красоту. Я стараюсь обеспечить тем, кто вышел в тираж, хоть какую-то работу. Например, Мари и Эрик хорошо разбираются в музыке. На кухне у меня еще восемь персон старой гвардии. Мальчики из тех, кто покрепче, охраной занимаются.       Эдвард допивает бокал, и женщина тут же доливает ему еще. Он молчит, оборачиваясь посмотреть на то, что происходит в зале. За одной из закрытых ширм раздаются крики. Несколько женщин, что попроворнее, выскакивают оттуда. Одну тащит за волосы разбушевавшийся клиент. Действительно, наглядная иллюстрация нелегкой жизни куртизанок.       — Прости, Эдвард, но мне нужно уладить этот конфликт.       Женщина выходит из-за стойки и медленно приближается к нише. Она обворожительно улыбается, но жестом показывает девочкам, сидящем в центре, уходить. Они медленно, одна за одной, чтобы не спровоцировать мужчину, ныряют сначала под столик, а потом за диван. Пианист и певица медленно скрываются в собственной нише, из которой тут же появляется два широкоплечих мужчины. Это все напоминало сотню раз отрепетированную схему эвакуации.       — Молодой человек, не стоит так остро реагировать. Прошу вас успокоится и покинуть здание, иначе Вас придется вывести.       Мужчина резко вскидывает пистолет и стреляет в воздух, а затем приставляет его к голове женщины, которую он все еще держал за волосы. Эдвард разворачивается к происходящему уже всем корпусом. Взгляд у дебошира немного безумный, направлен прямо в лицо Крис. Одет он прилично, ничего не выдавало в нем то, что он начнет палить по проституткам. Синий пиджак с белой рубашкой, штаны тоже синие, только не от костюма. Это точно была форма высшего офицерского состава.       — Не шагу ближе, а то я вынесу все мозги этой суке. Не рыпайтесь, Кристина Мустанг, а то помимо Вас пострадают и ваши девочки, о которых так печется Ваш выблядок.       Эдвард немного удивлен и не удивлен одновременно. Сейчас не до рассуждения. Тут у него на глазах пытаются прихлопнуть мать Мустанга. Он с сожалением выливает только-только долитый алкоголь на стойку и примеривается к весу стакана. У него будет только один шанс, так что промазать нельзя. В руках у дебошира револьвер, с такого расстояния модель не видна, но барабан небольшой, значит, классика. От шести до восьми патронов. Надо отталкиваться от восьми, лучше замешкаться с тем, у кого крепкие кулаки, чем получить еще одну пулю. Пока Эдвард продолжает размышлять, нервный уебок все вещает:       — Нет ничего удивительного, что у вас тут так хорошо, признавайтесь, вас этот сукин сын обеспечивает? Такую страну разваливает ради блядей.       Слева от него три барных стула. На ближний к себе он ставит стакан из которого пила женщина, перед этим тоже вылив жидкость. Если женщина хоть в половину такая же, как Рой, ему предъявят счет за потраченный виски.       — Мужик, харэ верещать. Слышать сегодня не хочу ни про политику, ни про Мустанга! Не мешай расслабляться, — намеренно отвлекает на себя внимание Эдвард.       — Те че, не терпеться сдохнуть? Заткнись и уебывай, пока я и тебя не пришил!       — Да пожалуйста, стреляй по мне, все равно промажешь.       Мужчина переводит пистолет на Эдварда. Элрик растягивает губы в ухмылке, тот сделал именно то, что от него ожидали. До того как раздается звук выстрела, он соскальзывает за барный стул, пропуская выстрел над собой. Тот определенно попал в какую-то бутылку дорогущего алкоголя. Эдвард кидает стакан, мужик автоматически стреляет по нему. Вокруг разлетаются стекла. Три патрона он уже потратил.       — Говорил же, не попадешь. Разпизделся про страну, а сам даже попасть не можешь.       Мужик снова бесится. Эдвард перекатывается под стойкой, лишь чудом не попав под три выстрела. Не рассчитал, что тот будет палить подряд. Уже шесть истрачено. Элрик старается лишний раз не дышать. Пальнет до того, как тот бросит в него второй стакан, и в шкуре Эдварда будет на одну дырку больше. От считает до трех, а затем хватает со стула стакан и снова ныряет вниз. Сидушка стула оказывается раскуроченой выстрелом.       В буйного снова летит бокал. Раздается ряд щелчков. Барабан пуст. Мужик не успевает среагировать. Снаряд прилетает ему в лицо и разбивается. Крис времени не теряет и заламывает руку уже с пустым револьвером, укладывая мужика мордой в пол. Женщина боевая. Эдвард удивленно вздыхает. С такой матерью у Мустанга не было шанса стать обычным человеком.       — Вот его в суде я точно не намерен защищать, — выдыхает Эдвард.