Перекуют мечи свои на орала

      — Подъем! Подъем! — раздается противный крик, вырывая Роя из очередного кошмара. — Пристегнуть шконки к стене!       Тело ломит, но Мустанг пересиливает себя и встаёт. Если он этого не сделает, его лишат единственного приёма пищи. У него уже и так выпирают ребра, а живот впал. Железные палки противно бьются о толстые железные двери. Звук ритмичный, четкий, ровный, как у метронома. Каждый удар отзывается болью в висках.       Дрожащими руками мужчина складывает деревянную полку на железных цепях к каменной, ничем не отопляемой стене. У него нет ни подушки, ни матраса, ни одеяла. И это в середине зимы. Окно высоко над потолком, примерно в трех метрах от пола. Оно маленькое, исхудавший человек не пролез бы туда. И даже в этом случае оно перекрыто решетками.       Рой встаёт прямо. Это десятый, последний из положенных дней карцера. Ему нельзя сегодня привлекать внимания. Вечером его переведут в обычную камеру. Даже не одиночку. Их там четверо человек. На койках есть матрасы и подобие одеял. И кормят все той же баландой, но три раза в день. Через неделю это опять закончится: найдут за что сюда снова отправить. Но это через неделю. Через неделю хоть каких-то разговоров, возможности присесть днем, без судорожной боли в животе и пронизывающего кости холода.       Все тело болит от жёсткой койки, а горло от переохлаждения першит. Но день уже начался. Значит ближайшие двенадцать часов ему можно только стоять. Нельзя садиться и уж тем более ложиться на пол. Нельзя разговаривать даже с самим собой, только если спросит надзиратель. Нельзя перестукиваться с другими заключенными по соседству. Нельзя царапать стены и пол, пытаясь оставить следы. Нельзя прислоняться к стене. Разрешено присесть на корточки, но только потому, что такая поза очень быстро начнёт доставлять дискомфорт.       Рой меряет шагами карцер в ширину: там всего два с половиной шага, в длину —пять. Если ходить, ноги затекают меньше. Этого хватает на первые несколько часов. Он делает это через силу, тело колотит озноб. Потом особо буйный начинает колотить в дверь и орать, примерно через четыре камеры от него. Там дверь намеренно искорёженная с торчащими металлическим зубцами в камеру. Будто ее расстреляли по всей площади. Долго проколотить в такую физически невозможно. Острые изогнутые края впиваются в плоть ладоней, вырывая их с мясом.       Другие заключённые тоже начинают колотить в двери. Рой не может позволить себе выразить свое недовольство. Он встаёт лицом к окну, ставит ноги на ширину плеч, поднимает руки вверх. Он не выдержит столько дней подряд в карцере. Он вообще не должен быть в тюрьме, до суда. Но он сидит здесь вместе с уже приговоренными заключенными, как преступник. Это не камера временного задержания, это, мать его, карцер. Это пытка. Это холод, голод, одиночество и боль. Ещё пару дней он физически не вывезет. Он чувствует, как заболевает.       Мужчина стоит в позе подчинения. Нельзя, чтобы этот ад продолжился. Сколько бы он не считал происходящее неправильным, сейчас Мустанг может только не сопротивляться. Слышится болезненный вопль человека, который колотил в дверь. Будто он в агонии. Скорее всего его прижали той колючей вилкой. Это всего два закругленных зубца, как раз под шею, которые утыканы гвоздями. Сейчас несчастного закатают в смирительную рубашку, а потом они пойдут по другим камерам. Все те, кто стучал вместе с буйным, будут наказаны. Помимо увеличения срока карцера есть и другие последствия. Разольют воду на полу и заставят стоять в этой луже босиком, вынуждая промерзать до пневмонии. Будут бить по почкам, пока ссать кровью не начнёшь. Лишат единственного приёма пищи. Начнут будить ночью каждые двадцать минут, доводя до кататонического состояния.       Но все это все равно не останавливает кучу людей от стука и крика. Потому что карцер это страдание. Это муки. Это истязания. Карцер это буквально олицетворение озера Коцит. Потому что в карцере ты действительно сходишь с ума. Потому что в карцере ты начинаешь разваливаться по частям. Это невыносимо. Вечный голод, холод, боль во всем теле и тишина. Тебе настолько плохо, что ты готов лезть на стену, кричать в исступлении и терзать себя. Ты теряешь свою личность, человечность и разум. Ты превращаешься в раненого зверя. Мустангу проще, он солдат, прошедший войну.       Мустангу проще, он привык к невыносимым условиям и тому, что значит терпеть, когда истязают. Мустангу проще, он с первых дней понимает правила. Мустангу проще, он не сопротивляется и выполняет все, что от него требуют. Мустангу сложнее, потому что несмотря на все выше перечисленное его намеренно "травят" и доводят до невменяемого состояния.       "Не провоцируй" становится его постоянной мантрой. Рой не знает, сколько сейчас времени, но баланду просовывают под дверь примерно в середине дня. Она липкая, холодная и склизкая. Перевернешь миску — "каша" останется в ней. Это настолько отвратительная субстанция, что даже когда ты до безумия голоден, это сложно съесть. Не потому что отвратительно, эта стадия давно пройдена. Потому что у нее консистенция "ты внутрь, а оно наружу", и еда с трудом проходит в глотку. Он жрёт прямо перед окошком в двери. Ложки ему не дают, и он вылизывает миску, как собака. Глотая через силу. Плача от подавленного рвотного рефлекса. Это единственное, чем можно немного утолить голод. Отказываться от этой возможности неразумно.       Он даже срать в дырку в полу старается как можно быстрее. Потому что она в углу комнаты, который ближе к дверям. Его не видно, надзирателям это ой как не нравится. Все что остается — это терпеть и повторять про себя: "Не провоцируй".       От Мустанга отвратительно пахнет. Потом и дерьмом. Туалетной бумаги в карцере не предусмотрено. И все же это лучше, чем когда от него пахло гарью и костром. Он все ещё сам себе противен, но он больше не убийца. При желании он мог бы сбежать из этого места. Одной искры было бы достаточно, алхимический круг все ещё вырезан на его коже. Он этого не делает и не сделает.       До отбоя по ощущениям ещё не меньше трех часов, когда приходят два надзирателя. Ему сложно сказать точно, он ориентируется исключительно по тому, какое освещение в камере. На несколько мгновений все внутри сжимается. Он так устал, он не выдержит ещё несколько дней в карцере. Ему нужна передышка. Ему нужно восстановиться, пока он не начал сходить с ума, пока он не свалился с пневмонией. Внутри его трясёт, внешне он не показывает ни одной эмоции. Дверь с противным, ржавым скрипом открывается. Один из мужчин держит деревянные, тяжёлые колодки.       — Руки!       Мустанг беспрекословно подчиняется. Запястье сковывает болью. Он не смог бы высвободится из них, даже если бы отпилил большие пальцы. На ноги цепляют тяжёлые цепи, сцепляя их с колодкой. Это хорошо. Иначе пришлось бы тащить их в руках. Надзиратели не любят звон и скрежет тащущихся кандалов. Ему надевают на голову мешок. Он теряет ощущение пространства уже после второго поворота, но он и не старался запомнить дорогу.       Рой чертовски устал и обессилил за десять дней карцера. Сильнее, чем может себе позволить. Мешок мешает дышать. Тяжёлые оковы забирают последнюю энергию, которая у него есть. Он старается не отставать, но спешный ритм, в котором его тащат, невыносим. За промедление он зарабатывает ощутимый удар в живот.       Его заводят куда-то. Он не понимает, где оказывается. Мешок все еще на месте. Все, что Мустанг осознает, это то, что тут тепло. Его куда-то садят, перецепляя цепи, чтобы он не мог встать. Ноги резко начинают болезненно ныть и гудеть, получив столь желанный отдых. Дверь закрывается без лязга. Только после этого с него снимают мешок.       Он раньше не был в подобной камере. Она просторная, чистая. Скорее всего, предназначена для встреч. Мустанг сидит за железным столом с приваренными лавками, но даже это кажется непозволительной роскошью. И окно. Здесь совершенно прекрасное окно. На нём всего лишь "намордник". Это железный короб, который перекрывает прямой обзор, оставляя вид только параллельно потолку. А значит, из него можно посмотреть на небо. В общей камере, в которой он сидел в хорошие дни, были "реснички". Плотные стальные почти жалюзи, расположенные так, чтобы попадало небольшое количество света, достаточное чтобы различить ночь и день, но ничего более. Ни неба, ни солнца, ни звезд, ни редких пролетающих птиц.              Перед ним сидит пожилой мужчина, возраста его матери. Волосы скорее серые, чем седые. Очки с узкой оправой. Аккуратный костюм-тройка. Мустанг не сразу понимает, кто перед ним. Главный судья Грегори Райчезнерс. Они редко пересекались. Однако Мустанг знает его и уважает его достижения. Этот мужчина творил невозможное в свое время. Человек, который изменил судебную систему Аместриса ещё при Брэдли, почти в одиночку. Судья, который добился пересмотра тысяч обвинительных дел. Долгое время всего один процент судов заканчивался оправдательным приговором в силу действующей “презумпции виновности”. Он блистал в газетах на первых полосах. Его называли "неподкупным сыном Фемиды". А затем в один момент он резко исчез из всех новостей и сводок. Он стал просто главой уголовного суда, который старался держать своих псов на цепи. Некоторые связывали это со смертью адвоката Трайли.       Некоторое время они смотрят друг на друга, изучая каждую морщинку, впадину на лице, потухшие глаза. Мустанг не понимает, почему тот здесь, но спрашивать не спешит. Он не в том положении. Он больше не президент Аместриса, даже не фюрер, а обычный заключённый, которого притащили из карцера. Мужчина раскрывает какую-то папку и кладет перед ним. Это дело Оливии Миры Армстронг.       Три недели назад женщину приговорили к смертной казни. За госизмену. За невмешательство. За преступления против человечности. Список слишком длинный. Казнь должна была состояться завтра. За три дня до смерти ей запретили свидания. Сегодня её нашли мёртвой в камере. Он может её понять. Её приговорили к повешенью. Она аристократка, и такая смерть — позор не только для неё, но и для всего её рода. Она дважды подавала прошение о замене виселицы на расстрел. И дважды ей было отказано. Даже в смерти Оливия достойна уважения, она смогла уйти на своих условиях.       — Зачем вы мне это показываете? — наконец спрашивает Рой. Голос у него сухой, скрипучий. За эти дни в карцере он отвык говорить. И, возможно, все-таки простыл.       — Один молодой человек попросил меня о двух одолжениях. Первое о встрече с генералом Армстронг. Только о встрече, хотя её семья молила выступить его адвокатом.       — Почему только о встрече? — поинтересовался Мустанг, все ещё не понимая, к чему ведёт его посетитель.       — Потому что вести два дела о госизмене ему не дали бы даже при моей протекции. Он сказал, что в долгу перед Армстронгами. Поэтому просил о встрече.       — А какая вторая просьба?              — Он просил, чтобы ему разрешили выступать вашим защитником на завтрашнем суде.       Мустанг вздрагивает. Он не знал, что завтра наконец будет суд. Армстронг мертва за меньшее. Ей даже не одобрили расстрел. Неважно, кто будет его защищать. Скоро он будет болтаться в петле. У него не найдётся такого ловкача, который сможет притащить ему ампулу с ядом. Это будет долго и больно. Зато потом не будет этого ада на земле. Его повесят, и на этом все кончится. Он выдыхает, пока еще может, но это выдох скорее облегчения, чем отчаяния.       — Это бессмысленно.       — Он так не считает. Эдвард упертый.       От одного имени внутри все у Мустанга сжимается. Это не та встреча после расставания, на которую он рассчитывал. На которую надеялся. О которой мечтал. Все это так быстро изменилось. Сначала он стал президентом, а потом госпреступником. Была ли жертва бессмысленна? Они могли провести вместе хотя бы ночь. Вместо этого мужчина боролся за демократию, которая его же и съела с потрохами.       — Держите его подальше от всего этого! — резко, хрипло, болезненно, почти рыча говорит Рой. — Это дело испортит ему карьеру. Незачем ему в это ввязываться.       Грегори почему-то смеётся. Грустно и ностальгически. Он закрывает папку и убирает в чёрный кейс. Рой смотрит за его действиями очень пристально, будто ожидая удара. Мужчина вздыхает, а затем качает головой.       — Его согласовали без моего одобрения. Немало сыграла его уже испорченная репутация. Вы слышали, как его называют? ОПС. Огонь по своим. Право слово, парню лучше было бы идти в прокуроры. Но я знаю таких, как он. Эдвард ни за что не откажется от вашего дела. Он верит в вас и собирается вас спасти, а значит, будет идти до конца.              Рой тяжело вздыхает. Ощущение, что воздуха в лёгких не хватает. Он не хочет спасения. Он его не заслуживает. Лицо горит все сильнее. Кажется, он даже без воды на полу карцера умудрился заболеть. Он хочет вздохнуть и не может. Суставы начинает ломить. Глаза сохнут и горят так, будто под веками у него лава.       — Все ещё не понимаю, почему вы здесь, — бормочет он, пытаясь концентрироваться на диалоге.       — Я тоже. Наверное, хотел посмотреть, кого же так рвется защитить этот мальчишка. А может, хотел попросить не усложнять ему работу и не давать показаний против самого себя. Все равно не поможет. Сейчас вас заберут в камеру. Отдохните как следует. Завтра у вас тяжёлый день.       Он надевает Мустангу на голову мешок. Затем раздается три стука в дверь. Его снова выводят в неизвестность. В горле неприятно свербит. Он и не сможет завтра свидетельствовать против себя. Скорее всего, он не сможет даже стоять.       На обратной дороге его скорее тащат под локти. Ноги он с трудом переставляет. Однако за это его больше не бьют. А может и бьют, просто Рой уже ничего не чувствует. "Завтра суд" лихорадочно звенит в голове. Он не может вдохнуть в мешке, лёгкие будто одеревенели. С него снимают кандалы, мешок и толкают в камеру.       Это тоже одиночка, но другая. Тёплая. На кровати есть матрас и одеяло с подушкой. Все, на что хватает сил, это забраться в шикарную, по здешним меркам, постель. Тело колотит мелкой дрожью. Ему одновременно и жарко, и холодно. Потолок над головой вращается. Он ворочается с боку на бок только для того, чтобы иметь возможность недолго подышать полной грудью. Рой то падает в бессознательное состояние, то, вздрогнув, просыпается. Тихий стон сам срывается с его губ, когда он скидывает с себя одеяло, а суставы простреливает резкой болью.       В очередной раз в себя он приходит в совершенно незнакомом месте. На окнах нет ни решёток, ни ресничек, ни намордников. Абсолютно нормальное окно: стеклянное, с деревянной рамой, заклеенной скотчем, с видом на какие-то дома. Он лежит абсолютно голый, даже без трусов, а кто-то старательно обтирает влажным полотенцем его обезображенное тело. Худое, с торчащими ребрами, с кровоподтеками и фиолетовыми синяками. Прикосновение холодное, отрезвляющее, но не грубое. С трудом он фокусирует взгляд. Перед ним золотая шевелюра, которую ни с чем не спутать.       — Эдвард, — голос у Роя грубый, как наждачная бумага.       Молодой человек поднимает на него свои глаза, но процедуру не прекращает. Кожа становится не идеально чистой, но это приносит хоть какое-то облегчение. Будто вместо того, чтобы снимать с него грязь слой за слоем, с него снимают день за днём в карцере. Дышать становится немного легче.       — Хорошо, что аспирин с парацетамолом помог. У тебя была опасно высокая температура. Что с тобой делали эти сволочи? Молчи, потом расскажешь.       Рой только и может, что кивнуть. Сегодня суд. Эдвард его адвокат. Почему-то приводит его в порядок. Не то чтобы мужчина жаловался, но это все больше напоминает бред. Почти сладкий сон. Он осматривает стены, шкафы и стол. На столе стоит только что вскипевший чайник, в углу есть умывальник. Стены чисто белые, а он кажется лежит на относительно мягкой кушетке.       — Знаю, что херово, но переносить суд нельзя. Я только вчера узнал сегодняшний состав присяжных, перенести заседание было почти непосильной задачей. Этот состав может быть нашим шансом при вынесении приговора. Сможешь продержаться этот день?       — Не уверен, — хрипло признается Мустанг.       — Я постараюсь устроить несколько перерывов вместо одного. У меня в пиджаке есть пара жаропонижающих таблеток, прихватил из местной аптечки. Все, что от тебя требуется, это сидеть прямо. В конце заседания тебе дадут последнее слово, говори кратко, не вдавайся в детали. Будь драматичным ублюдком, ты это умеешь. Потом будет мое финальное слово.       — Я постараюсь продержаться, — согласно бормочет Рой. — Что с моей командой?       Некоторое время Эдвард молчит. Он продолжает водные процедуры. Мокрое горячее полотенце ложится на лицо и шею Роя. В то же время под изголовье койки ставится железный таз. Откуда в этом кабинете таз — не понятно. Эдвард не мог преобразовать его. Может попросил кого-то помочь?              — Фьюри, Фарману, Бреде и их подчиненным не было вынесено ни одного обвинения. В случае Хавока был вынесен оправдательный приговор.              — А Риза? — резко, почти лающе спрашивает мужчина.              — Суда еще не было. За ее дело взялась Майа. Моя хорошая коллега. Мы не часто находим общий язык, но она тащит дело до последнего. Сможешь сам удержать голову?              — Да.              Эдвард легко сдвигает исхудавшее тело мужчины вверх. Он нежно придерживает голову Роя одной рукой, а другой поливает тепой водой из ковша. Сильные, но осторожные руки перебирают спутанные и сальные волосы. Пальцы массируют кожу головы. Элрик не торопится, промывая это воронье гнездо, в которое превратилась прическа Мустанга. Ему повезло, что его не побрили на пол головы, как других заключенных. Но сейчас он даже об этом не думает. Все, что он чувствует: сильные, осторожные, нежные руки молодого человека, к которому он неравнодушен. Это настолько хорошо, что мужчина стонет от удовольствия. Все заканчивается быстрее, чем хочется самому Рою, его голову закутывают в простое вафельное полотенце. Эдвард снова сдвигает его тело так, что голова оказывается на кровати.       — Почему ты не взял дело Армстронг? — тихо спрашивает мужчина.              — Я мог взять только одно из дел. Как только бы я выиграл одно, со второго меня сразу бы сняли.              Полотенце с лица отбрасывается в сторону. Эдвард берет тазик поменьше и наливает туда кипяток из чайника. Он размачивает помазок, а затем наносит на него небольшое количество крема. Кисть скользит по лицу Мустанга, щекоча. Пена медленно покрывает его лицо и шею. Только сейчас он понимает, насколько же давно не брился. В том аду щетина, а затем и легкая борода волновали его меньше всего.              — Ты был обязан им больше, чем мне. — тихо замечает Рой, — Оливии, Луи и Кэтлин. Я видел отчет о произошедшем.              — Если ты считаешь, что это и последующие решения дались мне легко, то ты ошибаешься, — следует резкий, болезненный ответ.              — Последующее?              — Тот адвокат, которого они наняли после моего отказа, не стал ее защищать. Я даже не имею права назвать его сукиным сыном. Потому что я такой же. Я столько дел слил в трубу, что сложно представить. Амстронги попросили меня еще об одном одолжении, после того, как второе ходатательство о замене повешенья на растрел не было удовлетворено.              — Это сделал ты? — Мустанг удивлен, но не называет вещи своими именами.              Он не верит, что Эдвард мог пойти на такое. На лице у молодого человека отражается вся мука мира. Решение далось ему особенно тяжело. Мустанг знал это выражение, он видел его не раз в зеркале. Неподдельная, необъятная, неутихающая вина. Мог ли он поступить иначе? Мог. Хотел ли он это не делать? Хотел. Если бы он вернулся в прошлое он бы изменил свои действия? Нет.              — Да. Это сделал я. Она заслуживала уйти спокойно и благородно. А не на потеху публике.              — Извини.              — Все в порядке, — улыбка на его губах робкая, не смелая, но искренняя.              Молодой человек сосредоточен, не пропуская ни одного участка кожи. Это такой приятный запах. Запах чистоты и ментола. Рой все больше и больше расслабляется под монотонными движениями кисти. Ему и раньше помогали бриться. Когда он был слеп. Это было всего несколько раз, пока он сам не привык ориентироваться на собственном лице. Сейчас он зряч, а бреет его Эдвард. Медленнее, плавнее и аккуратнее, чем та сиделка. Когда он достаёт опасную бритву, Рой даже не напрягается. Эд не скребет его лицо, будто солдат картошку, а скользит по коже будто лепестком цветка. Лезвие легко спускается по его щекам, краю челюсти, подбородку, оставляя за собой ощущение безупречной гладкости. Он будто становится ещё более обнаженным, чем был до этого. Мужчина откидывает голову назад сильнее, вытягивая шею в почти прямую линию. Он доверчено подставляет адамово яблоко, зная, что Эдвард не причинит вреда. Бритва поднимается по горлу в верх. Ни одного лишнего или неловкого движения. Рука не дрожит. На гладко выбритом лице нет ни одного пореза.       — Почему у тебя с собой набор бритвенных принадлежностей?       — Это мой. Последние дни я редко ночую дома.       — А тазики?              — Попросил преобразовать местную медсестру. Она знает основы. Мы в медкомнате суда. Тут полно было железных предметов. Она согласилась с условием, что я потом объясню, как это все преобразовать обратно. Кабинет обычно для свидетелей и истцов, а не для подсудимых, но ты прибыл в совершенно невменяемом состоянии. Хорошо, что тебя доставили на два часа раньше. Я смог уговорить предоставить мне кабинет для приведения тебя в адекватный вид.       — Это должно было быть очередным наказанием.       — Оно бы этим и было, если бы твой адвокат тоже не приехал на два часа раньше. Я планировал просто предоставить тебе твою генеральскую форму вместо тюремной робы и еще раз пробежаться по основным пунктам в линии защиты. В зале заседания мне лучше думается. А потом я увидел тебя в этих колодках, посаженого в клетку в зале суда, как какого-то серийного маньяка.       Рой не спрашивает, где же Элрик был со своей защитой до сегодняшнего дня. Он помнит, что ему сказали. Молодой человек скорее всего зубами выгрызал возможность представлять его в суде и чтобы заседание состоялось именно сегодня. И все же мелочная обида неприятно зудит в груди. Тот будто чувствует невысказанный упрек. Эдвард аккуратно берет его исхудавшую руку в свою, а затем прижимает тыльную сторону к лицу.       — Хотел бы я вмешаться. Но если бы люди, которым я не доверяю, узнали бы о моей лояльности, то меня бы убрали с должности адвоката. Сегодня уже ничего не изменить.       Внезапно Мустанг испытывает отвращение к себе и стыд. Он больше не был хорошо сложенным относительно молодым мужчиной. Он исхудавший, полуседой, беспомощный и абсолютно голый. Он и в обычные дни не смог бы понять, почему его любят, а сейчас тем более. Он выглядит, как жертва экспериментов, как умирающий, как ходячий труп. Его буквально пришлось тряпкой отмывать от последствий тех десяти дней карцера, хорошо хоть до этого ему дали возможность помыться, как и другим заключенным в “банный день”. Выдали тазик и кусок хозяйского мыла. У него было десять минут, чтоб привести себя в порядок. И все же Эдвард держал его руку, как нечто ценное, прижимая ее к своему лицу.       — Тебе не противно?       — Придурок, — слабо выдыхает Эдвард, — Какой же ты придурок. Не уговаривай меня покинуть тебя или отвернуться от тебя. Куда пойдешь ты, туда и я, и где ты остановишься, там остановлюсь и я. Твой народ будет моим народом, и твой Бог — моим Богом. (п.а. руфь. 1:16)       Это признание настолько серьезное, что не должно звучать вот так. Перед судом, в медпункте, когда до заседание остается всего ничего. Ни тогда, когда Рой не уверен ни в чем. Ни в том, что он будет жить. Ни в том, что после вердикта он не захочет умереть. Все, что он сейчас может, это перевести признание в шутку.       — Нахватался у Ишваритов?       Эдвард не обижается, лишь ухмыляется, все еще держа его руку. Дыхание его медленное и глубокое. Рой надеется, что от него больше не пахнет карцером. Воздух щекочет его истертые в кровь колодками запястья.       — А ты послушай эти проповеди каждую субботу. Ещё и не так заговоришь.       Они застывают в этом моменте всего на пару секунд, но этого достаточно. Все их существование — это сплошные короткие мгновения. Редкие встречи посреди разрухи. В этот миг Рой и Эдвард будто в пузыре, который отделяет их от всего остального мира. Единственное, о чем Мустанг по-настоящему жалеет — это о том, что его тыльная сторона ладони очерствела, и он не может чувствовать всю мягкость щеки молодого человека.       Пузырь лопается со стуком в дверь. Эдвард не спешит открывать, но резко подрывается, чтобы переложить выглаженную форму и чистые кирзовые сапоги на табурет, где он до этого сидел. Рой через силу поднимается с кровати. Эдвард его раздевал, пока мужчина был без сознания, но сейчас он намерен одеться сам. Из-за двери слышатся чей-то крик.       — ОПС, ты там часом не заснул? Долго ещё будешь занимать медпункт для свидетелей?       Элрик внимательно смотрит, как Рой медленно надевает чистые трусы, а затем штаны. Только после этого он поворачивает ключ в двери. Молодой человек настолько быстро выскальзывает за дверь, что говоривший даже не успевает заглянуть в проход.       — Я не вижу здесь ни одного свидетеля, нуждающегося в медицинской помощи. Более того, мой клиент имеет право на оказание своевременной медицинской помощи. Во время заключения под стражу. Во время следственных действий. Во время суда. На момент прибытия к заседанию его состояние не являлось удовлетворительным, по этому я оказал необходимую помощь.       Эдвард говорит ровно, без эмоций. Рой вообще не знал, что тот так может. Он будто надел на себя маску идеального юриста. Мустанг продолжает вслушиваться в разговор, одеваясь. Голова раскалывается, будто пополам, но это не первый раз, когда ему полудохлому нужно стоять в строю.       — Твои сто три священных правила, — презрительно фыркает говоривший, — Но что-то при этом ты не выигрываешь дела. Меня ты не разу не победил. Даже не надейся выиграть сегодня. Это даже иронично: Огненного алхимика защищает "огонь по своим"? На какой минуте присяжные выдвинут вердикт "виновен"? Я ставлю на три.       Рой неправильно застегивает рубашку, левая сторона оказывается выше правой. Приходится расстегнуть её полностью и застегнуть снова. После того как он заправляет её в штаны, он плотно затягивает ремень. Брюки сразу складываются в некрасивую складку, показывая, насколько же бывший президент похудел. Но ремень обязателен по двум причинам. Во-первых, это часть формы, устав не позволяет его отсутствие. Во-вторых, без ремня штаны могли в любой момент слететь с него.       — Ты можешь насмехаться надо мной сколько угодно, Паурс. Но у меня есть совесть. И если я не хочу выигрывать суд, я не собираюсь его выигрывать.       — Советую тебе перестать возиться с живым мертвецом и хотя бы не опоздать на заседание. Хотя бы проиграй с достоинством.       — Я сам разберусь, что мне делать со своим подзащитным. Можешь сам проследовать за свою скамью. Мы скоро присоединимся.       Рой надевает китель, который не носил с момента отречения Груммана. Все награды аккуратно вычищены, но висят не в том порядке, он сам крепил их иначе. Китель садится далеко не идеально, но это все ещё его вещь. Он может быть на несколько размеров больше, но не это главное. Этот чертов суд — бой. И этот чертов китель — напоминание самому себе. Он — Рой Мустанг, палач Ишвара, Огненный алхимик, генерал-лейтенант. Может он больше и не был президентом, но чин у него никто не отобрал.       Эдвард проскальзывает обратно почти бесшумно. Он медленно выдыхает, смотря на мужчину перед ним. Тот снова садится на кровать, наматывая портянки, чтобы одним движением всунуть ногу в сапог. Элрик подходит и снимает полотенце с его головы, затем берет новое и начинает осторожно пытаться просушивать ещё влажные волосы. Они проводят ещё пару мгновений в тишине, после этого синхронно встают. Эдвард поправляет аксельбант на груди мужчины.       — Нам пора, генерал-лейтенант Мустанг, — говорит он ужасно громко, — Пожалуйста, следуйте со мной в зал заседания.       Адвокат идёт впереди. Как только двери медкабинета закрываются, за спиной подсудимого вырастают два дуболома-конвоира. Они проходят два лестничных проёма и заходят в фойе для участников суда. Либо все уже на своих местах, либо кто-то сильно задерживается, поскольку место совершенно пусто. Элрик, не оборачиваясь, бросает.       — Это открытое заседание. Будет пресса. Много прессы. Камеры и видеокамеры. Так что будьте готовы.       Рой кивает. Голова все ещё немного кружится, горло сильно саднит, а тело мёрзнет. Но это не то, что он чувствовал, когда только проснулся. Нужно всего лишь вытерпеть этот день. Он не вздрагивает, когда на них обрушиваются сотни вспышек, стоило им войти в зал суда. Ни один папарацци не осмеливается выкрикнуть вопрос, за такое бы сразу выгнали с заседания. Пускай снимают, главное молчат.       Роя не бросают в клетку, ему даже не сковывают руки. Он садится за один стол с Эдвардом, и это странно успокаивающе. Тот больше не обращает на него внимания, зарывшись в бумаги. Так что Мустангу ничего не остаётся, кроме как разглядывать окружающих его людей. Двенадцать присяжных. Еще должен быть один судья с тринадцатым голосом и решением правовых вопросов, но его пока нет на месте.       Среди присяжных он различает трех ишваритов. Одна молодая девушка, один пожилой мужчина и один юноша. Девушка в форме рядовой. Еще две женщины были слишком хорошо одеты. Будто не в суд пришли, а в высшее общество. Об остальных участниках Рой даже не мог подумать ничего внятного. У одного очки, у другого лысина, третья явно глубоко беременная. Он не понимал, почему Эдвард уцепился именно за этих присяжных.              — Встать, суд идет!              Рой встает, опираясь на стол. Мужчина в черной мантии следует через весь зал к своему месту. Судья молод, возможно, даже немного младше Эдварда. На его лбу еще не успели залечь вечные морщины от тяжелых решений. Типичного белого парика нет на его голове, вместо этого черные волосы собраны в высокий хвост. Наконец, он занимает свое место, ударяет молотком и произносит:              — Можете садиться.              Рой изо всех сил старается, чтобы сесть плавно, с прежней грацией. Ноющие суставы всячески противостоят этому. Эдавард на него даже не смотрит, но его рука быстро сжимает его колено в поддержке, а затем снова исчезает.              — Для вступительного слова приглашается прокурор Филип Тейлор.              Прокурор поднимается со своего места и подходит к трибуне. Он выглядит подобно коту, который играется со слишком жирной мышью. Почти скучающий в игре, предвкушающий мясо. Если он сможет добиться максимального приговора для подсудимого, то его имя будет высечено в веках, а репутация станет непоколебимой.              — Ваша честь, господа присяжные-заседатели. Сегодня мы участвуем в рассмотрении дела Роя Мустанга, обвиняемого по статьям уголовного кодекса Аместриса: двести семьдесят пять “Государственная измена”, двести семьдесят семь “Посягательство на жизнь государственного или общественного деятеля”, двести семьдесят восемь “Насильственный захват власти или насильственное удержание власти”, двести семьдесят девять “Вооруженный мятеж”, двести восемьдесят пункт четыре “Публичные призывы к осуществлению деятельности, направленной против безопасности государства”, двести восемьдесят один пункт три “Организация диверсионного сообщества и участие в нем”. А также статью триста тридцать четыре, пункт три внутреннего алхимического кодекса Аместриса о трех запретных преобразованиях, в частности “Преобразование человека”. Дело Роя Мустанга беспрецедентное в нашей судебной практике. Учитывая его бывшее высокое положение президента Аместриса, это дело имеет особую важность. Этот мужчина, в виду своего влияния, разжигал межнациональную вражду и дезинформировал людей. Рой Мустанг — наш первый президент, заложивший для нас основы демократии, и из-за чего его дело становится еще сложнее. Предшественники Мустанга, фюрер Бредли и фюрер Груман, были яркими тоталитарными лидерами. Под их влиянием в нашей стране множилась разруха. Этот человек — символ перемен, но не более. Он несет такую же ответственность за свои действия и решения, как каждый из нас. Вне зависимости от того, было это до или после инаугурации. Если мы хотим оставаться демократической страной, то необходимо следовать демократии и справедливости суда, вне зависимости условий, в которых были совершены те или иные поступки. Мы не можем принять убийства, мы не можем принять подрывы, мы не можем принять военные преступления, которые совершил бывший президент Аместриса Рой Мустанг. Оглядываясь на его прошлое, мы не можем отрицать поступки, которые могут подорвать веру наших граждан в демократические институты. Это юридическое разбирательство — не только прецедент того, что даже президент склоняет голову перед законом своего народа. Это важный показатель для каждого гражданина: необходимо следовать нашим ценностям в любых условиях, критически важно никогда не сворачивать с пути демократии. Ваша честь, присяжные-заседатели, я прошу подойти со всей ответственностью к данному делу. Выслушать каждого из свидетелей, принять во внимание все прегрешения человека, также известного как Палач Ишвара, и позволить восторжествовать демократии. Обвинение просит высшей меры наказания — смертной казни через повешенье. Будущее Аместриса в ваших руках.              Рою очень сильно хочется рассмеяться. Вот вам и демократия. Вот ради чего он положил на алтарь всего себя, разум, сердце, тело, друзей, семью, любовь. Он всю свою жизнь только и делал, что отдавал, отдавал и отдавал. Они ж ему сейчас на голову наденут терновый венец, как у сына Ишвары, да приколотят гвоздями к стягу, чтоб всем последующим президентам напоминал о том, что и их распнут.       — Суд благодарит за вступительную речь, сторона обвинения. Мистер Тейлор, можете занять свое место.       Мустанг быстро теряет нить повествования в происходящем. Все, на чем он может сосредоточиться, это сидеть прямо. Отсутствующими ногтями он впивается в деревянные подлокотники своего кресла. Перед глазами все плывет. Он концентрирует взгляд на стакане с водой, который стоит на краю их с Эдвардом стола. Он не уверен, что если потянется за ним, то не разобьет.       Элрик что-то спрашивает у свидетелей. Прокурор протестует. Судья то отклоняет протесты, то принимает. Все слова сливаются в одну безумную жужжащую массу. Будто рой мух летает над его головой. Он почти труп, а они вокруг слетаются на его измученное тело. Дали бы им копья, они бы как первобытные люди попытались загнать его, как оленя.       Мустанг не хочет признавать этого, но ему страшно. Страшнее, чем когда-либо. Он и раньше был в шаге от смерти. Но это была другая смерть, та, с которой он мог бороться. Та смерть — это схватка на равных. В этом бою он ничего не может предпринять. Он беспомощен. Все, что его отделяет от смерти, — Эдвард. Совершенно спокойный. Собранный. Уверенный в деле. Рой позволяет себе слепую уверенность в этом человеке. Он просто обязан с этим смириться.       Судья обращается к нему. Мустанг через силу заставляет себя вынырнуть из серого марева, в котором сливался весь остальной суд. Эдвард на ухо шепчет: “твоя речь”. Мужчина медленно встает, будто вот-вот упадет. Часы над головой судьи говорят о том, что прошло восемь часов. Элрик говорил, что постарается выбить несколько перерывов. По факту не было ни одного. Во рту сухо. Перед тем как подойти к трибуне, Рой все же выпивает тот стакан воды.       Эти десять шагов превращаются в вечность. Все, на что он надеется это то, что он не шатается. Он опирается руками на деревянные борта трибуны. По левую руку от него судья, прямо перед ним присяжные, а по левую толпа, за спиной Эдварда. Рой старается глубоко вздохнуть, но чуть не закашливается. Легкие горят огнем, он пытается сфокусировать свой взгляд. Чудом он вылавливает в толпе лица Хавока и Бреды. Фармана прижали к стенке. Риза сама еще под судом. Нет Фьюри, либо он его не заметил.       — Ваша честь, господа присяжные. Я, Рой Мустанг, клянусь говорить правду и только правду. Мне далеко не всегда была доступна такая роскошь, так что сейчас я ей воспользуюсь. Самое мое большое сожаление — это Ишварская трагедия. И последние почти десять лет я потратил на то, чтобы исправить тот урон, который нанес еще желторотым мальчишкой. В свои восемнадцать лет я верил, что приказы Фюрера — истина в последний инстанции. Я ошибался, и это ошибка обошлась дорого. Именно после этого кошмара я решил, что трагедия не должна повториться. Ни геноцид, ни полная власть в руках одного человека, ни мясорубка, куда бросают бойцов, лишь бы победить. То, что сегодня происходит, этот суд, это хорошо иллюстрирует. И до, и во время своего президентского срока, я старался изо всех сил заботится о своем народе. В критические и сложные моменты, я шел вперед первым ради того, чтобы минимизировать жертвы среди гражданских и моих подчинённых. Признаю ли я себя виновным? Нет. Если бы пришлось, я бы повторил все то, что уже сделал для Аместриса. Я бы боролся за демократию из последних сил. Я надеялся, что наступит то время, про которое сказано в одной священной книге Ишваритов: “перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать” (п.а. Книга пророка Исаии 2:4). У меня все, Ваша честь.       — Спасибо, подсудимый, можете садиться. Для завершающего слова приглашается защита обвиняемого. Мистер Элрик, можете занять трибуну. Когда Рой садится на свое место, вымотанный этой небольшой активностью, он старается не вздохнуть слишком громко. За восемь часов у него, должно быть, снова поднялась температура. К тому же сегодня он не ел даже той кошмарной баланды. Суд не прерывался даже на обед. Внезапно для самого себя он замечает полный стакан воды и пару таблеток на столе. Он старается выпить их как можно незаметней, мысленно благодаря Эдварда.       — Ваша честь, господа присяжные. Как верно подметил товарищ прокурор, сегодняшний суд далеко не рядовой. Суд идет над человеком, который стал символом демократии в нашей стране. Человеком, который снова и снова балансировал между жизнью и смертью только ради того, чтобы защищать слабых. Мы слышали из уст моего подзащитного искреннее раскаянье о трагедии, которая произошла двадцать лет назад. О том, что даже не имеет прямого отношения к сегодняшнему заседанию. Двадцать лет. Это большой срок. Дети, которые родились в тот период, уже выросли. На тот момент Рою Мустангу было семнадцать. На тот момент он был самым молодым алхимиком, который проходил государственный экзамен. Несовершеннолетний мальчишка-идеалист. В обычном городе ему бы не продали алкоголь и табак. Он не смог бы жениться, если бы захотел. Но он захотел служить своей стране, и его отправили в мясорубку. Все, что он тогда мог сделать, это защищать таких же желторотых юнцов, которых отправляли туда против их воли. Он выполнял бесчеловечные приказы, как и остальные. Но даже в этих условиях, он не поступал как многие другие государственные алхимики, которые так и не предстали перед судом. Он не пытал людей и не брал заложников. Он потратил десятилетия на восстановления Ишвара. Напомню вам, что за все время его службы в Ишваре, за почти десять лет, он взял всего шестнадцать выходных. Он работал на благо этого края в праздники, больным, уставшим до изнеможения. Он остановил продажу рабов в публичные дома за границу, которая существовала десятки лет. Он первым вошел в Жемчужину Ишвара вместе с опергруппой только для того, чтобы выжечь дрянь, которую приказала распылить генерал-лейтенант Армада, стоящая на тот момент на ступень выше в воинском чине, чьи солдаты просто не могли ее ослушаться. Это был бы трибунал для всей ставки. И мой подзащитный решил жертвовать собой, он вошел в здание без химзащиты и противогаза, а когда выжег этот чертов яд, то как обычный рядовой вытаскивал и откачивал людей. Каждые несколько месяцев он сам проводил осмотр восстанавливающихся деревень, чтобы избежать произвола военных. Все, чем руководствовался Рой Мустанг после того кошмара, это жизни и безопасность граждан. Хотя даже он был не всесилен. Все мы слышали речь фюрера Грумана о “величии аместрийского народа”, о чуде, которое иссушило почти каждый край нашей страны. Этот человек действительно чудом сумел не позволить разорить самый бедный регион Аместриса. Подписанный указ о расстреле уже лежал в канцелярии. Потому что Грумман знал еще до того, как мой подзащитный мог огласить это публично, что он откажется от того, что обрушило бы все его усилия по защите гражданских. Единственным способом обезопасить Аместрис и себя — была смена власти. Потому что в тоталитарном режиме звание главы государства пожизненное. При этом после смещения фюрера Груммана, тот не был казнен, над ним состоялся справедливый суд. Более того, вместо того чтобы узурпировать кресло главы Аместриса, мой подзащитный внес изменения, которые позволяют нам самим избирать власть и решать, что будет лучше для нас. В связи со всем выше перечисленным, защита требует оправдание по требуемым прокурором статьям уголовного кодекса двести семьдесят пять, двести семьдесят семь, двести семьдесят восемь, двести семьдесят девять, двести восемьдесят пункт четыре, двести восемьдесят один пункт три в связи со статьей тридцать семь уголовного кодекса Аместриса “Необходимая оборона”. Статью триста тридцать четыре, пункт три внутреннего алхимического кодекса Аместриса полностью исключить из обвинения в виду отсутствия улик и подтверждения состава преступления. А так же защита настаивает на необходимости учесть условия заключения моего подзащитного. Вместо того чтобы разместить его в следственный изолятор, его разместили в тюрьме особого режима на срок пятьдесят восемь дней, тридцать из которых он провел в карцере из-за ложных доносов сокамерников. В связи с перечисленными выше особо жестокими условиями считать сутки за шесть. О чем защита действительно просит, так это взглянуть на подсудимого не как на символ, не как на прецедент, а как на человека. Человека, который не захотел удерживать власть или обезопасить себя силой. Человека, который начал седеть, не достигнув тридцати лет. Человека, который был готов отдать всего себя, но защитить как можно больше невинных. Он привел нашу страну к свету, так не оставляйте его во мраке, как ненужный атавизм. Я молю, уважаемый суд и уважаемые присяжные, о справедливом вердикте.              — Можете садиться, мистер Элрик. Суд и присяжные удаляются на обсуждение дела. Заседание возобновится через полчаса.              Эдвард выдыхает. Многие люди выходят, раз до оглашения вердикта целых полчаса. Рой обращает внимание, что руки подрагивают не только у него. Элрик за трибуной был таким же, как все эти годы. Наглым, уверенным, требующим справедливости и незнающим преград. Элрик рядом с ним был уставшим, измотанным, переживающим и неуверенным.              — Хочешь есть? — первое, что спрашивает Эдвард.              — Хочу, — честно признается Рой.              Эдвард встает, но не позволяет встать Рою. Мужчина не понимает, где тот сейчас найдет еду. У Элрика, видимо, все схвачено. Он оглядывает зал суда, а затем машет рукой. Людей осталось не так много, поэтому Хавок пробирается к ним без проблем. Мужчина только ухмыляется от уха до уха, протягивая пакет.              — Уж прости, шеф, восемь часов прошло, все остыло. А так все как ты просил. Крем-суп, тыква, курица без соли, сахара, специй, масла.              Дуболом подходит к ним с криком “запрещено!”. Эдвард от этого крика мгновенно ощетинивается, но невозмутимо достает контейнер с супом и ложку, ставя их перед Роем, и только после этого поворачивается к надзирателю. Молодой человек абсолютно спокоен. И это даже немного пугает.              — Здание суда, либо учреждения содержания под стражей должны предоставлять еду подсудимым и заключенным в установленном порядке. Здесь вам не карцер, чтобы еду давали раз в сутки. Либо предоставляйте вашу еду в течении десяти минут, чтобы мой подзащитный смог поесть до оглашения приговора, либо не делай мне мозги, чтобы потом я не делал твои.              Только после того как надзиратель ушел, Рой открывает контейнер. Даже холодный суп великолепно пахнет. Он понимает, что есть что-то более питательное пока для него не рекомендуется, весь желудок посадил этой чертовой баландой. Он старается есть медленно, это сложно. Голод сводит судорогой живот. Порция еще и небольшая, но больше и нельзя. Пока он возюкает ложкой по миске, подходят и другие, ловко пересаживаются на места репортеров-зевак, решивших, что до вердикта в зале ничего интересного происходить не будет.              — Бля, Эдвард, не знал, что ты можешь так завернуть! — выкрикивает Брэда. — Язык ты себе, конечно, подвесил.              — Ты выучи все дворцовые протоколы Ксинга, еще и не так заговоришь, — отшучивается Эд.              — Рой-бой, — он слышит голос матери и резко поворачивается.              — Мадам, не знал, что вы будете здесь, — хрипло бормочет он.              Брови Эдварда медленно ползут вверх. Однако он ничего не говорит. Кажется, тот знает, кто такая мадам Кристмас. От этой мысли Мустанг морщится. Впрочем, раз Элрик ничего не сказал по этому поводу, то и он комментировать не станет. Он смотрит на женщину, которая его вырастила, и ему становится неловко перед ней. Ушел когда-то из дома, чтобы учиться алхимии, а что по итогу? Военный преступник, госизменщик и уголовник. Полный комплект.              — Мальчик мой, все будет хорошо. Я в этом уверена, — она не усмехается и не шутит, значит, волнуется за него слишком сильно.              — Спасибо, — тихо говорит он.              — Твой защитник выглядел куда лучше прокурора. И лучше, чем когда он напивался в моем баре в одиночестве, вязался в перестрелку, разбил пару бокалов и повредил барную стойку.              Хорошо, что Рой не ел, когда услышал это заявление, иначе бы точно подавился. Он переводит взгляд на Эдварда, красного, как его старый плащ. Его мать смеется, а затем он начинает смеяться вместе с ней. Господи, Элрик вечно попадает в какие-то дурацкие ситуации. Да и он сам не лучше. Он смеется, смеется и смеется. Несмотря на саднящее горло и боль в висках. Он перестает, только когда закашливается. После этого женщина продолжает:              — В любом случае, ты был хорошим защитником для моего сына.              — Рано пока благодарить. Вердикт еще не оглашен, — качает головой Эдвард.              — Ты сделал все, что мог. Теперь от тебя ничего не зависит. Кроме того, я сомневаюсь, что нашелся бы еще хоть один адвокат, который бы так отчаянно сражался. Я рада, что у моего сына такой защитник.              Почему он чувствует, будто его мать одобрила их отношения? Которых, к тому же, еще даже нет. Наверное, у него снова поднимается температура. Эдвард краснеет еще сильнее, чем пару минут назад. А мадам снова смеется. Рою уже не смешно. Он доедает суп. С мыслью, что скоро все закончится. Либо он выйдет и сможет говорить с близкими сколько душе угодно. Либо его вернут обратно в ад.              Люди потихоньку возвращаются в зал суда. Какие-то журналисты начали кричать на его мать и команду. Прежде чем он или Эдвард успевают вмешаться, мадам сама разрешает ситуацию едким вопросом “на кой черт вы вообще вставали, раз вам так нужна сенсация? Раз девять часов на заднице высидеть не можете, это ваша проблема”.              — Встать, суд идет!              Судья, а за ним и двенадцать присяжных проходят к своим местам мимо Мустанга. Глубоко беременная женщина — только сейчас понимает Рой — чем-то напоминает Фьюри. А ишваритка в форме рядовой — это та девчушка, чье изнасилование остановил Эдвард. Возможно, поэтому Элрик так цеплялся за сегодняшнее заседание? Остальные контакты тоже подвязаны?              — Приговор именем Аместриса по делу “Государство против Роя Мустанга” от двадцать третьего февраля тысяча девятьсот двадцать пятого года. Суд присяжных признает по статье уголовного кодекса двести семьдесят пять — не виновным, двести семьдесят семь — не виновным, двести семьдесят восемь — не виновным, двести семьдесят девять — не виновным, двести восемьдесят пункт четыре — не виновным, двести восемьдесят один пункт три уголовным кодексом Аместриса — не виновным, в связи со статьей тридцать восемь уголовного кодекса Аместриса. Суд постановляет обвинение по статье триста тридцать четыре пункт три внутреннего алхимического кодекса Аместриса Роя Мустанга не действительным, ввиду отсутствия состава преступления. Подсудимого немедленно освободить в зале суда.              Раздаются оглушающие аплодисменты. Эдвард поворачивается к нему со своей яркой, неподражаемой улыбкой. Рой, кажется, сейчас утонет в расплавленном золоте. Он любуется этим непостижимым человеком, который совершил невозможное. Опять. Но это Эдвард Элрик. Хотя бы раз в год он совершает что-то невозможное. Эдвард резко обнимает его с жарким шёпотом: “мы это сделали”. Рой отвечает на объятия. Они все равно не длятся слишком долго. Но от этих пары секунд ему становится еще легче. Он снова смеется, но на этот раз не истерично, а легко.              Не были бы они на людях, Рой бы его поцеловал. Но теперь у них есть все время мира. И к черту всю эту политику. Рой пока не хочет думать о том, что же будет дальше. Все, о чем он думает: он свободен. И наконец-то происходит встреча после расставания.