Цитрусовые (драббл-альбом)

Есть один известный слушок, что бродит по змеиному факультету с незапамятных времен (хоть и проблески здравого смысла мелькают также и в головах учащихся под другими цветами), как самая простая и очевиднейшая истина — Поттер пришибленный на голову, и дело здесь вовсе не в Воландеморте. Раньше Драко не единожды подтверждал подобные высказывания своими россказнями, распространяя новые байки, да и в целом радовался жизни, ведь что может быть лучше, чем вывести из себя пару-тройку гриффиндурков? Однако сейчас, когда Поттер озвучивает настолько бредовую идею — которую из! — Драко убеждается в правдивости собственных — и не только — слов. Черт, нашел же с кем связаться!  — Малфой, прекрати ты так смотреть на меня, ну! Вот что тебе не так? — и главное — он ведь взаправду ничего не понимает, не рождается в его крошечном мозгу ни мысли, — да ничего там не рождается! — что в этой идее «не так» абсолютно все. Драко продолжает стоять с непередаваемым выражением лица, сжимая в пальцах волшебную палочку. — Ты мне обещал одно желание в качестве компенсации за то, что подставил перед Снейпом, и я драил его котлы вместо того, чтобы…  — …драить меня, — малфоевская усмешка азартно расцветает на губах, а бесцеремонно прерванный Гарри закатывает глаза, улыбаясь.  — Обязательно, Малфой! Как только — так сразу, — усмехается Поттер. — Но, тем не менее, ты мне обещал, а значит — не отделаешься. Драко устало трет переносицу, пока Гарри, пользуясь подвернувшейся возможностью окончательно его разоружить, мягко оплетает его всего руками, прижимая к себе крепко-бережно. Аккуратным жестом, словно добивающим ударом в голову, вплетает горячие пальцы в белоснежные пряди, щекотливо касаясь кожи головы. И Драко, попросту размякая, едва ли не мурлычит — Гарри теплый, мягкий и до одури уютный. Но с рождения взращиваемая именитая малфоевская гордость дает о себе знать, не признавая такой быстрой капитуляции.  — Во-первых, Поттер, это было не желание, а каприз — твой каприз, между прочим. А я, к твоему сведению, не нанимался тебе слугой или этим, как его…  — Джином, — с улыбкой, ласково отвечает Гарри, глядя на это сероглазое чудо.  — Да, именно! Эти твои маггловские сказки, Поттер, уже и мне все мозги забили, — Малфой устало вздыхает, чуть мотнув головой, возвращается к истокам. — Так вот, я — не Джин. И вообще, насколько я помню, ты с меня буквально вытряс согласие своими этими… — «глупостями» — мысленно заканчивает он, невольно подмечая, что в последнее время все чаще перенимает какие-то мелочи коммуникации от крестного.  — Вот этими..? — чужие губы медленно и легко проходятся по щеке, Гарри трется носом о чужой висок, опаляя дыханием малфоевское ухо, и переходит дальше, покусывая упругий хрящик. Драко сбивается на выдохе, кислород застревает где-то глубоко в глотке, а Гарри задирает рубаху, касается обжигающими пальцами молочно-бархатной кожи. Он соскальзывает ладонями со впалого живота вверх на ребра, пересчитывая косточки вновь и вновь, плавно-нежно, заставляя окончательно разморенного в его руках Драко хрипло дышать, изредка срываясь на тихие стоны. Поттер ведет влажными губами по нервно бьющейся венке, что светится под тонкой кожей шеи, прикусывает, зализывает шершавым языком после, вынуждая Драко беспомощно откинуть голову ему на плечо. Выпустив зарумянившуюся кожу изо рта, Гарри сипло спрашивает, пряча озорную смешинку, что так и просится наружу: — Так что, м-м, согласен? Давай, Малфой, ну же, сам сказал, что это всего лишь каприз. Не давая времени опомниться, не предоставляя возможности отрезвиться от ощущений, Гарри вновь припадает к чужой шее, касаясь губами кадыка, изучая каждый дюйм его тела руками, и Драко сдается — шрамоголовый придурок имеет куда больше влияния на него, чем дозволено в принципе:  — Ладно, Поттер, — и думается ему, что Гарри, даже того не подозревая, умело вьет из него веревки, особенно, если ему это нужно. — Только, боггарт тебя раздери, не останавливайся, идиот. *** День Святого Валентина — именитый День Всех Влюбленных; день, который Малфой терпеть не может с юных лет за всю эту ванильно-розовую «магию». Все эти бантики, розово-красные сердечки, ленточки и шоколадки с дурацкими колдографиями, кричалками, открытками, и чего только ни напридуманного волшебниками, — все поперек горла. Причина такой нелюбви — это вовсе не привередливый характер (хоть и не без этого), а одно простое: «Счастье любит тишину». А от такой, как мысленно кличет про подобное действо Малфой, показухи — особенно в этот день — лишь желание вывернуться наизнанку. И было бы хорошо: и Поттер под боком, и тишина да покой, но нет же, нужно все испортить! И, пожалуй, самое ужасное в этой ситуации — он пообещал, договорился без какой-либо выгоды для себя. Драко приходит к невеселой мысли, что узнай о таком отец, то у него непременно случится инфаркт. И сейчас приходиться отдуваться, мрачно вышагивать с Золотым трио рука об руку, слушая злобное сопение Уизела и тихие охи Грейнджер. Напряженный Поттер, словно раскуроченная пружина, нервно берет Драко за руку, ловко переплетая пальцы, однако и сам Малфой не многим лучше. Тишина, будто бы осязаемая, неимоверно давит, и Драко в который раз клянет Гарри на чем свет стоит, и в противовес — плотнее переплетает пальцы. Рон на это только фыркает, чем заслуживает суровый взгляд своей подружки и недовольный прищур зеленых очей.  — Гарри, давай, пока не поздно… — Драко тихонько выдыхает куда-то ему в висок, засовывая поглубже собственную гордость.  — Нет, Драко, нет, — в ответ слышится так же тихо. Малфой недовольно отворачивается, но руку из хвата не вырывает, насуплено глядя себе под ноги. Этот и без того ужасный день безвозвратно утерян, испорчен, и наверняка войдет в историю как одно из ужаснейших событий мира, исключая войну. Или… Нет? Гарри чихает, стоит холодному ветру ласково пройтись по всей его фигуре и задержаться на оголившейся шее и мелькнувших вскользь ключицах, заставляя его съежиться, что становится ключевым моментом. В светлой голове что-то резко, по щелчку, перемыкает — есть такой маленький заскок касательно безопасности Поттера, причем в любой сфере, чьи корни берут начало задолго до судьбоносной битвы в Хогвартсе. Гарри вспоминает об этом ровно в ту секунду, когда наплевавший на всех присутствующих Малфой стягивает с себя шарф, оборачивая в несколько кругов вокруг поттеровской шеи. Быстрыми, чуть дерганными движениями Драко поправляет съехавшую мантию, поплотнее запахивает ее, укутывая Гарри. Непослушными пальцами Малфой зарывается в чужие смоляные вихры, натягивая шапку на самый лоб, и пока Рон стоит, беспомощно закрывая и открывая рот, переводя взгляд с одного на другого, не в силах подобрать слова, Гермиона понимающе глядит, приподняв уголки губ в добродушной улыбке. Черт, и как же щемит сердце от нежности, стоит только заглянуть в по-детски удивленное, враз расцветшее лицо застывшего Гарри. Такого счастливого, до сих пор до конца не привыкшего к подобным малфоевским странностям, и такого своего. И Драко смотрит в эту зеленую бездну, в эти сверкающие малахиты, ощущает, как валится в кроличью нору, летит с потрохами туда, где оказывался уже столько раз, сколько ловил на себе чужие взгляды. Тогда же, когда и сам смотрел на своего, такого домашнего Гарри, задыхаясь от подступающей к его нутру ласки, пусть он об этом в слух и под угрозой смерти не скажет - гордость. Рон Уизли поспешно отворачивается, стоит только Гарри отвести отросшую платиновою челку с глаз и наклониться, чтобы коснуться губами чужих губ. Гермиона бесшумно хватает Рона под руку и негромко шепчет ему, продолжая улыбаться:  — Пойдем, я тут хотела показать тебе одно местечко, — Рон, находясь все еще под впечатлением, что, скорее всего, станет его новой психологической травмой, безропотно кивает, позволяя увести себя куда подальше. А Гарри кутается в зеленый вязанный шарф поплотнее, думая, что прижимающийся к ему Драко — это лучший подарок на День святого Валентина за всю его жизнь.