8 минут

На самом деле тебе нравится твоя боль, ты упиваешься ею, потому что уверен в том, что заслуживаешь её. Ты дал ей имя, сам разрешил остаться. И теперь она незримым спутником следует за тобой по пятам, являя своё лицо во снах.

Юнги заворочался под одеялом, переворачиваясь на другой бок. Что-то выдернуло его из крепкого сна, какой-то звук, громкий стон или вскрик. Что-то неприятное, будто бы то был кошмарный сон, который он уже не мог вспомнить. Не открывая глаз, он прислушался к ночной тишине. «Показалось», — подумал он, чувствуя, что снова теряет ощущение реальности, проваливаясь обратно в сон. Как вдруг в темноте раздался громкий, пронзительный крик, пробирающий до самых костей. Распахнув глаза, Юнги вскочил, путаясь ногами в одеяле. На ощупь отыскав дверную ручку, он распахнул дверь, влетая в соседнюю комнату. Глаза, ещё не успевшие привыкнуть к темноте, не позволили ему вовремя сориентироваться, он бросился вперёд, но не успел. Чимин, отчаянно цепляющийся за самого себя, протяжно простонав, с грохотом свалился с кровати на пол. Содрогаясь всем телом, словно охваченный эпилептическим приступом, он хрипло вскрикивал на вдохе и со стоном выдыхал. — Чимин? — позвал его Мин, хватая за плечи. — Чимин? — повторил он, насильно приподнимая его. — Что с тобой, Чимин? Юнги дотянулся рукой до прикроватной тумбочки и, нашарив провод, щелкнул выключателем. Пак повернулся на свет, с трудом фокусируя взгляд на светильнике, и, зажав себе рот руками, прислонился спиной к кровати. — Чимин?! — вновь позвал его Мин. — Очнись же, это был просто кошмар. Что с тобой? Чимин не отзывался, он застыл, уставившись на светильник широко распахнутыми глазами, совсем не реагируя на Юнги. Лицо его побледнело, взмокшие от пота волосы прилипли ко лбу, а зрачки были размером с монету. Пак часто и глубоко дышал, крупно дрожа и постанывая в плотно прижатые ладони. Мин замешкался, не зная, стоит ли ему насильно выводить его из этого ступора, или тем самым он лишь навредит ему: вдруг тот страдает чем-то вроде лунатизма, ведь его сознание было определённо где-то не здесь. — Эй, — почти шёпотом произнёс Юнги, заскользив ладонями по Чиминовым предплечьям, — Приди же в себя. Пак не пошевелился, но дыхание его стало чуть тише, ещё через несколько длинных минут его тело, наконец, перестало биться в конвульсиях, и он медленно опустил руки, убирая их с губ. Чимин положил ладонь на грудь и, словно что-то потеряв, заводил ей туда-сюда, заторможенно переводя глаза на Юнги и встречаясь с ним взглядом. Рука его безвольно упала с груди на колени, а застывшее лицо исказила гримаса боли. Кончики его ресниц дрогнули, и вмиг выступившие слёзы крупными каплями покатились по бледному лицу. Кусая пересохшие губы, Чимин склонился вперёд, заскулив, как побитый щенок. Он хотел упасть на пол, но Юнги, чьи руки по-прежнему были на его предплечьях, предвидя это намерение, одним сильным, но осторожным движением прижал его к себе. — Тише, тише… — попытался он успокоить его всхлипывания. — Юн, пожалуйста, помоги мне… — хриплым голосом произнёс он. — Я не хочу… Я не хочу никаких желаний, не хочу никаких встреч… Убей меня… Убей меня, Юн, я прошу тебя, я хочу умереть, хочу перестать чувство… — Чимин с воем разрыдался, не сумев договорить, так и норовя выскользнуть из рук на пол. Раскатистый плач Пака разносился по всему дому, нарушая ночную тишину. Юнги совсем растерялся, он не умел утешать и лишь прижимал его интуитивно к своей груди всё крепче и крепче. — Завтра, Чимин, мы поедем к твоему отцу завтра, я достал его адрес, просто не хотел говорить до утра. Один день, всего один день, хорошо? — с трудом проговорил Мин, со стоном выдохнув. Пак перестал рыдать в голос, но продолжал громко всхлипывать, подобно наплакавшемуся ребёнку. Он всё ещё немного подрагивал и часто прерывисто вздыхал, словно ему не хватало воздуха. — Да что с тобой не так? — тяжело выдохнул Юнги, погладив ладонью Чимина по спине, заключая его в неожиданные даже для самого себя крепкие объятия. Пак резко затих, прижавшись лбом к груди Мина. Тонкая ткань футболки совсем не скрывала жар его тела, и Чимина вдруг пробил озноб от этого тепла, исходящего от горячей кожи и от этой внезапной близости. Он прикрыл глаза, слушая, как бьётся сердце Юнги. Оно стучало так громко и так быстро и говорило совсем о другом, нежели спокойное лицо. Пак несмело обхватил руками поясницу Мина, обнимая его в ответ, и, пальцами вцепившись в его футболку, тихо произнёс, не поднимая головы: — Юн, я сделал что-то ужасное. — Что ты сделал? — спросил Юнги, но Чимин никак не решался продолжить. — Что ты сделал, Чимин? — Я… — Пак сильнее схватился за Мина. — Я убил свою мать. — закончил он, тяжело выдохнув. Юнги почувствовал, как Чимин сжался, готовясь быть оттолкнутым, и как зашевелились его пальцы, комкая его футболку. Мину понадобилось несколько секунд, чтобы осознать истинный смысл произнесённых Чимином слов. Он сказал: «Я убил», не «Я виноват в её смерти» или «Она умерла из-за меня», а четкое и ясное — «Я убил». — Расскажешь мне, как это случилось? — спросил Юнги, стараясь звучать как можно спокойнее. — Я не выдержал, — дрожащим голосом проговорил Чимин. — Я старался изо всех сил, но однажды не выдержал. Она… она вытворяла ужасные вещи. — С тобой? — шепотом спросил Мин, вновь затихшего Пака. — Да, — тихо ответил Чимин, — и с собой тоже. Я всегда знал, что моя мать больна, потому что с детства видел, как она принимает таблетки, но не знал, чем. Пока она не взяла меня с собой к врачу — тогда я впервые услышал название её болезни. Параноидальная шизофрения, — он замолчал, дыхание его снова стало прерывистым, а плечи начали подёргиваться. — Я не справлялся с ней, — сквозь слёзы проговорил Пак. — И никто не мог мне помочь. Никто не мог мне помочь, Юн. Она была недостаточно больна, чтобы закрыть её в больнице, и недостаточно здорова, чтобы кто-то из родных захотел о ней позаботиться. Моя мать причиняла мне боль, и я её возненавидел. Знаешь, ненависть к тому, кто делает тебе больно, немного облегчает страдания, но она так опустошает… Юнги неосознанно сильнее сжал кольцо рук, будто бы это могло помочь Чимину сдержать слёзы. — Ничего больше не радовало меня, мне казалось, что я уже родился несчастным. Я не могу припомнить ни одного мгновения, когда был по-настоящему счастлив, в моей памяти остались лишь скандалы, драки и истерики, а после того, как ушёл отец — безденежье, бесконечные унижения и боль. Может быть, в моей жизни и было несколько счастливых дней, только вот я их даже не запомнил, — Чимин замолчал, Юнги чувствовал, как он напрягается от неприятных воспоминаний, а его пальцы то нервно комкали ему футболку, то принимались разглаживать измятую ткань. — Она бредила, говорила, что задыхается, что ей нечем дышать и вечно распахивала все окна. Я вбил в них гвозди, чтобы она не делала этого, — вновь заговорил он всё тем же тихим хриплым голосом. — Однажды, когда я вернулся, повсюду было битое стекло. Мама что-то говорила мне, кричала, а я просто смотрел на неё, смотрел, как кривятся её губы, и ничего не слышал. Пока она не схватила меня за волосы и не потащила за собой на кухню. Мне было всего четырнадцать, и я здорово напугался, когда она приставила мне к лицу осколок стекла со словами: «Я сделаю твоё уродливое лицо ещё уродливей, Чимини». Я закричал, чувствуя, как царапается кожа, и она вдруг остановилась, выпустив мои волосы. Мне было страшно открыть глаза, но когда я это сделал, то увидел её в слезах. Она хотела дотронуться до меня, но я оттолкнул её. Тогда я сказал ей: «Ты достала меня, я тебя ненавижу. Я хочу, чтобы ты умерла». В тот момент, когда я говорил это, её взгляд был таким ясным, мама давно так не смотрела на меня. Она спросила: «Это сделает тебя счастливым, Чимини? Это действительно то, чего ты хочешь?», и я ответил… — Пак со стоном выдохнул, с трудом сглатывая больной ком. Он никак не мог продолжить, слова застревали где-то в горле, — Я ответил: «Да, я хочу, чтобы ты исчезла», — выдавил он из себя наконец. — Она вложила мне в ладонь осколок стекла и поднесла её к горлу. Я чувствовал, как она сжимает мою руку своей, видел как из пореза на её шее потекла кровь, но продолжал молча смотреть ей в глаза, а она смотрела на меня и давила мне на руку всё сильнее. Мне хотелось кричать, я вопил, но мой вопль был слышен лишь мне одному, потому что я не мог произнести вслух ни звука. — Чимин чуть отпрянул, отрываясь от груди Юнги. — Я не выдержал, Юн, — продолжил он, по-прежнему не поднимая головы. — Я поддался ей, закрыл глаза и перестал сопротивляться. Я выдернул свою руку из её руки только после того, как мне в лицо брызнула тёплая кровь. Пак, выпустив футболку Мина, отпрянул, медленно открывая на коленях сжатую в кулак правую ладонь. Теперь Юнги знал, откуда на ней этот кривой, уродливый рубец, пересекающий её от края до края. — Знаешь, что ещё ужаснее, Юн? — спросил Чимин, снова сжимая пальцы в кулак, и несмело поднял голову, посмотрев на Мина. — Моя мать была жива, лежала на полу, истекала кровью и хрипела, а я смотрел на неё и не мог пошевелиться. Я слышал, как она сказала «помоги», потом ещё раз… Она произнесла это четыре раза. Четыре раза, Юн. Я всё понимал, всё чувствовал, я ощущал, как стягивает лицо высыхающая кровь, но оставался неподвижным. Моё тело словно больше не принадлежало мне. Диссоциативный ступор — так позже назвал моё состояние врач, — Пак закрыл глаза ладонью, опуская лицо и прячась за волосами. — Если бы этого не случилось со мной, я мог бы спасти её. Стекло оказалось недостаточно острым, чтобы нанести глубокий порез. Она могла выжить, вызови я скорую помощь чуть раньше. Чимин прижался спиной к кровати, боясь поднять на Юнги глаза. Он сидел на полу, пряча взгляд подобно провинившемуся ребёнку. Мину хотелось бы что-то сказать, но он никак не мог собрать мысли воедино. История Чимина была способна сломать кости даже там, где их нет — недостаточно сказать просто «мне жаль» или «это ужасно», ни одно утешительное слово не поможет, когда искалечена жизнь. Юнги сглотнул горечь, что оскоминой застряла в горле, норовя вырваться наружу солёной влагой. Ещё никогда прежде он не чувствовал такого сострадания. Сострадания, слишком тесно граничащего с собственными муками. Он сам не понимал, отчего от одного лишь взгляда заплаканных глаз становится дурно и тошно и ноет где-то под левой лопаткой. Ему хотелось прижать Чимина к плечу, заключить в крепкие объятия и держать, пропитываясь его печалью до тех самых пор, пока она не исчезнет. Но он лишь положил свою ладонь поверх его ладони и тихо сказал: — Завтра всё закончится. Пак осмелился поднять на него взгляд, и Мин зачем-то заправил ему за ухо спавшую на глаза прядь волос, немного задерживая своё касание, будто бы тот должен был исчезнуть прямо сейчас. Пак смотрел на него, не моргая. Юнги убрал свою ладонь и медленно встал, упираясь руками в затёкшие колени. Сейчас он должен был оставить его. Уйти без слов, без прикосновений, без взглядов. Задушить в себе это сострадание и закрыть за собой дверь. Уйти, не оборачиваясь, потому что если обернётся, то точно вернётся, а вернуться — значит разорвать себе сердце на куски. Когда утром Юнги спустился на кухню, Чимин уже был там, а остывший в стакане чай, покрывшийся тонкой, хрупкой пленкой, означал, что он там уже давно. Увидев Мина, он заметно напрягся и, только после того, как тот сел напротив, заговорил: — Прости меня за вчерашнее. Знаешь, эта внезапная искренность с моей стороны была лишней. Мне неловко, я потерял над собой контроль, а тебе пришлось всё это слушать… — Я ведь сам тебя об этом спросил, — прервал его Юнги. — Так что всё нормально, — он несколько раз кивнул в подтверждение своим словам. — Мне так жаль, Юн. Дома, когда мне снились кошмары, я мог контролировать своё пробуждение, со мной давно такого не случалось. Наверно, я неслабо напугал тебя? — он боязливо взглянул на Мина. — Честно признаться, когда ты застыл и совсем на меня не реагировал — было жутковато, особенно если учесть, что перед этим ты бился в судорогах словно эпилептик. Почему это происходит с тобой? Это из-за страха? Или ты болен? — У меня расстройство сна, — вздохнул Чимин. — Я мучаюсь от ночных кошмаров уже очень давно. Таблетки всегда помогали слабо, да и постоянно сидеть на них невозможно. Мне пришлось пройти кучу исследований, чтобы узнать, что у меня нет никаких неврологических заболеваний, и эпилепсией я тоже не страдаю. Врачи сошлись на мнении, что мои проблемы имеют психосоматическую природу, или же, возможно, дело в кислороде. Когда я пугаюсь во сне, то начинаю слишком часто дышать, из-за этого моя кровь и головной мозг перенасыщаются кислородом. Сам по себе чистый кислород опасен — это ядовитый газ, когда его концентрация в организме повышается, с человеком могут происходить очень странные вещи. Эта судорожная тряска и коматозное состояние — скорее всего не что иное, как реакция моего головного мозга на воздействие кислорода. — И что, с этим ничего нельзя сделать? — спросил Мин, отхлебнув из кружки Чимина, и поморщился — чай был слишком крепким и горьким. — Нужно дышать в одноразовые бумажные пакетики, это поможет быстрее восстановить баланс углекислого газа и успокоить дыхание, — ответил Пак, решительно поднимаясь из-за стола, и выжидающе посмотрел на Юнги. — Сколько времени тебе нужно на сборы? — спросил Мин, без слов понимая, чего от него ждёт Чимин. — Я готов. — Поедешь так? — Юнги коснулся своего лица пальцем в том же месте, где у Пака был синяк, что, уже заживая, превратился в жёлто-зелёное растекшееся пятно. — Плевать, что я теперь могу сделать?! — развёл руки в стороны Чимин. — Иди за мной, — вздохнул Мин, закатывая глаза, и быстрым шагом направился в ванную. Немного поискав что-то в шкафчиках, он достал с одной из полок тюбик с тональным кремом и протянул его Паку. Тот покрутил его в руках и неодобрительно взглянул на Юнги. — Отлично маскирует синяки, — поспешил заверить его Мин. — И даже похуже, чем твой. — Да ты издеваешься… — протянул в ответ Чимин. — Посмотри на себя и посмотри на меня, — он повернулся к зеркалу, где отражались они оба, Юнги тоже посмотрел в отражение вслед за ним. — Твоя кожа очень светлая, не такая, как моя, видишь, как мы отличаемся? — проговорил он, демонстративно сближаясь лицом к лицу с Мином. — У меня на морде будет белое пятно. — Вижу, — ответил Юнги, вдруг подумав, что их совместное отражение, подобно фотокарточке, навсегда останется в его памяти. — Но уж лучше белое, чем зелёное. Его довод прозвучал весьма убедительно, и Пак всё же, выдавив каплю крема себе на подушечку пальца, принялся размазывать её под глазом. — Да нифига, — разочаровано вздохнул он. — Ничего не выходит. — Дай сюда, — Юнги вырвал тюбик у него из руки. — Развернись. Он грубо дёрнул Чимина за плечо, одновременно прижимая спиной к раковине. Но несмотря на эту внешнюю грубость руки его были нежными и так осторожно касались лица Чимина, будто пытались погладить некое очень-очень пугливое существо. — И всё же, кто тебе так заехал? — сосредоточенно нанося тональный крем, проговорил Юнги. — Первое правило бойцовского клуба — не рассказывать о бойцовском клубе, — улыбнулся Пак. Мин остановился на мгновение, вспоминая их вторую встречу в маленькой квартирке, пропитанной отчаянием и сигаретным дымом, где рука его, впервые в жизни, дрогнула. — Ну да, как я мог забыть, — улыбнулся он в ответ, потому что нельзя было этого не сделать, смотря на улыбку Чимина. — Мой любовник ударил меня, — внезапно признался Пак спустя несколько секунд. — Он тебя бил? — Нет. Никогда прежде он не трогал меня. Просто, знаешь, у меня иногда такой поганый язык… Я не смог сдержать свой словесный понос, за это и получил в нос. — Это его не оправдывает, но ты говоришь так, будто считаешь иначе. Чимин лишь пожал плечами, потому что ни Сувон, ни его поступок уже больше не занимали его мысли. Единственное, о чем он сейчас думал — был Юнги, лицо которого было так близко, что Пак мог разглядеть каждую его мельчайшую черточку: радужку глаз, что блестели мягким лучистым светом, кончики ресниц, посветлевшие от проходящего сквозь них света, и малинового цвета губы, приподнятые уголки которых время от времени подрагивали. — Вот и всё, и совсем ничего не заметно, — сказал Юнги, но Чимин не шелохнулся. — Что-то не так? — неуверенно спросил он, замечая, что Пак смотрит на него словно заворожённый, и глаза его становятся влажными. Неожиданно Чимин протянул руку, едва ощутимо дотрагиваясь кончиками пальцев до шеи Юнги и, подавшись вперёд, коснулся своими губами его губ. Коснулся и тут же отстранился, испуганно посмотрев на застывшего Мина. — Прости, — одернув руку, произнёс он. — Прости, Юн. Ударь меня, если хочешь, — с отчаянием проговорил Пак. — Но это невыносимо тяжело — отказывать себе в желаемом, когда ты так близок к смерти. Юнги оставался неподвижным. Чимин не мог понять, злится он или нет, смотря на его задумчивое и одновременно взволнованное лицо. — Тогда я хочу, — словно очнувшись, сказал Мин и секунду помедлил, прежде чем продолжить. — Чтобы ты поцеловал меня по-настоящему, — он на ощупь взял Чиминову ладонь, возвращая её к своей шее, и тихо добавил. — Поцелуй меня так, как бы тебе действительно того хотелось. Чимин улыбнулся, приняв его слова за шутку, но улыбка медленно сползла с его лица, когда Юнги взглянул уверенно прямо в глаза, положив свои руки ему на плечи. — Ты не должен исполнять каждое моё желание, — почему-то шёпотом сказал Пак. — Знаю, — согласился Мин, крепче сжимая чужие плечи. Чимин, не отводя от него взгляда, пошевелил пальцами, робко дотрагиваясь до горячей кожи, зная, что должен оттолкнуть. Но ему вдруг показалось, что Юнги смотрит на него с какой-то особой тёплой нежностью, смотрит так, как никто ещё до него не смотрел, и касается его плеч с такой лаской, какую он прежде не знал. Пак медленно скользнул руками по шее Мина, беря его лицо в ладони, и, не выдержав, прижался к нему всем телом, чувствуя, как рушится между ними первая стена, пылью взметая в воздух. Он закрыл глаза, тяжело задышав, и легонько дотронулся до его лба своим, но тут же отстранился и, немного помедлив, коснулся мягких губ. Чимин целовал медленно, чувственно, он совсем не стремился углубить поцелуй, и Юнги отвечал ему так же нежно, но руки его переместились с плеч на спину и теперь сжимали Пака так сильно, что становилось тяжело дышать. Чимин ощутил, как дрожь пробежала по телу Мина, когда он, разжав зубы, всё же позволил их языкам встретиться, и тут же неожиданно осознал — Юнги больше не позволяет себя целовать, он — целует. Вбирает его губы снова и снова, затягивая во влажный поцелуй, полностью переняв инициативу на себя, кутает в тёплые объятия, целует с желанием, целует с чувством, он целует его так, как целуют любимых. Эта мысль мгновенно отрезвила Чимина, словно по щелчку приводя в себя, и он резко отстранился, отрываясь от горячих губ. — Хватит… — запыхавшись, прошептал он, обессиленно опуская голову Юнги на плечо. — Чимин, прости, я… — Нет, — перебил его Пак, поднимая взгляд. — Не извиняйся, только не извиняйся, — проговорил он, отступая на шаг назад. — Это был лучший поцелуй в моей жизни, но не потому что последний, а потому что ты сам — лучшее, что случалось со мной, — выступившие слёзы отчаянно искали выход в уголках его глаз, он промокнул их тыльной стороной ладони, пятясь к двери. — Ты… Ты мои восемь минут, Юн, мои долгие восемь минут перед концом. Юнги стиснул зубы, смотря в блестящие холодным светом глаза. Непросто слышать такое от человека, у которого ты должен забрать жизнь в обмен на свою свободу. Его поражало, как Чимин был спокоен и пугающе смиренен в своём несчастье, в то время как он сам тонул в мешанине собственных совсем не свойственных ему чувств от одной лишь мысли, что сейчас Пак выйдет вместе с ним и, не колеблясь ни секунды, сядет в его машину, чтобы отправиться в свою последнюю поездку. Поездку, из которой уже не вернётся обратно живым.