Катехизис революционера.

Оставил милого Эркеля как есть наедине с его думами и направился прямиком в Скворешники — к проклятому Ставрогину. Что же я, как дитя малое… Как Эркель! Без Ставрогина ни шагу, а ведь ему всё равно. Немного потерпеть, Шатова убить да уехать. Куда? Не знаю. Может, в такой же захолустный городок. А может и обратно — в Швейцарию. Главное, что от Ставрогина подальше, едва он исполнит то, что я ему предначертал. Ставрогин — опасный человек. Под его чары попадают абсолютно все: его многоуважаемая матушка, Лизавета Николаевна, Кириллов, Шатов, Дашенька… Даже я. Только Марья Тимофеевна видела его, хоть и смутно. А теперь ещё и Эркель… Офицер видел его мельком, да и слышал только часть нашего с ним разговора, но по его задумчивости сегодня было понятно, что он уже под чарами. Николай Всеволодович мог одним взглядом приковать к себе, уж я-то знаю, а милый Эркель наивен, как дитя, ему оказалось достаточно постоять рядом со Ставрогиным. Не могу отрицать, что сам не питаю к Николаю Всеволодовичу необъяснимых чувств, тяги, но я готов отказаться от него, едва он перестанет быть мне надобен, а покуда это даже хорошо — подделывать чувства тяжело, а Ставрогин проницателен, так что моё искреннее обожание, если не сказать любовь, ему известны. Я уверен, что этот самодовольный честолюбец тому рад, хоть и выказывает к моей персоне полное отвращение — я тешу его эго. Какой король не имеет при себе шута? Ставрогин сейчас — мой король, а я его червяк, шут, которого он может и приласкать, и палкой ударить. Спешу к нему и гадаю, в каком настроении мой король, моё солнце, мой идол сегодня. Захожу тихо к нему, постучавшись (с его любезною матушкой уже успел обменяться льстивыми фразами — червяк отлично пролезает в сердце), гляжу на него; он стоит у окна, спиною ко мне, молчит, но (чувствую!) знает, что я здесь, хоть и пришёл я бесшумно. Он ещё стоит с несколько минут, и только после этого удостаивает меня своим вниманием. — Вы? — Я. Разве вы кого-то другого ждали? Он не отвечает. Всякий раз я пред ним робею, и ненавижу себя за то. Делаю шаг ближе и немного смелею. Уж хочу подойти к столу, чтобы рассмотреть, чем это мой идол занимается, как вдруг Ставрогин манит рукою к себе. Повинуюсь. — Зачем вы пришли, Верховенский? На моём лице играет обычная глуповато-хитрая улыбка, а внутри пожар, пуще чем на фабрике. — Слыхал, вы снова заперлись. Ни с кем не виделись уж два дня как, вот и решил заглянуть, не захворали ли… Ставрогин поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза. Вновь робею, а он словно знает это. — Заботитесь? — Как есть забочусь, Николай Всеволодович. — спешно угодливо кланяюсь. — А вы опять немногословны… Опечалены чем? Ставрогин молчит. Тогда я принимаюсь ходить по комнате, по-хозяйски дотрагиваясь до вещей — знаю, что он не против — и пересказывать городские сплетни, чтобы хоть как-то разговорить его. Всё хожу, хожу, а он молчит и стоит у окна, глядит куда-то… Я всё говорю, а на деле кричать хочется. У вас уже я есть, Даша, Алексей, даже Шатов — и тот ваш, так оставьте милого Эркеля, не смотрите на него, оставьте! Я растерян, как будто я и не революционер вовсе. Растерян оттого, что люблю идола, оттого, что хочу защитить мальчишку, но сам не знаю, зачем. Хорошо — любить идола, плохо — любить Ставрогина, а я только теперь и понял, что это одно и то же. — Верховенский, подите ко мне. Повинуюсь. Стою перед ним, лицом к лицу и не смею отвести взгляд, хоть и знаю — нельзя смотреть на солнце, ослепнуть недолго. Ставрогин именно что солнце — на него не смотришь и видишь все его грехи, а как подымешь взгляд — пропал, ослеп. И ведь я знаю это лучше всех, а взгляд отвести всё равно не могу. — Зачем пришли, отвечайте. — Я ответил. Палка упирается мне в солнечное сплетение. И как она так быстро оказалась в его руках?.. — Отвечайте правду, Верховенский. — Я правду и ответил — справиться о вашем самочувствии… Сильный удар заставляет меня пошатнуться и задохнуться. В глазах на несколько секунд становится темно. — Я сказал — отвечайте правду. Голос Ставрогина холоден. Он приказывает — как и всегда. Я отшатываюсь, будто пелена с глаз сошла. Хочу съязвить, но не могу. — Сегодня вечером наши собираются у Виргинского. У него именины. Вам положено быть. Стремительно отхожу к двери и только на пороге бросаю резкое: — Лиза, говорят, совсем плоха. До завтрашнего утра не проживёт. И бегу прочь оттуда, пока Ставрогин-паук не утянул обратно. Удивительное явление: я знаю, что Ставрогин мне надобен, и пользуюсь им как хочу, но создаётся иногда (вот как сейчас) впечатление, что я и вправду его раб. Может статься, мы друг друга рабы? Дел невпроворот. Тотчас, всё ещё мелко перевозбуждённо подрагивая, спешу к губернатору, от него — к Кармазинову, а после к Кириллову — напомнить об уговоре. Времени совсем уж нет, а за меня это никто не сделает. И если с первыми двумя разговор прошёл так, как я планировал, то насчёт Кириллова у меня было скверное предчувствие, которое я, как ни старался, заглушить не мог. Зашёл тихо в его квартиру и остановился на пороге, засмотревшись. Удивительный человек — Кириллов. Вроде уж три года как решил себя сам убить, а всё стоит тут, с мячиком играется. И нет в нём трусости или малодушия, но медлит, а отчего — не понять никому. — Славный мяч. Кириллов выпрямляется, глядит на меня удивлённо как-то и отвечает: — Для здоровья… Укрепляет спину. Ставрогин подарил… Ах, Ставрогин, значит… Цепкий паук, умный, вплетает в свои сети осторожно, нитка за ниткою, приковывает сердца людей к себе — экий бес. Именно таков, какого надо. Глядишь, мячик подарил, а сколько верности щенячьей в глазах Алексея промелькнуло (неужели и я так?)! — Садитесь. Чай остыл, правда… — Ничего, я на минуту. — рассматриваю Кириллова, чуть склонив голову. Ну никак не могу избавиться от этой премерзкой раболепской привычки. — Напомнить об уговоре. Приближается «в некотором смысле» наш срок-с. — Какой уговор? — Как какой уговор? Тут я не на шутку перепугался. Потерять Кириллова сейчас знаменовало бы крах всего, а я этого допустить не мог, ей-богу не мог, уж слишком далеко зашёл. — Это не уговор и не обязанность, я ничем не вязал себя, на всё была и есть одна моя воля. Я терпеливо выдыхаю. Честное слово, эти человеко-нечеловеки и кретино-недореволюционеры доведут меня до помешательства, иначе как с ними ещё разговаривать, с вольнодумцами проклятыми? — Пусть так, пусть так, хочу лишь быть уверен, что воля ваша остаётся неизменна. Но вспомните, что вы обязались, когда будете сочинять предсмертное письмо, то не иначе как вместе со мной. Я как мог старался быть любезен — с безумцами, знаете, особенно с безумцами, которые вам стратегически важны, нужно поласковее, хоть нутро моё уже горело и зудело от раздражения и злости. Впрочем, уж не помню, когда в последний раз был покоен (хотя, возможно, милый Эркель меня вовсе не раздражал, но поговорить с ним наедине удавалось нечасто. В любом случае, я благодарен ему за то, что я до сих пор не сорвался — нервы, знаете, у меня очень неустойчивые, особенно при таких-то обстоятельствах). — Я не обязался, а согласился, потому что мне всё равно. Ещё долго я мучительно пытался убедиться, что опасаться нечего, и что Кириллов спустит курок, когда нужно. Только ревизором на сегодняшнем собрании наших быть отказался… Но это дело поправимое. — На что вам Эркель, Верховенский? Поворачиваюсь к Алексею с улыбкою, отставляя его совместную фотографию с Шатовым — ту, что была сделана в Америке. — Как на что? На дело. — Он ведь не в «пятёрке». Оставьте юношу, Верховенский, из-за вашей канители уже один студент жизнь свою оборвал, вся «пятёрка» под ударом, на что вам теперь Эркель? Молчу в ответ, только улыбаюсь. Пусть думает, что у меня на Эркеля собственные планы, нечего ему (да кому угодно) знать, что я сам не ведаю, на что мне Эркель. Он правда очень молод… Сколько ему? Хоть двадцать второй год ему пошёл или он того младше? Эркеля мне жаль. Нет, не то слово. Революционеру ничего и никого не жаль, но Эркель вызывает очень странное неопределённое чувство, именно из-за этого моего чувства — будь трижды проклят «Катехизис» — я не позволил офицеру быть частью «пятёрки». Он мне теперь ближе всех, ближе даже Ставрогина, потому что Ставрогин — солнце и идол, гордый, как бог, ничего для себя не ищущий, без души и страдания, кроме как лицемерного, а Эркель — мятежная преданная душа. Ставрогин — именно таков, какого надо, а Эркель — именно таков, каков есть, и в этом сила и прелесть его. — Этот у вас? — кошусь на дверь, вспоминая о Федьке Каторжном. — У меня. — Это хорошо. Я скоро его выведу, не беспокойтесь. — А я и не беспокоюсь. Он только ночует. Я ему ночью Апокалипсис читал, и чай. Очень слушал; даже очень, всю ночь. — А, черт, да вы его в христианскую веру обратите! — Он и так христианской веры. Не беспокойтесь, зарежет. А кого вы хотите зарезать? Если бы не мог я так искусно скрывать свои мысли и чувства, то что бы со мной было? Страшно даже подумать. — Знаете, а подарите-ка мне ваш мяч, к чему он вам теперь? Я заплачу. Кириллов взглянул на мяч, будто решаясь — ну конечно, подарок Ставрогина, как же — а после улыбнулся так ласково: — Возьмите так, — и кинул его мне в руки. С Шатовым разговор короткий. Пусть думает, что Общество его отпускает, меньше хлопот — жалко только, что отвлечь его нечем. Отвлечь… Есть одна идея, жаль трудновыполнимая, а я не всемогущ, но все средства хороши. Говорю ему, что собираемся сегодня вечером у Виргинского-именинника и там обсудим, как Шатову сдать печатный станок. Расчет, конечно, вовсе не на это… Перед тем, как вернуться за Ставрогиным, иду к Эркелю и нахожу его там, где оставил утром — послушное милое дитя. Он читает, сидя за столом против окна, но я вижу его сбоку: голова наклонена, губы беззвучно шевелятся. Юноша то и дело поправляет спадающие на лоб белокурые пряди, пока глаза непрерывно бегут по строчкам. Даже в чтении видна его натура; он страстен и пытлив, ничто не остановит его пред его целью, какая бы цель эта ни была: мировая революция или домучать томик очередного марксиста, выкрикивающего лозунги под видом философского трактата. Эркель вдруг вздрагивает, очевидно заметив меня боковым зрением, оборачивается ко мне, обратив свои голубые стеклянные глаза на меня. Взгляд такой доверчивый, щенячий, но это меня не раздражает: напротив. Быть может, я просто устал быть вечным шутом, вечным слугой, пусть и поддельным. — Милый Эркель… Начинаю и замолкаю, задумавшись. Почему я обращаюсь к нему именно так? К нему — только так и никак иначе, к другим — совсем не так. Странная дифференциация… Но пусть так. Он, кажется, не особо и против. — Милый Эркель, на сегодняшнем собрании наших вы снова мой тайный ревизор.

У каждого товарища должно быть под рукою несколько революционеров второго и третьего разрядов, то есть не совсем посвященных. На них он должен смотреть, как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение. Он должен экономически тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу. На себя он смотрит, как на капитал, обреченный на трату для торжества революционного дела. Только как на такой капитал, которым он сам и один, без согласия всего товарищества вполне посвященных, распоряжаться не может.